ortada

Фадиме в моменте даже ничего не поняла. Только почувствовала цепкий хват на руке и как её резко откинуло куда-то в сторону, за спину Исо, а потом и вовсе, после мягкого, как сквозь слой ваты, удара — опрокинуло на бок. Почувствовала намного раньше, чем услышала выстрелы и крики, чем её накрыло тяжестью тела. Тела Исо, который потянув за собой скатерть, упал к её ногам. Фадиме не поняла и после. Разглядывала красные отпечатки свершившегося пира и мира на своём свадебном платье, посматривала на неподвижные, словно увязшие в бесконечности времени, стрелки больничных часов и всё комкала в руках салфетку, которую прижимала к боку Исо в машине скорой, — уже высохшую и страшно, безжизненно потускневшую. Тянула в разные стороны, сжимала в кулаках и разворачивала вновь, внимательно вглядываясь. Словно между полос и расплывшихся краями пятен проявились и причины, по которым многолетний, вековой круговорот смертей перед угрозой принудительной остановки, затянул в себя, напоследок, ещё одну жертву. Исо тогда этому только улыбнулся — рвано, но как-то понимающе. Фадиме запомнила и эту улыбку, и его голубые-голубые глаза, неразборчивый шёпот и то, как он растёкся алой кровью под её руками. Фадиме до сих пор чувствовала это смертельное липкое тепло на коже. Как чувствовала присутствие брата, его пиджак на своих плечах, свою голову приложенную к его плечу и удушающий захват одиночества. Снова. Вокруг сновали люди, фоном звучали ободряющие слова, но по-настоящему во всём этом Фадиме была одна. Только она, абсолютно беспомощная, и обступающее со всех сторон знакомое чувство безвозвратной, невосполнимой потери. А ведь она ещё даже не обрела. Фадиме беззвучно расплакалась.

***

— А я вам ещё раз повторяю, — звучный голос медсестры был слышен ещё на подступах к больнице, — если вы сейчас же не успокоитесь, я вас выпровожу. Всех! — впрочем, как и возмущённые вопли Зарифе, перед новоиспечёнными родственниками. Все они, — сонные, недоумевающие, скучающие и очень по-разному озабоченные, — толпились в холле, сдерживаемые лишь одной суровой дежурной медсестрой, которую мать пациента отчаянно пыталась взять приступом истерики. Потому что пускать к Исо никого не желали. — Да, этих убийц давно надо гнать отсюда! — Зарифе запальчиво ткнула пальцем куда-то в сторону Адиля, спокойно сидевшего на скамеечке у стены вместе с Эсме. Элени, до того дремавшая, тесно прижавшись к другому его боку, вздрогнула просыпаясь от крика. — Мама, что ты говоришь? — Оруч схватил мать повыше локтя, пытаясь оттянуть в сторону, подальше от возможных жертв возможного самосуда. — Они погубили моего мальчика. — Да это ещё кто кого погубил!.. Да если бы… — Адиль попытался было встать и добавить что-то ещё более ёмкое и неприятное, на полную ввязываясь в скандал, но Эсме потянула его за рукав, обрывая на полуслове и удерживая на месте. — Мама, мам, успокойся, — Зарифе поддалась и развернулась к сыну. — Сынок, дай мне пистолет, — она требовательно вцепилась в лацканы его пальто, — я их застрелю. Нет, я лучше сама застрелюсь! — Мам… — Так, всё, на улицу все, — почти безграничное терпение медсестры истончалось с каждой секундой, приближающей её дежурство к концу. — Или я вызываю полицию! — то ли нажим в голосе, то ли угроза подействовали и все наконец вышли. В холле остались только долгожданная тишина раннего утра и притаившаяся рядом с огромным цветочным горшком Фадиме. Молчаливая и незаметная, она подоспела к самому концу этой некрасивой драмы. Наблюдала за всеми и думала только о том, как удачно Ширин, — её Ширин, нашедшая слова утешения, хотя нуждалась в них не меньше, и так трепетно обнимавшая Фадиме на заднем сидении машины, хотя это Фадиме вызвалась проводить её домой, в Фортуну, — как-то убедила врача отпустить её из больницы и не слышала всего этого. Ею спроектированный и построенный хрупкий мир, казалось, никто и не пытался сохранить: всем не терпелось продолжить привычную кровавую эстафету. От такого сильного удара в самое сердце, гораздо серьёзнее того, что случился на свадьбе, ни один кардиолог не помог бы оправиться. — А вы к кому? — грозная медсестра переключилась на оставшуюся посетительницу. Очаровательную, но печальную. — А я… — Фадиме глянула в окно. Зарифе интенсивно переругивалась с Адилем, пока Оруч упорно пытался усадить мать в машину. Та вроде поддавалась, а потом внезапно отвлекалась и бросалась на крутой вираж ругани с новой силой. Грозила пальцем, размахивала руками и скалилась. К скандалу подключились Эсме и Гезеп, а Фадиме отвернулась. — Я узнать про состояние Фуртунч... Исмаила Фуртуна. — Ещё одна родственница? — медсестра с опаской глянула сначала в окно, а потом на Фадиме. Когда же закончится эта смена! — Жена, — новое слово на вкус было непривычным. Сладковатым, как карамелька, но с освежающей кислинкой. И силу имело просто поразительную, смягчающую даже самых неприветливых медсестёр. — Ну если жена… Ладно, только тихонечко, пошли, — простенькое, но такое могущественное заклинание, что живо вело по коридорам. — Он уже в себя пришёл, — и открывало нужные двери, а ведь так громко и настойчиво твердили, что нельзя, — но поаккуратнее там, без волнений. В окно палаты светило солнце, размеренно попискивали мониторы, резко пахло настырной чистотой, а Исо неподвижно лежал на больничной кровати без дырки в животе, без пули в теле и без селезёнки. Ещё немного потерянный после наркоза, он не обратил внимание на звук закрывшейся за Фадиме двери, а обернулся только на её неуверенное «Привет». И удивился, и смутился одновременно. — Привет… — попытался было привстать, но не смог и просто растерянно наблюдал, как нерешительными шагами к нему приближалась Фадиме. — Как ты? — она стояла теперь совсем близко к больничной кровати, как когда-то, оглядывала его внимательным взглядом, оттягивая рукава кофты и пряча в них тонкие пальцы. — Больно? — Знаешь, — Исо, казалось, в самом деле серьёзно задумался, что-то подсчитывая в уме, а потом резюмировал, — где-то на половинку козьего стада. Фадиме в ответ слабо, но улыбнулась. Чувство потери наконец отступило и дышать стало легче. Исо тоже стало легче от этой её крохотной улыбки. Фадиме выглядела слишком незнакомо, слишком подавленной и уставшей, слишком беззащитной. Слишком для него, чтобы оставаться безучастным. Портить хрупкий момент не хотелось, но тревожная реальность никуда не делать и, кивнув головой в сторону двери, Исо всё же спросил: — Как там? — Как обычно, — Фадиме тяжело воздохнула. — Кочари обвиняют Фуртуна, Фуртуна обвиняют Кочари. — А ты? — А я здесь. С тобой, — и очень испугалась этих слов. А может пронзительного взгляда невозможно голубых глаз. Захотелось спрятаться, прикрыться чем-то привычным. Ярким, громким, но без вдохновения получалось неубедительно. — Пусть ты и псих. И выскочка. И болван, бросающийся под пули. И… — Фадиме быстро выдохлась. — Почему ты остановилась? Мне интересно, продолжай. Она на секунду прикрыла глаза, сделав глубокий вдох, а потом им вовсе отвернулась к окну. Подгоняемые ветром падающие снежинки круто взмывали вверх, а после, описывая в воздухе широкие круги, опускались на землю. И снова всё начиналось сначала. — Я очень испугалась, — Фадиме посмотрела на Исо, — за тебя. — Прости. И это простое и искреннее «Прости» стало последней каплей. Сколько же у неё ещё осталось невыплаканных слёз, надо же. Обжигающих, честных, ей непонятных. — За что ты извиняешься, Исо?.. — сил хватило только на шёпот. Исо колебался недолго, на пару секунд сжав больничную простынь в кулаке в надежде передумать. А потом протянул руку и едва-едва касаясь её лица подушечкой большого пальца вытер горячие слезы. И снова. Фадиме не отстранилась. Может уже просто не осталось на это сил, а может у неё нашлись какие-то другие причины.