Глава 2

«Я тебя найду…» Резко открываю глаза. Тело рефлекторно дёргается, словно от удара, из груди вырывается судорожный вздох, и я начинаю кашлять, будто наглотался дыма. Сердце бьётся так бешено, что его стук отдаётся в самом горле. В висках настойчиво пульсирует, а перед глазами пляшут чёрные пятна, заставляя знакомые очертания комнаты расплываться. Глубокий вдох. Выдох. Пытаюсь выровнять сбившееся дыхание и унять ледяной страх, сковавший мышцы. Постепенно пульс замедляется. Чуть успокоившись, я медленно перекатываюсь на левый бок. Солнце уже выглянуло из-за горизонта; его яркий свет выхватывает из утреннего сумрака край постели, где тёмное шёлковое одеяло, вероятно сброшенное мной во время кошмара, бесформенной грудой сползает на ворсистый пол. Опять этот сон. Я никогда не могу запомнить его целиком. Как бы ни старался, детали ускользают от меня каждый раз, как только открываю глаза. Остаются какие-то смутные обрывки: суматоха вокруг, всепоглощающий страх… и голубые глаза. Взгляд, полный отчаяния. И эти слова: «Я тебя найду». Парадоксально, но они не пугают, наоборот, странным образом успокаивают. Кое-как заставляю себя подняться, чувствуя, как пол предательски уходит из-под ног. Добираюсь до ванной почти на ощупь, то и дело теряя равновесие, словно после тяжёлой контузии. Каждое движение отзывается ноющей болью в натянутых, как струны, мышцах спины, а руки продолжают мелко дрожать, не желая подчиняться воле. С силой выкручиваю кран, жду, пока струя не станет нестерпимо горячей, и только тогда подставляю под неё ладони. Плотный, обжигающий пар мгновенно обволакивает всё вокруг, пряча от меня собственные пальцы, которые никак не могут перестать дрожать. Это началось в раннем детстве. Сначала я просто просыпался в слезах, не понимая почему. Даже не помнил, что именно видел, только ощущал страх неминуемой опасности. Родители забирали меня в свою постель, и мы досыпали так до утра. Потом стало хуже. Я начал просыпаться раньше, чем тело. Глаза уже открыты, я вижу собственную комнату, край шкафа, полоску света под дверью, тусклую энергетическую лампу на тумбе, но не могу пошевелиться. Не могу открыть рот и позвать родителей. Только лежу, уставившись в темноту, и чувствую, как грудь сдавливает так, будто кто-то сел сверху и терпеливо ждёт, когда я перестану сопротивляться. Иногда мне казалось, что возле двери кто-то стоит. Тогда я решил, что избежать этого можно только одним способом — как можно дольше не спать. Как только дверь в мою спальню закрывалась, я тихо выбирался из-под одеяла и до рассвета просиживал за книгами при тусклой энергетической лампе или играл во что-нибудь. Под утро возвращался под одеяло и притворялся спящим, так как скоро должна была прийти матушка будить меня на занятия в людус. И это даже сработало. На какое-то время. Я досыпал днём или ближе к утру, словно убитый: закрывал глаза — и будто сразу открывал, хотя проходило несколько часов. Но так не могло продолжаться долго. Это была лишь отсрочка. В какой-то момент кошмар стал возвращаться с утроенной силой, оставляя меня наутро совершенно разбитым и неспособным даже встать. Матушка, заметив это, всерьёз перепугалась и буквально вытянула из меня причину бессонных ночей. После, почему-то переругавшись с отцом, она повела меня к архиатру. Так мы начали ходить к ментисдоку — врачу, который копался в моей голове. Именно на одной из этих мучительных сессий, под спокойными, давящими вопросами специалиста, она не выдержала и проговорилась. Оказалось, меня похищали. Когда мне было три, какой-то вигор, замешанный в грязных махинациях, хотел использовать меня как разменную монету в конфликте с хонорцами, а точнее — с моей матерью, чтобы та отказалась участвовать в расследовании. Его бывшая жена узнала о преступлениях и попыталась его шантажировать. Всё закончилось ссорой, и он убил её. История вышла громкой и скандальной. — Какие у него были глаза? — спросил я как-то раз, стараясь, чтобы голос звучал просто любопытно. Матушка смутилась. — Хм… О Примус, так сразу и не вспомнить. Тёмные, кажется… Карие, наверное. Зачем тебе? Я тогда промолчал. Потому что глаза в моём сне ледяной, пронзительной голубизны, и я абсолютно уверен, что они принадлежат женщине. Откуда такая уверенность, не знаю. Но в тот момент пришло понимание, что матушка что-то скрывает. Или… сама чего-то не знает. Отец вообще отказывается обсуждать эту тему. Знаю только, что во время похищения он был в командировке. Но страх в его глазах каждый раз, когда я заводил этот разговор, был красноречивее любых слов. — Я боялся потерять тебя тогда, — признался он как-то, глядя куда угодно, но не на меня, и больше не сказал ни слова. После этого я перестал задавать вопросы, потому что слишком хорошо видел, какую живую боль это причиняет родителям. Только вот сны не прекратились. И голубые глаза продолжают иногда неотступно смотреть на меня из темноты… Но уже гораздо реже. Научился я справляться с этим не сразу. После нескольких лет посещений ментисдока, сначала с матушкой, а потом и самостоятельно, ночные кошмары стали реже, и я всё реже просыпался раньше тела. Мама была против моих самостоятельных визитов, но архиатр одобрил это решение. И всё же настоящая передышка пришла только с подростковым возрастом. Сны начали появляться раз в месяц, потом раз в полгода… а затем и вовсе практически отступили, словно устав преследовать меня. После долгой ремиссии я прекратил наблюдение у архиатра. Теперь кошмары обычно приходят после длительных переживаний и напряжения. Я спокойно засыпаю и так же спокойно просыпаюсь, хотя телесная реакция в виде учащённого сердцебиения и дрожи в руках после таких снов никуда не делась, а просто стала… привычной. Но горячий душ всегда помогает прийти в себя. Как и сейчас. Приняв душ и переодевшись в простые домашние штаны и футболку, спускаюсь вниз. Организм требует глюкозы, а именно сладкого чая с поджаренным хлебом. Кухня встречает меня уютом и игрой света. Солнечные лучи, проходя через витражные окна, рассыпаются разноцветными бликами по склянкам на столешнице и хрустальным подвескам под потолком. Сидеть утром на кухне и работать над формулами мне нравится даже больше, чем в своей комнате. Комната тоже хороша, это моё тёмное укрытие, но именно по утрам здесь царит особенная атмосфера. Возможно, всё дело в витражах и разноцветных бликах. Машинально делаю пометки на полях чертежей, попивая чай. Над этими двумя изобретениями я корплю уже всё лето, с утра до ночи, с тех пор как закончился первый курс в Академии. Нужно зайти в лавку Алиенума и докупить серебро — тогда кольцо будет готово уже через пару дней. Останется только проверить, сможет ли оно синхронизироваться с энергетической частотой дверных механизмов… Из коридора доносится скрип двери — кто-то выходит из родительской спальни. Я быстро прикрываю основные чертежи набросками «Скриптора». И как раз вовремя: в проёме появляется фигура матушки. В её взгляде нет и тени удивления при виде меня за столом в такую рань. — Доброе утро, — невольно улыбаюсь я, наблюдая, как она протирает сонные глаза. Её чёрные вьющиеся волосы, обычно собранные в безупречную причёску, сейчас рассыпались по плечам тёмной, беспокойной волной. Помятая чёрная пижама делает её непривычно растрёпанной, но я знаю: уже через час от этого не останется и следа. — Доброе, — отвечает она, зевая. — Снова кошмар приснился? — Да, но ничего нового. Зато успел поработать над чертежами. — Я даже не вру. Матушка лишь выразительно закатывает глаза, и я улавливаю её едва слышное ворчание. «Весь в отца», — доносится до меня её приглушённый вердикт, и я непроизвольно хмыкаю, признавая справедливость этих слов. — А ты почему поднялась? Кажется, сегодня у тебя выходной, — спрашиваю я, вскидывая бровь и роняя голову на ладонь. — Верита только что прислала трещалку. — Матушка недовольно кривит губы. — Попечительский совет внезапно пересмотрел сроки: артефакт доставят в музей Академии уже сегодня, а на завтра назначен торжественный приём с участием Регимента. На её лице появляется красноречивая усмешка, тогда как с моего улыбка медленно сползает. — Лубрико горит желанием поскорее закатить этот балаган, — добавляет мама, заметив мою реакцию, и в её интонациях слышится искреннее сожаление. — Намечается большой светский раут со всей верхушкой. Нам с отцом придётся там быть, протокол обязывает… О Примус, я бы с куда большим удовольствием провела завтрашний день в саду, обрезая розы, чем тратила время на пустые разговоры. К концу вечера у меня лицо онемеет от всех этих фальшивых улыбок. Я снова усмехаюсь, полностью соглашаясь с матерью. Регимент Лубрико тот ещё тип. Вечно разглагольствует о культурном наследии Аурея, исторической ценности артефактов и о «безопасности превыше всего». При этом именно при нём границы Аурея окончательно превратились в запертые двери, хотя разумного объяснения этому я так и не слышал. Всем более-менее здравомыслящим людям давно понятно: этого скользкого человека волнуют только собственный престиж, влияние и эрги. Он обожает устраивать помпезные вечера, где вальяжные гости торгуют не столько лицами, сколько собственными детьми, организуя «случайные» знакомства, выгодные партии и тёплые местечки для своих чад… К счастью, меня на эти сборища родители не берут, а моё существование для Регимента и прочих чиновников остаётся за пределами их интересов. Они с радостью игнорируют «пустышку», позволяя мне «прогуливать» важные мероприятия, чему мы с родителями только рады. — В любом случае, сегодня это надолго не затянется. — Матушка машет рукой. — Я успею заскочить к Верите на чай, прежде чем у тебя закончатся занятия. Ты же помнишь, что мы идём на концерт? — Да, но мне нужно забежать к Алиенуму за материалами. Это ненадолго, — отвечаю я, поднимаясь из-за стола и аккуратно складывая записи вместе с записной книжкой. — Всё успеем, — кивает мама, ловко доставая из холодного шкафа вчерашнее рагу. Сковорода с шумом опускается на плиту, и аромат тушёных овощей мгновенно наполняет кухню. — Чай ты уже пил, я вижу. Тогда иди переодевайся и потом поешь хоть немного. К твоему возвращению всё будет готово. Собрав чертежи, я направляюсь в свою комнату, которая встречает меня уютным привычным мраком. Я намеренно держу тяжёлые шторы закрытыми, совершенно не заботясь о растениях, оставленных матушкой. Лишь пара солнечных лучей пробивается через узкую щель. В этом аскетичном интерьере, так резко контрастирующем с остальным домом, мне особенно легко дышится. Помню, как матушка долго ворчала, что я живу как крот в норе. В какой-то момент она даже объявила настоящую миссию — во что бы то ни стало украсить мою комнату растениями. — Они же крошечные! Совсем не будут мешать! — Она преследовала меня несколько месяцев, демонстративно подсовывая миниатюрные горшочки. — Хоть немного жизни в эту мрачную берлогу! Отец ничем не мог мне помочь. Он старательно игнорировал мои умоляющие взгляды и только разводил руками: — Она меня с потрохами съест, если я вмешаюсь. И я ему верил. В конце концов тем летом я капитулировал и, угрюмо наблюдая, как моё аскетичное пространство превращается в оранжерею, твёрдо заявил: — Ухаживать за ними не буду. Это вызвало новую волну препирательств. Но в итоге я пошёл ещё на один компромисс: матушка получила право ежедневно — и только в моём присутствии! — заходить и поливать этих «несчастных». В остальное время моя комната остаётся неприкосновенной. Единственное — перед уходом я теперь всегда распахиваю шторы, чтобы растения не умерли. Расстраивать матушку мне совершенно не хочется. Взгляд цепляется за плющ. Мда, сейчас эти «несчастные» так разрослись, что некоторые побеги свисают почти до самого пола, едва удерживаясь в подвесных кашпо. Зелёные джунгли, к моему молчаливому ужасу и матушкиному нескрываемому восторгу, совершенно вытеснили былой минимализм. Распахивая шкаф, я в который раз кривлюсь при виде формы. Серый костюм с бордовым галстуком. Будто специально выбрали самый ненавистный мне цвет. Эта унылая серость, словно клеймо, постоянно напоминает о моём месте в академической иерархии. Форма вигор выделяется глубоким бордовым оттенком, а игнавис сливаются в безликой серой массе среди белых стен Академии. Гениальное решение, не правда ли? Пусть все сразу видят, кто здесь пустое место, а кто избранный, чтобы, не дай Примус, никто случайно не нагрубил отпрыску высокопоставленного родителя. Хотя большинство здешних игнавис тоже происходят из более-менее состоятельных семей — торговцев, аптекарей и владельцев небольших мастерских, сумевших оплатить детям людус и альтум. Из Просперити в Академию выбираются единицы, но Регимент неизменно вспоминает именно о них, когда нужно в очередной раз похвастаться всеобщим равенством. Галстук на шее кажется каплей крови на фоне этого серого унижения. Я резко дёргаю узел, затягивая его туже. Покрутившись перед зеркалом, нервно разглаживаю несуществующие складки на пиджаке, собираю чертежи со стола, прячу лишние бумаги и застёгиваю сумку. Пора вниз. На кухне уже царит привычное утро. Отец проснулся — это сразу слышно по возмущённому голосу матушки ещё из коридора: — В мой единственный выходной! А завтра я опять не смогу в сад выйти! — говорит матушка, когда я появляюсь в проёме, и недовольно качает головой. В её тоне слышится неприкрытая досада. — Может, вам просто притвориться, что вы заболели? — вставляю я, стараясь сохранить максимально серьёзное выражение лица. — Объявим, что всё семейство Фабер… скажем, отравилось в одном из заведений на главной улице Солиума и лежит в беспамятстве? Отец разражается громовым хохотом, едва не пролив чай на свой пёстрый халат. — Блестящий план! Я целиком «за», — подхватывает он, поправляя расшитые рукава. Он заговорщицки подмигивает мне, всё ещё посмеиваясь и потирая заспанные глаза. Я выразительно играю бровями, вызывая у него ещё одну вспышку смеха. Однако матушка мой энтузиазм не разделяет. Она лишь плотнее сжимает губы, обрывая наше веселье. — Регимент не примет это за уважительную причину. Такое дешёвое представление он раскусит в два счёта, — отрезает она, с характерным стуком ставя передо мной порцию завтрака. — Чтобы всё съел! Не хочу потом тебя без сознания подбирать! Я подавляю вздох и послушно берусь за вилку, хотя желудок протестует против еды. Отец бросает на меня сочувственные взгляды, продолжая тихо хихикать в кулак. Забавно. Со мной такого никогда не случалось, в отличие от других игнавис. Несмотря на бледность и худобу, я выдерживаю нагрузки лучше многих — иногда даже на уровне слабых вигор. Но спорить с мамой не буду: не хочу лишний раз тратить нервы на ерунду. Последние остатки настроения улетучиваются, разговаривать больше не хочется, и я лениво размазываю остатки завтрака по дну тарелки. Новость о сегодняшней доставке артефакта висит надо мной тяжёлым облаком. Отец прожужжал об этом все уши ещё в начале лета. Я знал, что это случится, но всё же надеялся на середину октября, а не на конец сентября. Чёртов Регимент, вечно жаждущий поскорее получить свою порцию восхищения и почтительных поклонов. Уверен, Брут сегодня будет из кожи вон лезть, чтобы казаться значительнее, хотя его гонор и без того зашкаливает. Ладно, плевать. Главное, что меня он больше не трогает. По спине пробегает противная дрожь, и я чувствую странное напряжение в теле, как перед прыжком с высоты. В голове мелькает малодушное желание действительно притвориться больным, но я тут же задвигаю эту мысль подальше. Матушка, чья профессиональная привычка подмечать малейшие изменения в поведении никогда не дремлет, ловит мой помрачневший взгляд. Она делает шаг ко мне и мягко опускает ладонь на моё предплечье. Я непроизвольно вздрагиваю от этого контакта, но она не убирает руку, лишь тактично переводит разговор на другую тему. — Как дела у Рис? Вы сегодня, как обычно, идёте в Академию вместе? — Её голос звучит успокаивающе. — Конечно, — тяжело вздыхаю я, стараясь расслабить плечи. — Дела как всегда. Носится по Академии, доводит преподавателей до белого каления своими вопросами и умудряется находить приключения даже там, где их быть не может. На прошлой неделе едва не разнесла малый зал — каким-то чудом задела локтем вазу на постаменте. Хорошо, что я стоял рядом и успел её перехватить, а вокруг не было старост. Ну, я не в счёт. Матушка лишь качает головой, и в уголках её глаз проступают морщинки от сдерживаемой улыбки. — До сих пор поражаюсь, как в этой девочке уживаются дар удачи и такая феноменальная способность устраивать катастрофы на ровном месте. И я рада, что ты рядом с ней. — Она смотрит на меня чуть мягче. — И горжусь, что тебя назначили старостой. Радует, что Доценс хотя бы в этом вопросе не слепой. Я расплываюсь в самодовольной улыбке. Староста. До последнего боялся, что Доценс выберет Амали вместо меня, но в середине лета пришли результаты итоговых экзаменов, а вместе с ними — значок старосты и короткая записка от декана. Тогда я наконец выдохнул. Особенно приятно оказалось узнать, что Доценс не собирается вешать на меня обычные обязанности старосты. Дежурства, списки, опоздания и прочая скучная возня достались Амали. Мне же доверили мастерские, ключи, оборудование и поручения, к которым остальных даже не подпускают. Разумеется, вместе с этим пришли чужие взгляды и шёпот за спиной. «Любимчик». «Подлиза». «Удобно устроился». Больше всего их раздражает, что Новухом следит за группой, а меня Доценс таскает за собой по мастерским, лабораториям и хранилищам. Хотя, если вспомнить первый курс, почти ничего не изменилось. Теперь у этого просто появилось официальное название. И полномочия. Я вполне могу записать замечание, лишить доступа к мастерской или передать Доценсу имя нарушителя. Признаться, иногда очень хочется. Особенно когда кто-нибудь в очередной раз шипит мне вслед про любимчика. Но лишние жалобы, разбирательства и внимание мне совершенно ни к чему. Пока достаточно того, что они знают: я могу. А что до Рис… Фамильная удача Сол всегда казалась мне крайне странной вещью. Сначала они обязательно умудряются влезть в неприятности, которых нормальный человек даже не заметил бы, а потом столь же необъяснимо выбираются почти без последствий. Рис, судя по всему, решила довести эту семейную особенность до совершенства. — Видимо, судьба, взглянув на будущее Рис, сжалилась и дала ей шанс дожить до старости, — усмехается отец, уплетая вчерашний ужин. — Хотя, если подумать, рядом с тобой у неё шансов куда больше. Официальное лицо всё-таки. — Не начинай, Риг, — матушка бросает на него предупреждающий взгляд. — Что? — Он невинно вскидывает брови. — Я просто радуюсь, что семейная традиция продолжается. Ты была старостой факультета, теперь вот Сап — один из старост своего потока… Один я, видимо, оказался позором семьи. — Тебе бы никто не доверил ни поручений, ни расписаний занятий, — сухо замечает матушка. — Абсолютно верно, — легко соглашается отец и довольно улыбается. — Я бы сделал из них черновики. Матушка закатывает глаза и поворачивается ко мне. — Присматривай за ней как следует. Боюсь, однажды её шалости закончатся не просто ссадинами и отработками. — Постараюсь, — обещаю я, подхватывая сумку. — Ладно, мне пора выдвигаться. Мам, встретимся после занятий у лавки Алиенума? Кивнув ей и отцу на прощание, я выхожу в коридор. Уже за закрытой дверью слышу, как она снова принимается отчитывать отца, а его жизнерадостный смех тонет в глубине дома. Это привычное ворчание провожает меня до самого порога, заставляя губы невольно растянуться в улыбке.

***

Дом семьи Сол стоит через два дома от нашего, ближе к перекрёстку и остановке, но я никогда не захожу за Рис к дому. Кир Сол откровенно меня недолюбливает и даже не пытается это скрывать. Кажется, её преследует навязчивый кошмар, в котором мы с её дочерью тайно сбегаем, чтобы обвенчаться и покрыть их род вечным позором. Бедняжка. Я едва сдерживаю ироничную усмешку, представляя этот абсурдный сценарий. Жениться на Рис? Эта мысль кажется мне почти противоестественной. Она для меня как младшая сестра: беспечная, шумная и будто навсегда застрявшая где-то в четырнадцати годах. Любая попытка представить между нами что-то большее вызывает у меня лишь глухое отторжение. Впрочем, моя собственная матушка тоже не прочь иногда прощупать почву, периодически бросая на меня те самые «понимающие» взгляды, призывающие к откровенности. Я предпочитаю делать вид, что не замечаю этих немых вопросов. Слева, за низкой оградой и редкими деревьями, тянется та самая полянка, куда сбегаются дети с ближайших улиц, пока взрослые вполглаза следят за ними с лавочек и садовых дорожек. Её почему-то называют общественным садом, хотя садом тут и не пахнет: несколько старых деревьев, вытоптанная трава и скамья, которую однажды покрасили в зелёный, а потом благополучно забыли. Именно там Рис впервые подошла ко мне так, будто мы уже были знакомы, и с тех пор, к моему удивлению, так и не отстала. Пока я размышляю, ноги сами несут меня по вымощенной камнем дороге к нашему привычному месту встречи — перекрёстку, откуда уже видны светлые ворота дома Сол. Как и многие состоятельные семьи, мы живём в Пацеме — отдельном поселении неподалёку от Солиума. До Академии отсюда далеко, поэтому добираться приходится на плауструме. Региментские чиновники любят повторять, что это величайшее достижение современной энергетики и корнокопийства. Отец каждый раз фыркает, когда слышит подобные речи, и отмахивается. Его и без того знают в Аурее едва ли не все, а восторженные взгляды, липкие комплименты аристократов и желание непременно пожать руку «гениальному изобретателю» он переносит с тем же выражением лица, с каким я переношу занятия по общественной реализации. К тому же отец уверяет, что придумал плауструм вовсе не ради истории, а потому что его до смерти раздражала тряска в экипажах. Натянутые над землёй канаты, пропитанные энергией, несут вагоны через районы и весь город быстрее любого экипажа. Остановившись на привычном месте рядом с молодым дубом, я бросаю взгляд на часы. Ещё десять минут до плауструма. Остаётся лишь гадать, решит ли Рис сегодня проявить редкую пунктуальность или снова заставит меня ждать. За девять лет нашей дружбы её привычка опаздывать превратилась в отдельное испытание, методично шлифующее моё терпение. Выдыхаю облачко пара, и оно тут же тает в сыром воздухе. Лето окончательно сдало позиции, уступив место осени. Земля усыпана шуршащим золотом, серые облака лениво плывут по небу, то скрывая солнце, то снова выпуская его на улицы Пацема. Прохлада бодрит, и в голове мелькает мысль, что скоро придётся надевать пальто. Прикрываю глаза, вдыхая потяжелевший воздух, и чувствую, как мимолётное спокойствие заполняет грудь, позволяя хотя бы на мгновение забыть о чертежах, артефакте и утреннем кошмаре. — Доброе утро, Мэренс, — слышу звонкий голос подруги с той самой неизменной насмешливой интонацией. — Избавь меня от своих лингвистических изысканий, маленькая бестия, — отвечаю я, оборачиваясь и чувствуя, как губы сами собой кривятся в подобии усмешки. Рис театрально закатывает глаза и морщит нос, прежде чем высунуть кончик языка. Это прозвище приклеилось ко мне после её недавнего увлечения какими-то запылёнными справочниками по этимологии. «Мэренс» означает «мрачный», «смурый», и стоило ей назвать меня так один раз, а мне — отреагировать на это… Теперь она периодически использует его вместо имени. Вероятно, специально искала для меня кличку. — Перестану, как только ты сменишь эту кислую мину на что-то более жизнерадостное! — заявляет она и, не давая мне опомниться, с разбегу вешается мне на шею. Я каменею. От Рис исходит волна тепла, её золотистые волосы щекочут лицо. В её объятиях мгновенно становится слишком жарко и душно. Осторожно, почти одними кончиками пальцев, хлопаю её по спине, а затем мягко отстраняю. — Я соскучилась! — Сол отступает всего на полшага и тут же тычет пальцем мне в грудь. — Ты куда пропал? Все выходные — ни одной трещалки! Мы же договаривались погулять! — Я сказал, что, возможно, мы погуляем. И могу я хоть немного отдохнуть? Мы и так видимся пять дней в неделю. Да и работы было невпроворот, — ворчу я, перехватывая её руку за запястье и мягко отводя в сторону. — Опять сидел в своей мастерской? — Рис склоняет голову набок. — Чем ты там занимаешься? Пропадаешь там с самого начала лета! — Работаю, — коротко отвечаю я, но замечаю, как она тут же надувает губы. — Ладно, покажу тебе, когда доберёмся до Академии. Только поторопимся, плауструм скоро подойдёт. — Договорились! — Её янтарные глаза вспыхивают, она хлопает в ладоши и тут же бросается вперёд. Ну как ребёнок… Я лишь усмехаюсь, провожая взглядом её удаляющуюся фигуру. Тяжёлая торопливая походка и резкие движения рук моментально разрушают образ утончённой барышни. Бордовая форма с юбкой до колен никак не спасает положения. Золотистые, чуть волнистые волосы развеваются на ветру, переливаясь в осеннем солнце. Рис оборачивается и нетерпеливо машет рукой, требуя, чтобы я не отставал. Неопределённо машу в ответ и концентрируюсь на её ауре. Она светлая и тёплая. Рядом с ней невольно расслабляешься, словно греешься под мягким солнечным светом. «Девушка-солнце» — так называет её моя матушка. Всегда улыбчивая, открытая миру, невероятно энергичная, но при этом вспыльчивая, способная обжечь своим темпераментом… И вечно попадающая в самые нелепые ситуации. Часто говорят, что мы с ней абсолютно разные — как день и ночь. Многие вообще не понимают, почему мы дружим. Её подружек, которых я, к слову, недолюбливаю, тоже постоянно занимает этот вопрос. Рис имела неосторожность пересказать мне их рассуждения, и моё нейтральное отношение к ним после такого окончательно испортилось. Но я никогда не вступаю в конкуренцию за её внимание. Оно мне не нужно. И я прекрасно знаю, что выиграю в этом вопросе. — Чего ты там плетёшься? — задорно кричит Сол, не сбавляя шага, лишь оборачиваясь и ослепительно улыбаясь, пока подгоняет меня взмахом руки. За пару широких шагов я настигаю её, невольно отмечая, что, несмотря на её высокий рост, мне всё равно приходится смотреть на неё сверху вниз. Её ладонь тут же привычно и по-хозяйски ложится мне на локоть. Я чувствую, как тело на мгновение каменеет от этого контакта, но заставляю себя расслабиться и проигнорировать вспышку дискомфорта. Молча забираю у неё тяжёлую кожаную сумку, перекидываю ремень через плечо, и мы вместе продолжаем путь к остановке. — Кстати, ты слышал? — Рис вдруг резко подаётся ко мне, машинально накручивая прядь волос на палец и явно смакуя новость. — Сегодня привозят тот самый артефакт. Я усмехаюсь, глядя на её нетерпеливое лицо. Она точно ждала момента, чтобы рассказать мне об этом. — Я-то слышал. Но вот откуда у тебя такие сведения? Матушка поделилась новостями буквально перед моим выходом. — Ну, ты же знаешь маму… — Рис на секунду опускает взгляд, и её голос становится чуть тише. — В Хонориуме у неё всё ещё полно знакомых, которые любят поболтать. Я понимающе киваю и не лезу с расспросами. Отец Рис был хонорцем и погиб при исполнении, когда ей было десять. Помню, как тогда она впервые не пришла в альтум. Только дома от матушки я узнал о случившемся. Для матери Рис это стало страшным ударом: из не особо добродушной женщины она превратилась в настоящую гарпию, пытающуюся контролировать каждый шаг дочери. Правда, получается у неё это не слишком успешно. Рис упрямая и своевольная, прямым приказом её не пробьёшь, поэтому они постоянно ссорятся. Чем сильнее на неё давят, тем крепче она упирается рогом, даже если сама понимает, что творит глупость. С ней нужно осторожнее: не приказывать, а подводить к нужному решению так, чтобы она до последнего считала его своим. Сама Сол редко говорит об отце. После того дня, когда она проплакала у меня на плече полдня, эта тема между нами больше не поднималась. Но именно с того дня мы начали добираться до альтум, а потом и до Академии вместе. Раньше она ездила с отцом: он — на работу, дочь — на занятия. Через неделю после его смерти Рис сама зашла за мной, чему я тогда удивился. Потом мы просто договорились встречаться на перекрёстке и идти до остановки вместе. Теперь это наш ежедневный ритуал. — Представляю, как Брута раздует от важности, когда он начнёт хвастаться своим прапрадедом, — спустя минуту произносит Рис, стараясь сохранить беззаботный тон. Но я замечаю, как дрогнули уголки её губ, выдавая внутреннее напряжение. — Вот только он вечно забывает упомянуть одну мелочь: всё имущество его предка, включая этот самый артефакт, конфисковали за мошенничество, — холодно замечаю я. — Мало кто интересуется историей в наше время. И я что-то не вижу энтузиазма с твоей стороны. — Рис игриво приподнимает брови и шутливо толкает меня локтем, пытаясь разрядить обстановку. — Думала, ты будешь первым в очереди, чтобы приблизиться к загадочному артефакту с бесконечным излучением энергии. Губы невольно растягиваются в едва заметной тонкой усмешке. — Разумеется, он мне интересен. И, если всё пойдёт так, как я предполагаю, я увижу его куда ближе, чем остальные. — Ты так уверен? — Рис приподнимает брови. — Абсолютно. Доценс обожает поручать мне всё, что требует хоть немного аккуратности и мозгов. Подготовка витрины, помощь с размещением артефакта… — Я небрежно пожимаю плечами. — Он наверняка возьмёт меня в помощники. Поворачиваюсь к ней, выгибая бровь: — А тебе-то зачем это? Я думал, тебя подобные вещи вообще не интересуют. — Верно, не интересуют, — неожиданно тихо отвечает Рис. Её улыбка становится натянутой, а пальцы вдруг начинают нервно теребить складки юбки. — Просто… Завтра же официальная часть, а после этот пафосный приём у Регимента. Но мама сказала, что он только для взрослых, без детей. — Она замолкает, заправляя прядь волос за ухо, а потом торопливо продолжает: — Так вот… Ну… Я хотела… Её речь постепенно превращается в невнятное бормотание. Я выгибаю бровь, пытаясь уловить хоть каплю смысла в этом потоке заминок, но Рис резко замолкает и смотрит на камни мостовой, будто они ей помогут. — Ну? — спрашиваю я, чувствуя, как начинаю терять терпение. Она продолжает молчать, кусая губу. — О Примус, говори уже! — Будет другая вечеринка! — выпаливает Рис, резко останавливаясь, всплёскивая руками и даже топнув ногой. Я торможу вместе с ней, уставившись на неё. — У Пальпо. Приглашают всех, даже игнавис. Там будет много людей, так что ничего страшного не случится. Мои подруги тоже идут, и… в общем, я тоже хочу пойти. Пока она говорит, я чувствую, как недоумение внутри меня медленно сменяется раздражением. Я слышу только одно. Вечеринка. У Пальпо. У Пальпо… «Эй, инвизиб, куда это ты идёшь, а? Эй, подожди, мы ещё не договорили!» По телу пробегают мурашки, и я замираю, поджав губы. Мне хочется сорваться, высказать ей всё, что я думаю об этой затее, но я лишь молча сверлю взглядом носки своих ботинок, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. Она что, идиотка?! Тяжело вздохнув, поднимаю голову и бросаю на неё испепеляющий взгляд. Рис мгновенно замечает это и тут же принимает оборонительную позу. — Не смотри на меня так, Фабер! — вспыхивает она, сводя брови и упирая руки в бока. Рис наклоняется ко мне, сжимая губы в тонкую линию. — Я знаю, что ты думаешь. Да, это дом Пальпо, но там будет пол-Академии! Я не буду с ним вообще пересекаться! — О, я не могу поверить в это, Сол! — Я чуть ли не шиплю на неё, ощущая, как лицо перекашивает от гнева. — Если ты знаешь, о чём я думаю, тем более непонятно, зачем ты туда рвёшься. — Я не собираюсь с ними общаться, ты что, не слышишь?! Мы идём вчетвером, просто повеселиться… От её слов я неожиданно даже для самого себя смеюсь и провожу ладонью по волосам, запрокидывая голову. — Ты можешь пойти с нами, — упрямо продолжает Сол, будто это что-то решает. — Составишь нам компанию. Ты знаешь моих подруг, они нормальные, и никто не будет против, если ты присоединишься. Если тебе там не понравится, мы уйдём. Сразу. Я обещаю. Присоединиться к ним? К этим подружкам? Да ещё и в доме Пальпо? Это всё равно что подать себя на блюдечке. Это же очевидная ловушка. Заманить игнавис, чтобы всей толпой поиздеваться над «низшим слоем». После того как Пальпо публично назвал меня «пустой оболочкой» в начале месяца, а теперь вдруг приглашает всех без исключения «хорошо провести время»? Я никогда в это не поверю. Но ранит совсем другое. Рис всё это знает. Видела, что происходило в альтум. Знает, как эта шайка относится к игнавис. Знает, как они относятся ко мне. И всё равно собирается туда пойти. Ради подружек. — Сапиенс, не смей смотреть на меня так, будто я тебя предаю! — срывается на крик Сол, тяжело дыша. Её глаза начинают подозрительно блестеть. — К Примусу мои чувства. Ты о своей безопасности подумала?! Все знают, с кем именно ты дружишь. — Да что может случиться в доме, полном людей? — Да всё что угодно! — моментально срываюсь я. — «Случайно» пролитый напиток. «Нечаянный» толчок с лестницы и сломанная шея. Или просто очередные унижения, пока все будут смеяться… Последние слова звучат неожиданно тихо. Воспоминания трёхлетней давности встают перед глазами, и волна злости накатывает снова. Мне хочется сорваться на крик, но взгляд цепляется за её подрагивающие пальцы. Поднимаю глаза и вижу: ещё немного — и Рис расплачется. Чёрт… Гнев тут же улетучивается, сменяясь чувством вины. Я знаю, что Рис не выносит моих вспышек гнева или отстранённости — они слишком легко доводят её до слёз. Стараюсь успокоиться и концентрируюсь на дыхании: глубокий вдох, медленный выдох. Ещё раз. Закрываю глаза на мгновение и, наконец вернув себе контроль, отвечаю ровным голосом: — В том-то и дело, Рис. — Плечи устало опускаются. — Большой дом, алкоголь, толпа вигор, которые завтра даже не вспомнят, что творили… Ты правда думаешь, что вигор вдруг смирились с игнавис по щелчку пальца? Что это не ловушка для очередного унижения? Что тебя воспримут там спокойно? Тебе вообще нельзя было тогда со мной общаться… Она же видела, как они обращаются с игнавис. Как Брут и его компания «случайно» роняют мои вещи. Как смеются, когда я прохожу мимо… Она знает, что было в альтум три года назад… — Так не бывает, Сол, и ты это знаешь, — мягко говорю я, окончательно успокаиваясь. — Я ценю, что ты великодушно приглашаешь меня в свою компанию. Но я давно принял, что не вписываюсь ни в один круг. Рис опускает глаза, склоняя голову, и золотистые волосы падают вперёд, скрывая лицо и вспыхнувшие румянцем щёки. Теперь я заставил её чувствовать себя виноватой… Замечательно. — Прости, Сап, — она дёргает лацкан жилета, не поднимая взгляда. — Я… я просто… У меня есть другие друзья. Я хочу с ними общаться, ходить на вечеринки, а ты всегда один. Мне кажется, я предаю тебя каждый раз, когда иду с ними… Сомнительные друзья, ну ладно. — Не неси чушь, — обрываю я её на полуслове и беру за плечи, слегка встряхивая. Если бы ты знала, как мне комфортно в одиночестве… — Я вполне самодостаточен. Но у меня есть к тебе просьба. Очень важная. Я выдерживаю паузу, пока она не поднимает на меня взгляд. — Какая? — Рис вскидывает голову, в её янтарных глазах читается напряжение. — Соберитесь с подругами у тебя или у кого-то из них дома. Не ходите на эту вечеринку, — чеканю я, стараясь сохранить беспристрастное выражение лица. Просьба звучит из моих уст почти как приказ, но мне всё равно. Она не пойдёт туда. И не потому, что я боюсь, будто она перестанет со мной дружить ради какого-то Пальпо или Брута. Разумеется, нет. Я просто абсолютно уверен: эти придурки прицепятся к ней, едва получат такую замечательную возможность. — Что?! — Рис резко отстраняется, скрещивая руки на груди. — Я хочу пойти! Ты не можешь просто запереть нас дома из-за своих параноидальных страхов. Там не все такие ужасные, как ты думаешь! Я тяжело вздыхаю и медленно опускаю руки. Не сработало. Прямой нажим только заставляет её упираться сильнее. Предсказуемо. С Рис так нельзя: чем жёстче приказ, тем сильнее она вцепится в своё решение, даже если сама уже сомневается. Значит, нужно зайти по-другому. — Рис, прошу тебя… — Я запинаюсь, опуская взгляд, и только потом заставляю себя снова посмотреть на неё. Пальцы ложатся ей на плечо осторожно, почти неуверенно. — У меня плохое предчувствие насчёт этого вечера. Не ходи туда. Ради меня. На последних словах позволяю своему голосу дрогнуть. Я прекрасно знаю, что после такого она не сможет просто отмахнуться. Это нечестно, но плевать. Я не люблю использовать это против неё, но она не оставляет мне выбора. Рис недовольно поджимает губы и шумно выдыхает через нос, но я уже понимаю, что она почти сдалась. Я редко прошу её о чём-то. Через мгновение её взгляд смягчается. — Ладно… Я подумаю, — говорит она совсем тихо, а затем настороженно добавляет: — А ты-то где будешь? — В мастерской Академии. Мне нужно закончить проект, — пожимаю плечами, стараясь звучать беззаботно. — Заодно проведаю корнокопии. Кроме меня, преподавателей и ещё пары студентов, там почти никто не появляется. Меня там не было уже неделю. Рис лишь молча кивает. Остаток пути до остановки мы преодолеваем в тягостном молчании, каждый погружённый в свои мысли. Я украдкой наблюдаю за её профилем, освещённым утренним солнцем, и мысленно молюсь, чтобы она всё же послушалась меня и осталась дома. Как бы ни раздражала меня её беспечность, страх за неё перевешивает всё. Если она пойдёт туда… если с ней что-то случится… Мысль обжигает, как раскалённое железо. Я невольно сжимаю челюсти, глядя на приближающуюся остановку. Остаётся только надеяться на её благоразумие и тот самый дар удачи, который не раз выручал её в самых нелепых ситуациях.