Глава 1

Любая система разрушается в самом слабом месте. В корнокопии таким местом может оказаться неверно рассчитанный поток, неподходящий материал или едва заметный дефект проводника. Достаточно одной ошибки — и энергия найдёт её сама. Одна ошибка — и ты труп. «Скриптор» в моих руках как раз обещает либо грандиозный успех, либо мгновенную смерть от разрыва ядра. И, к несчастью, у меня нет собственной энергии, чтобы хоть как-то защититься, поэтому я могу полагаться только на своё мастерство. Воображение тут же услужливо рисует всё в подробностях: проект взрывается в руках, я падаю на пол, скручиваясь от боли, и постепенно умираю, пока тело разрушается, высыхает и обугливается от чужеродной энергии. А потом меня хоронят в белом закрытом гробу со знаком Первого ядра: двумя ровными кругами, внутренним и внешним, изображающими ядро и оболочку. От одной этой картины перехватывает дыхание, и я мотаю головой, отгоняя навязчивые мысли. Нельзя отвлекаться. В мастерской, впрочем, как и всегда, стоит тишина. Лишь едва слышимый гул энергии, протекающей по медным трубам, нарушает идиллию, но за столько лет я настолько к нему привык, что почти никогда не обращаю внимания. Действительно мешают только лучи заходящего солнца. Один из них, пробившись сквозь неплотно задёрнутую штору, бьёт прямо в глаза, заставляя их слезиться. Это некстати. Немного сдвигаюсь влево, прячась в тени. На столе среди чертежей разложены все необходимые инструменты. Выдыхаю, беру угломер и латунный щуп в керамической рукояти, в очередной раз проверяю положение направляющих катушек, затем осторожно приоткрываю входной затвор и опускаю перед глазами линзу. Из вигорита вырывается тонкий поток. Яркий, быстрый, почти обжигающий — основной. Он проходит по серебряным каналам и устремляется к наконечнику. Следом включается второй — более плотный и медленный. Он должен гасить отражённый импульс и направлять остаточную энергию в возвратный контур. В формирующую матрицу оба потока должны входить почти одновременно: первый проталкивает суспензию между волокнами бумаги, второй закрепляет пигмент и забирает остаток импульса. Первые несколько циклов проходят безупречно. Потоки накладываются друг на друга, образуя тонкую пульсирующую нить. Прекрасно. Расчёты точны, и энергия подчиняется. Затем возле наконечника возникает едва заметная рябь. — Хм. Подношу линзу ближе. Второй поток немного запаздывает. Всего на долю цикла, но этого достаточно: часть основного импульса не успевает рассеяться, отражается от матрицы и возвращается обратно. Сердцевина дёргается. Через мгновение — снова, на этот раз сильнее. Вот чёрт. Каждый новый импульс сталкивается с предыдущим и усиливает его. Ещё несколько циклов — и пульсация перейдёт в резонанс. Сначала выгорит наконечник, затем лопнет вигорит, а дальше мне уже будет безразлично, насколько точными оказались расчёты. Резко поворачиваю изолирующее кольцо. Входной затвор захлопывается, но остаточная энергия продолжает метаться внутри корнокопии. Хватаю керамический ключ и выдёргиваю вигорит из гнезда прежде, чем великое достижение инженерной мысли окончательно решает разнести мастерскую. Кристалл неприятно греет ладонь даже через изоляцию. Смотрю на опустевшее гнездо и тяжело вздыхаю. Будь у меня активное ядро, я мог бы почувствовать обратный импульс и перехватить поток ещё до начала резонанса. Но, к сожалению, я могу полагаться только на расчёты, линзу и затвор. «У каждого своя мера. Примус дал каждому ядро, место и меру», — сказал примарий на прошлой неделе после службы в честь Праздника Равной Меры, на которую меня затащила матушка. Мне тут же захотелось плюнуть ему в лицо, но пришлось изобразить максимально спокойное и вежливое выражение. При одном воспоминании об этих словах я невольно морщусь. «Простите же своих недругов, верните все долги, помогите ближнему своему…» Да-да, так я и простил всех, кого можно. У этого праздника только один плюс — чёрный чай с молоком, который в День Равной Меры обязательно пьют в каждом приличном доме. И мне остаётся только посмеиваться, наблюдая, как родители и остальные с разной степенью покорности давятся этой символической гадостью, пока я с наслаждением попиваю из своей чашки. — Ты уже закончил с основой? — звонким голосом спрашивает отец, нависая над моим плечом, и я чувствую исходящую от него волну жара. Вздрагиваю и тут же выпрямляюсь. Он обожает подкрадываться, пользуясь тем, что во время работы я полностью отключаюсь от окружающего мира и перестаю ощущать даже приближение его ауры. Сколько бы я ни просил его не пугать меня, он лишь заливисто смеётся. Это наша вечная игра: я пытаюсь не упустить момент и вовремя услышать его шаги или почувствовать ауру, а он — подловить меня. И пока счёт не в мою пользу. Оборачиваюсь и вижу его широкую ухмылку. Отец стоит, засунув руки в карманы и покачиваясь с пятки на носок, будто внутри него заведена пружина. Судя по вычурному официальному пиджаку и запаху металла, он только недавно вернулся из главной мастерской Фаберов и, разумеется, первым делом решил проверить, чем я занимаюсь в домашней. — К сожалению, не до конца. Если я попытаюсь использовать корнокопию сейчас, она, скорее всего, взорвётся и оторвёт мне руку, — сообщаю я с серьёзным видом, но всё-таки не могу удержаться от язвительной улыбки, которую быстро маскирую под скромность. — К тому же не стоит заканчивать проект слишком быстро. Амали и так на прошлой неделе пыталась убедить профессора Доценса, что я работаю по готовым чертежам, а лишний повод для её истерик мне совершенно ни к чему. На мгновение лицо отца вытягивается, а чёрные, как смоль, брови ползут вверх. Но уже через секунду он запрокидывает голову, обнажая длинную шею, и громко смеётся своим низким голосом. Высокий лоб разглаживается, а вокруг глаз появляются лучистые морщинки. — О Примус, какую ещё чушь я услышу от твоих одногруппников в Академии, — фыркает он, чуть успокоившись, но всё ещё улыбаясь во весь рот. Отец отодвигает стоящий рядом стул и с присущей ему грацией садится, сразу скрещивая ноги и поправляя пёстрый горчичный галстук. Меня всегда поражает, как он может двигаться резво, почти вприпрыжку, будто энергия так и бурлит в нём через край. Но стоит ему взяться за работу, движения мгновенно становятся точными и плавными. — Хм… — тянет он, поворачивая корнокопию в пальцах, затем замирает и подносит её совсем близко к глазам. — В чём задумка? — Я назвал её «Скриптор», — начинаю я и сглатываю, стараясь не выдать волнения: его оценка слишком важна для меня. — При соприкосновении с бумагой поток концентрируется в наконечнике и проталкивает суспензию между волокнами. Написанное сначала слабо светится, а после фиксации темнеет. Я замолкаю, ожидая его реакции, но отец молчит, полностью сосредоточившись на «Скрипторе». Почему он вообще спросил? Он ведь и так видит механизм своим даром… Зачем мне это объяснять? Отец снова медленно вращает корнокопию, пока внезапно не замирает. Свободная рука, до этого выписывавшая узоры в воздухе, тянется к вигориту, берёт кристалл и вкладывает его в гнездо. Какого Примуса он делает?! Мне моментально хочется вырвать механизм из его рук, но я сдерживаюсь. Без линзы я не вижу потоков и вообще не понимаю, что творится внутри, а вот отец с помощью своего дара — да. И мне остаётся только надеяться, что он контролирует ситуацию. В таких вопросах он единственный, кому я доверяю. Заметив моё беспокойство, он коротко машет рукой: — Не рванёт. Я держу поток. Конечно. Кто-то способен увидеть малейшее отклонение и вмешаться прежде, чем механизм развалится, а кому-то приходится полагаться на линзу и расчёты. Корнокопия пока не взорвалась, а отец сидит совершенно спокойно. Значит, по крайней мере сейчас он не видит ничего опасного. Надеюсь, он оценит точность расчётов. С ними у меня давно нет проблем. В детстве, когда я только начинал осваивать корнокопийное искусство, случалось всякое, но тогда отец всегда находился рядом, успевая при этом беседовать с обрывками энергии, которые видит только он. Из-за этого отец порой выглядит настоящим безумцем: разговаривает с пустотой или раздражённо отмахивается от невидимых собеседников. Меня это неизменно смешит. Подавляю желание всё-таки забрать у него «Скриптор» и продолжаю: — Линия остаётся внутри структуры листа. — Всё равно что писать клеймом, — усмехается отец. — Очень изящное сравнение, — сухо отзываюсь я. — Но да, примерно так. Надпись невозможно будет стереть, не повредив саму бумагу. А если кто-нибудь попытается дописать что-то другим устройством, несовпадение энергетических профилей сразу выдаст подделку. Улыбка медленно сходит с лица отца. Он снова поворачивает «Скриптор», следя за чем-то недоступным моему зрению, затем поддевает ногтем одну из пластин корпуса. — Замысел отличный, — произносит он после короткой паузы. — Но здесь ты сам себе создал проблему. — Я уже заметил пульсацию. — Недовольно поджимаю губы. — Пульсацию — да. Но причина немного раньше. — Он указывает ногтем на соединение возле наконечника. — Стабилизирующий канал слишком резко сужается перед матрицей. Сопротивление растёт, второй поток запаздывает, а основной успевает отразиться и вернуться в буфер. Поэтому сердцевина и дёргается. Отец поворачивает механизм ко мне, чтобы я лучше видел соединение. — Поставь здесь серебряную распределительную вставку. Она выровняет потенциал перед матрицей. И добавь фазовый компенсатор. Свяжи его с углеродными волокнами — они у тебя всё равно отслеживают изменение потенциала. Тогда затвор будет реагировать ещё до появления пульсации. — Спасибо, — говорю я, кивая, и осторожно забираю «Скриптор» из его рук, после чего на всякий случай кладу на стол, отодвигая подальше от неспокойных отцовских клешней. — Думаешь, профессор Доценс одобрит? — Одобрит? — Отец приподнимает брови, делая комично удивлённое лицо. — Да он скакать будет до самого потолка, как только ты представишь работу в аудитории! И вообще! Будь я на твоём месте… — Он вскакивает и начинает мерить мастерскую шагами, энергично жестикулируя. — Я бы продвинул корнокопию. Она очень полезна и необходима, особенно для Хонориума. Сначала форум — сразу после зимы. Затем выставка. Нужно выкатить «Скриптор» так, чтобы «шишки»… — Он брезгливо морщится, рисуя в воздухе кавычки длинными пальцами. — Обратили внимание. — Серьёзно? — Я невольно открываю рот: о таких масштабах я даже не задумывался. — Почему это должно заинтересовать региментских чиновников или тех же хонорцев? — Во-первых, такую запись невозможно исправить незаметно. — Отец начинает загибать пальцы. — Графит можно размазать, соскоблить или стереть. Твоя суспензия закрепляется между волокнами, а любое вмешательство нарушает профиль записи. Для протоколов, показаний и приказов — настоящая находка. — Я вообще-то делал письменную принадлежность, а не очередной инструмент Хонориума. — Письменную принадлежность, способную подтвердить подлинность документа, — поправляет отец. — Это гораздо дороже. Он загибает второй палец. — Возвратный контур сократит расход энергии, поэтому одного заряженного вигорита хватит надолго. А наконечник и матрицу сделай сменными: они износятся раньше корпуса. — Меньше выброшенных корнокопий, проще ремонт, — подхватываю я. — Экологично. На лице отца появляется широкая улыбка. — И прибыльно. — Очень прибыльно, — охотно соглашается он. — Хотя о последнем ты, разумеется, даже не думал. Это всё, конечно, хорошо, но он рассуждает так, словно между удачной разработкой и договором с Хонориумом нет ничего: ни комиссии, ни регистрации мастерского клейма, ни поисков производства. Впрочем, для Фаберов, возможно, так и есть. У нашей семьи имеются связи, имя и семейство Алиенумов, через которое Фаберы уже несколько поколений продают свои корнокопии, не считая других мастерских и торговцев по всей Аурее. — Не знаю… Выступать перед региментскими… Проект ещё не закончен… — Тебе нужно быть увереннее. — Отец ухмыляется, упирая руки в бока. — Ты лучший в группе по результатам прошлого года, и никакая Новухом этого не изменит. — Да, ты прав, — говорю я, отводя взгляд. Всё верно. Если бы не одно «но», которое перечёркивает все мои достижения. Я понимаю, что он хочет сказать, но проблема в другом. Никто на защите не воспримет всерьёз игнавис, с каким бы значимым проектом он ни выступал. Доценс и тот, хлопая меня по плечу своей сальной ладонью, любит повторять: «Ты удивительно тонко просчитываешь потоки. Если бы я не знал твоего статуса, решил бы, что ты унаследовал дар отца». М-да, ничего не скажешь. Эти «похвалы» скорее подрывают мою уверенность, чем укрепляют. Каждый раз он лишь напоминает: Риг Фабер — известный вигор-корнокопист, а я — пустышка. Хуже того, невидимка. У других игнавис есть хотя бы слабая аура. У меня нет и её. Неудивительно, что одногруппники предпочитают держаться подальше. Иногда тихо язвят, когда преподаватели меня хвалят, но открыто не лезут. Во время учёбы в людус и альтум это задевало. Теперь нет. Я прекрасно понимаю, что именно их бесит: мои навыки выше, хотя их ядра хотя бы подают признаки жизни. Отвратительное воспоминание семилетней давности всплывает перед глазами — и хочется провалиться сквозь землю. Мне десять, я прижат к шершавой кирпичной стене переулка Солиума, а передо мной трое мальчишек. «Ты никто! Инвизиб! Невидимка. Тебя нет!» — их голоса сливаются в вибрирующий хор. «Ну и что ты сделаешь, побежишь к папочке?» — насмехался тогда Брут. Я до сих пор помню то тошнотворное чувство бессилия. — Ты что-то сегодня совсем уходишь в себя. — Отец заглядывает мне в лицо с улыбкой, треплет волосы, после чего указывает на «Скриптор». — У корнокопии очень хороший потенциал, поэтому тебе вообще не стоит переживать. Работа слишком значима, чтобы от неё просто так отмахнуться. — Его улыбка становится шире. — Nihil casu. Фаберы не полагаются на случай — они всё просчитывают заранее. Поэтому мы основательно подготовимся к выступлению, и никто не сможет тебя «задушить». Отец поднимается со стула и потягивается, заводя руки за спину. Зевнув, он по привычке смотрит на наручные часы и делает преувеличенно испуганное лицо: — Нам лучше пойти ужинать прямо сейчас, пока матушка не подала вместо жаркого нас на блюдечке, — говорит он со смехом, и мои губы непроизвольно растягиваются в ответ. Следую его примеру и тоже поднимаюсь, разминая затёкшие ноги. Сидеть с утра до вечера в мастерской в выходной — не лучшая идея. Особенно с привычкой периодически подгибать ноги, перенятой от отца. От неё я так и не избавился. Уголок губ снова дёргается. Забавно, насколько мы одновременно похожи и непохожи. Привычки и поведение во многом схожи, но внешне мы совершенно разные. Из-за этого среди чересчур любопытных соседей, а затем и у половины Пацема ходило множество слухов о моём происхождении. «Ну не может этот худой, рыжий и бледный, как поганка, мальчик быть сыном Рига!» — кудахчет старая кир Вицинус, едва завидев меня с Рис. Она всегда умудряется высунуться из окна именно в тот момент, когда мы проходим мимо, будто дежурит целыми днями без сна и отдыха. Конечно, ведь её экспертное мнение о наследственности — именно то, чего не хватает мировой науке. «Разумеется! — вторит ей вторая, мадам Окулус, вечно щурясь, чтобы разглядеть всех и каждого в мельчайших подробностях. — Фабер — статный, волосы белые, как первый снег, кожа смуглая… А этот? Он даже на Юстицию не похож! Ну, может, только глаза зелёные, но и те какие-то… неправильные». О, простите, что мой фенотип не соответствует вашим эстетическим стандартам. «Да где он похож глазами! — перебивает первая, едва не выпадая из окна от праведного возмущения. — У Юстиции чистые изумруды, а у этого — с какой-то больной желтизной, точно лимон подпорченный!» Потрясающе. Мне стоит пригласить их в Академию на курс архиатрии. С такой способностью видеть «желтизну» в глазах на расстоянии десяти метров им цены не будет. Меня всегда поражало, когда они вообще успели разглядеть мои глаза, учитывая, что я обычно смотрю в землю, чтобы не наткнуться на их взгляды. Кир Вицинус благополучно отправилась к Примусу позапрошлым летом, но её «научное наследие» продолжает жить в шепоте оставшихся подружек. Впрочем, сейчас им важнее обсуждать цены на продукты и курс эрга по отношению к другим валютам, чем мои глаза. И на том спасибо.

***

Мы выходим из мастерской ближе к десяти вечера. Кругом кромешная тьма, хоть глаз выколи, но энергетические фонари, чутко реагирующие на приближение отца, вспыхивают один за другим. Благо идти недалеко, иначе я бы моментально замёрз. Осень уже вступила в свои права. Прохладный ветер скользит по шее, заставляя втянуть голову в плечи и спрятать похолодевшие руки в карманы синего пиджака. По телу проходит первая судорожная волна озноба. Отец же, кажется, вовсе не замечает холода. Он широко распахивает полы своего фиолетового пиджака, подставляя грудь ветру, словно тот может его остудить. На фоне бархатной черноты ночи он сам выглядит почти светящимся — фигура, полная жизни. — Свежо! — Отец с наслаждением вздыхает, выпуская облачко пара. — Идеальная погода, чтобы остудиться, правда? Он хлопает меня по плечу. Его ладонь тяжёлая, широкая и очень горячая, что ощущается даже через ткань пиджака. Я на мгновение каменею, но заставляю себя не отстраняться. Ненавижу прикосновения. — Тебе да, а мне холодно, — выдыхаю, сильнее съёживаясь. — Тебя морозит? Ты не заболел? Опять сидел на сквозняке? — спрашивает отец, всё ещё не убирая руку с моего плеча. — Я не заболел. У меня тридцать шесть и шесть, в отличие от твоих тридцати восьми. — Мягко, но настойчиво отвожу его клешню. — Ах да… — смущается он и быстро отводит взгляд, но тут же отмахивается, улыбаясь. — Зато тебе не приходится постоянно жрать как не в себя, чтобы не умереть от истощения ядра. Он смеётся, и в этот момент в его животе громко и требовательно урчит, отчего смех становится ещё громче и заставляет меня невольно улыбнуться. — Вот видишь! — Отец тычет себе в живот и ускоряет шаг, почти переходя на свой любимый бег вприпрыжку. — Моя печень пульсирует так, будто я пытался запитать целый квартал! О-о-о, ты чувствуешь запах? Держу пари, твоя матушка приготовила жаркое… Мм, то, что нужно после тяжёлого дня. — Угу, — бормочу себе под нос, чуть улыбаясь, и растираю похолодевшие пальцы. В этом вся ирония нашего мира. Вигор постоянно жалуются на вечный жар, сравнимый с лихорадкой, и ненасытный голод, а игнавис — на постоянный холод и слабость. Хотя последнее я испытываю очень редко, только при длительных нагрузках, а к холодным конечностям уже привык. Моё ядро спит — или, как однажды пошутил профессор Доценс, его забыли положить при сборке. Фонари за нами медленно гаснут, возвращая мир во владение теней, и я быстро догоняю отца, чтобы не остаться в темноте, мимолётно бросив взгляд на расположенный слева сад, которым занимается исключительно матушка, — её настоящее произведение искусства. Особенно я люблю белые розы, которые держатся до первых снегов. Присыпанные снегом, они выглядят очень красиво, и я часто сижу на веранде, просто наблюдая за ними. Быстрым шагом мы достигаем дома — массивного строения из красного кирпича, наполовину скрытого густыми плетистыми розами и вековым мхом, словно пустившего корни в саму землю Пацема. Сколько поколений Фаберов здесь сменилось… Дом встречает нас едва уловимым гулом — так вибрирует воздух, когда здание пронизано сетью энергетических каналов. Мы пересекаем веранду с её уютной плетёной мебелью и розовыми подушками, которые в сумерках кажутся почти серыми, и оказываемся в просторной прихожей. Здесь пахнет сушёными травами и тем специфическим озоновым ароматом, который всегда сопровождает жильё сильных вигор. Отец, ухмыляясь, мгновенно сбрасывает обувь и мчится вперёд, пока я на секунду задерживаюсь. Высокие стены из тёмного дуба украшены тонкой резьбой. Мягкий свет ламп в кованых бра ложится на бордово-чёрный ковёр, который полностью поглощает звук шагов, делая моё присутствие ещё более бесшумным. Здесь всё — от массивных панелей до тяжёлых портьер — дышит надёжностью и вековым порядком. Интересно, я буду жить здесь всю жизнь, как другие игнавис, которым повезло родиться в семье вигор? Ответа нет, но в такие моменты я понимаю: если бы у меня был свой дом, он был бы именно таким — тёмным, чуть мрачноватым, но надёжным и тёплым. Снимаю обувь: матушка убьёт меня, если я пройду дальше по коридору обутым. Хотя, когда нужно быстро заскочить в комнату и вернуться в мастерскую, я её не снимаю, чтобы не терять время. Разумеется, проделываю я такое только тогда, когда матушка на работе. Со стороны кухни доносится оживлённый разговор родителей, и я направляюсь к ним. Они сидят за тёмным массивным дубовым столом. Отец, по своему обыкновению, постукивает носком по полу, громко рассказывает очередной забавный случай из семейной мастерской и при этом не забывает размахивать руками. Матушка сидит напротив, подперев ладонью острый подбородок. В ней нет суетливости отца; её энергия ощущается как ровное, плотное тепло, которое, кажется, согревает даже воздух вокруг стола. Её ярко-зелёные глаза внимательно следят за мужем, но стоит мне войти, как этот взгляд мгновенно переключается на меня. Она ещё не успела переодеться — чёрный комбинезон Хонориума подчёркивает её прямую осанку. Вид у неё усталый, чёрные волосы слегка выбились из причёски, но в ту секунду, когда наши глаза встречаются, во взгляде вспыхивает та самая профессиональная цепкость, которую она не всегда может оставить за порогом. — О, Сап! Наконец-то! — Голос матушки звучит мягко, хотя в нём всё равно слышится привычка отдавать распоряжения. Она тут же поднимается из-за стола, и я почти физически чувствую, как её внимание окутывает меня, словно невидимый купол. Отец притворно надувает губы, заметив, как быстро она переключилась, и я, поймав момент, усмехаюсь и показываю ему язык. Он скрещивает руки и отворачивается, фыркая в притворной обиде. Матушка подходит быстро и, прежде чем я успеваю подготовиться, заключает моё лицо в свои ладони. Её пальцы сухие, горячие и властные. Она целует меня в обе щёки, заставляя морщиться, и продолжает удерживать, пристально всматриваясь, пока я начинаю чувствовать себя под лупой и замираю, стараясь дышать ровно, чтобы не выдать своего оцепенения. — Погоди, ты что, весь день в мастерской сидел? — спрашивает матушка, хмурясь и пробегаясь взглядом по мне с головы до ног. — Вид у тебя уставший. Ты хоть спишь нормально? — Начался же новый учебный год, — отвечаю я с усмешкой и отклоняюсь назад, давая понять, что меня уже пора отпустить. — Весь в отца! Нужно хоть немного отвлекаться! — Она вздыхает, упирая руки в бока. — У тебя же был такой идеальный режим, а за лето ты его просто уничтожил! — Да ладно тебе, Юстиция, — говорит отец с усмешкой, подмигивая мне. — Пусть занимается, только на пользу будет. — Да я и не против, но не целыми же днями там киснуть! — Матушка всплескивает руками. — Нам нужно выйти в свет. В оперу! Или в театр, там как раз будет оркестр. Я выбью билеты, Сап, даже не вздумай отказываться. Матушка принимается расставлять тарелки, явно не оставляя нам возможности продолжить спор. Мне хочется возразить, что днём я сплю максимум два часа, а за сутки всего пять, но я быстро понимаю, что это бесполезно. Она жестикулирует, рассуждая о новых постановках и музыке, и я ловлю себя на мысли, что для меня, да и для отца, судя по его лицу, всё это звучит как «что-то там коко». — Ладно! Давайте поужинаем, — говорит матушка, глядя на наши скучающие лица. — Вроде два умных человека, а просвещаться совсем не хотят. Отец на это прыскает со смеху, а я тяжело вздыхаю и сажусь за стол. За ужином мы возвращаемся к «Скриптору»; матушка тоже одобряет задумку корнокопии. Отец снова и снова возвращается к идее форума, прихлёбывая горячий чай. Матушка подтрунивает над его нетерпеливостью, а он в ответ театрально вздыхает, прижимая руку к сердцу. Глядя на них, на этот привычный хаос из смеха, споров и тепла, позволяю себе расслабиться и улыбнуться. В этот момент я ловлю себя на мысли, что почти счастлив. Почти.