Глава 4

Темнота. Абсолютная и всепоглощающая, непроглядная тьма, от которой веет страхом неизвестности. Зажмуриваюсь, пытаясь унять нарастающую панику, делаю глубокий вдох и тут же об этом жалею. Воздух здесь старый и тяжёлый, пропитанный приторным, липким запахом гнили. Он оседает в лёгких сырым осадком, отчего дыхание на мгновение перехватывает. Когда я всё же решаюсь открыть глаза, тьма неохотно расступается, обнажая обрывки реальности: пятна плесени на стенах, серые нити паутины, свисающие с невидимого потолка. По спине пробегает холод. Тишину нарушает лишь сбивчивый стук собственного сердца — оно бьётся где-то в горле, пока в груди разливается странное, почти болезненное чувство взбудораженности. Двигаюсь вдоль стены, инстинктивно не желая касаться склизкого камня. Ноги поначалу кажутся чужими, ватными, словно я пробираюсь сквозь толщу воды, оставаясь при этом на месте, но шаг за шагом тело начинает подчиняться. В голове крутится странная, откуда-то взявшаяся мысль, что я что-то здесь искал, но забыл об этом. Что я должен здесь найти? Шаги гулко разносятся по коридорам, возвращаясь эхом. Коридоры извиваются и петляют. Первый, второй, третий поворот — всё одно и то же, словно я хожу кругами. Останавливаюсь, осознавая: это лабиринт. И у меня нет выбора: чтобы выбраться, я должен продолжать движение. Через какое-то время ноги начинают гудеть, а повороты сливаются в бесконечную череду одинаковых углов. Время здесь теряет привычные свойства. Сколько я иду? Час? Вечность? Когда в очередной раз упираюсь в тупик, то просто стою, глядя на глухую стену. Разворачиваюсь. Иду обратно. Рассудок начинает давать трещину под гнётом этой пустоты. Иногда мне кажется, что я слышу шорох чужих шагов за спиной, но, резко оборачиваясь, вижу лишь застывшую в воздухе пыль. Иду уже медленнее, голова кружится. Взгляд цепляется за странные символы на камнях. Они кажутся смутно знакомыми, но я не могу вспомнить, где видел их раньше. Смысл ускользает, стоит только попытаться его поймать. Место… Этот лабиринт кажется абсолютно чужим и в то же время — до дрожи родным. Я точно знаю, что никогда здесь не был, но мои пальцы будто помнят изгибы этих стен. Дежавю становится невыносимым. Что ждёт впереди? Куда ведёт этот бесконечный лабиринт? Почему я оказался здесь? Что я должен найти? Внезапно вдалеке раздаётся тихий, едва уловимый смех. Он кажется моим собственным, но искажённым, более низким и лишённым всякого тепла. Я замираю, и липкий ужас медленно заполняет всё тело. Смех обрывается так же резко, как и начался, оставляя после себя звенящую пустоту. Воздух становится настолько густым, что его приходится буквально проталкивать в грудь. Но я продолжаю идти. Другого пути у меня нет. За поворотом — лишь новая порция мрака, но воздух здесь меняется: становится сухим и наэлектризованным, отчего волоски на руках встают дыбом. На мгновение закрываю глаза, глубоко выдыхаю и… открываю. Ничего. Коридор пуст, точь-в-точь как тот, что остался за спиной. Но в самом конце мерцает тусклый свет. Возможный выход. Хочется броситься бежать, но я сдерживаю себя. Иду медленно, свет постепенно становится ярче, но тьма не отступает — наоборот, идёт по пятам, сгущаясь за спиной. Я упрямо двигаюсь вперёд, игнорируя тревожную дрожь. Когда подхожу ближе, свет обретает форму. Передо мной — дверь. Массивная, выкованная из тёмного металла. Её поверхность испещрена теми же символами, смысл которых мне не понять. Она выглядит очень древней, явно не принадлежащей этому месту среди холодных каменных стен. Тревога внутри вспыхивает с новой силой, и я останавливаюсь с одной-единственной мыслью: мне совсем не хочется туда идти. Но тело предаёт меня. Ноги сами несут вперёд, а пальцы, вопреки воле, тянутся к дверной ручке. Сквозь ужас проступает странное нетерпение. И тогда тишину разрывает шёпот. — Пэд Фабер… Пространство резко сжимается, словно сам лабиринт пытается меня остановить. Я знаю: за этой дверью скрыто нечто ужасное. Но остановиться уже невозможно. — Пэд Фабер… Пальцы вот-вот коснутся холодного металла. Время замедляется, растягивая этот момент в вечность. Каждая клеточка моего существа кричит об опасности, но любопытство оказывается сильнее страха. И вдруг — резкий рывок назад. Дверь стремительно удаляется, уменьшаясь в размерах, пока окончательно не растворяется во тьме. — Нет! — вырывается у меня прежде, чем я успеваю осознать, где нахожусь. — Пэд Фабер! — Голос профессора Доценса, неприлично бодрый и высокий, окончательно выдёргивает меня из остатков сна. Его трепещущая аура раздражающе пульсирует совсем рядом, и я поспешно от неё абстрагируюсь. — Даже наш лучший студент должен бодрствовать на занятиях! — восклицает он, размахивая указкой перед моим лицом. Его глаза блестят от возбуждения, которое я нахожу совершенно неуместным. Декан задумывается на секунду, постукивая указкой по подбородку, затем внезапно оживляется: — А знаете что? Покажите-ка нам, как вы решите это уравнение! Это же будет прекрасная демонстрация для всех! Просто рассчитайте объём энергии, который сможет безопасно накопить корнокопия, и определите допустимую мощность входящего потока, чтобы устройство не взорвалось при первой же активации. О Примус, пожалуйста, не надо. — Уверен, любой другой студент справится с уравнением, — отвечаю хриплым после сна голосом, бросая на декана умоляющий взгляд. — О нет, я настаиваю! — Доценс энергично качает головой, едва не задевая указкой соседа по парте. — Вставайте, вставайте! К доске! Чтоб ты провалился… Обречённо вздыхаю и медленно поднимаюсь, протирая глаза. — Как скажете, профессор, — бормочу я, всё ещё не совсем очнувшись. Свет, пробивающийся через витражи, слепит глаза, заставляя щуриться. Машинально поправляю пиджак и спускаюсь на дно каменной чаши аудитории. Профессор быстро обгоняет меня, еле плетущегося к доске, и начинает нетерпеливо подпрыгивать у кафедры, нервно барабаня пальцами по указке. — Ну же, пэд Фабер, не заставляйте нас ждать! — машет он рукой, словно пытаясь материализовать меня у доски как можно быстрее. — Лучший студент у доски! О Примус, заткнитесь уже. Хочется провалиться сквозь землю. Он будто специально добавляет ещё больше энергии в и без того нестабильную корнокопию, которой является наша группа. Смотрю на его искреннюю улыбку и не понимаю, как он вообще стал деканом. Дар чувства резонанса энергоконтуров ещё может объяснить, как он стал профессором на факультете корнокопистов, но никак не его назначение деканом. Он совершенно не понимает внутренних настроений даже в нашей группе! Не замечает, как несколько студентов переглядываются и закатывают глаза. Зато я прекрасно это вижу. Профессор с улыбкой суёт мне в руки мел, его пальцы нервно подрагивают от нетерпения. «Ну же, ну же!» — говорит взгляд, полный детского любопытства. Беру мел и поворачиваюсь к доске. Уравнение выглядит громоздким, но, если понимать его устройство, решается элементарно. Для второго курса, уже изучившего основы энергодинамики и устройство накопительных контуров, это стандартная задача. За годы тренировок я научился решать подобное почти с закрытыми глазами — прорешал сотни, если не тысячи примеров. Не то чтобы в десять лет мне особенно хотелось заниматься этим ежедневно, но выбора никто не предлагал. А потом я втянулся. Рука замирает, и я смотрю на уравнение внимательнее. Простейшая аккумулирующая корнокопия. Она не преобразует энергию в свет, тепло или движение — только принимает, удерживает и при необходимости возвращает обратно в систему. Ничего сложного. Сначала рассчитываю допустимый входящий поток и ёмкость накопителя. В условии указан стандартный вигор-донор, поэтому индивидуальную сигнатуру можно не учитывать. Пропускаю поток через входной затвор и катушку поляризации, задаю параметры вигоритового накопителя и определяю, за какое время он заполнится. В принципе, на этом можно остановиться. Уравнение решено, и при идеальной подаче такая корнокопия даже будет работать. При идеальной. Хмыкаю и снова подношу мел к доске. Стоит потоку превысить расчётное значение — накопитель перегреется и разлетится вместе с корпусом. Добавляю ограничитель, который будет снижать подачу по мере заполнения, аварийный шунт для отвода избытка энергии и замыкаю возвратный контур. Теперь другое дело. Мел плавно скользит по доске, формулы выстраиваются в стройную систему. Закончив, отступаю на шаг и поворачиваюсь к профессору. Только теперь замечаю, что в аудитории как-то тихо. Декан не смотрит на меня — его взгляд медленно скользит по формулам, а дурацкая указка наконец замирает в руке.

— Пэд Фабер, — произносит декан после короткой паузы. — Я просил рассчитать аккумулирующий поток. — Я рассчитал, профессор. — Вы спроектировали почти всю корнокопию. Несколько секунд смотрю на него, не понимая, в чём именно заключается претензия. — Без учёта материалов, стабилизации и защиты расчёт не имеет практического смысла, — отвечаю наконец. — На бумаге поток будет удерживаться идеально. В действительности неподходящий материал разрушится уже после нескольких активаций, если устройство вообще не взорвётся сразу. Доценс снова поворачивается к доске. Кончиком указки медленно проводит вдоль выведенного мной предохранительного контура, затем останавливается возле расчётов обратного выброса. — Именно, — произносит он. — Большинство видит условие задачи и ищет способ получить правильный ответ. Вы же сразу думаете о том, что произойдёт с устройством после сборки. Он оборачивается к аудитории. В его голосе больше нет прежней суетливости, и это почему-то настораживает сильнее восторженных возгласов. — Обратите внимание на последовательность расчётов. Пэд Фабер сначала рассчитал поведение потока, затем подобрал основу, способную его выдержать, и только после этого предусмотрел стабилизацию и защиту от перегрузки. Это и отличает корнокописта от человека, способного лишь правильно решить уравнение. Мне хочется одёрнуть его и велеть заткнуться. Огромных усилий стоит удержать язык за зубами. Портить отношения с деканом нежелательно. Я сам виноват: нужно было просто рассчитать поток энергии и решить уравнение, ничего не добавляя. — Очень хорошая работа, пэд Фабер, — добавляет Доценс, посмотрев на меня поверх указки. — Точная, последовательная и, что особенно важно, применимая на практике. Отец хорошо вас обучил. Не перестаю удивляться этой вашей семейной черте. Я слегка поворачиваю голову к рядам. Вместо ожидаемого профессором восхищения вижу стену недоброжелательности. Большинство студентов смотрят на меня с откровенной неприязнью, кто-то даже демонстративно закатывает глаза. — Благодарю. Отец научил проверять, не убьёт ли меня собственное изобретение, — отвечаю ровно. — Остальное пришло с практикой. По аудитории проносится несколько приглушённых смешков. Доценс тоже улыбается, но быстро возвращает внимание к доске. — Полезная привычка для корнокописта. Советую перенять её всем присутствующим. — Странно сравнивать нас, профессор. У некоторых на подготовку есть годы, а у некоторых — только ваши лекции и занятия, — громко говорит Новухом, и её голос разносится по всей аудитории. — Кто угодно может пользоваться готовыми наработками. Я ночами сижу над расчётами, сама всё составляю, но настолько быстро решать не могу. Амали кажется уверенной, откинувшись на своём месте, но я вижу, как её пальцы нервно теребят каштановые пряди. Одногруппники начинают переглядываться, тихо переговариваясь, некоторые даже кивают в её поддержку. — А ты думаешь, дело только в годах подготовки? Может, вместо того чтобы заучивать параграфы как стишки, попробуешь наконец понять суть? — бросаю я и тут же закрываю рот, понимая, что это было лишним. Наверняка после этого побежит жаловаться Скаммерсу. Наступает тишина. Новухом наклоняется вперёд и вытягивает шею, уперевшись в меня взглядом. Лицо краснеет от злости, и она начинает что-то бурчать себе под нос. Мгновение — и в аудитории поднимается недовольный гул. — ТИХО-О-О! — неожиданно ревёт профессор Доценс, и его обычно суетливая фигура вдруг выпрямляется во весь рост. Он резко хлопает ладонью по кафедре, отчего мел подпрыгивает и рассыпается по полу. Аудитория мгновенно затихает. Новухом вжимается в сиденье и опускает голову, судорожно сжимая учебник. — О-о-о, нет-нет-нет! — тараторит профессор своим обычным писклявым голосом, возвращаясь к привычной манере и нервно теребя указку. — Мы же не на рыночной площади, правда? НЕТ-НЕТ! Мы здесь учимся! УЧИМСЯ! Я отступаю чуть подальше, чтобы не оглохнуть. Он отходит от кафедры и семенит между рядами, неожиданно останавливаясь то у одного, то у другого студента: — Открываем страницу сто двадцать девять! Быстро-быстро! А вы, пэд Фабер… — Он круто разворачивается ко мне. — Останетесь после занятий! Даже не спорьте! Я даже и не собирался. Его взгляд на мгновение становится серьёзным, но тут же снова загорается привычным энтузиазмом. Я тихо вздыхаю и иду на место с прямой спиной, улавливая перешёптывания однокурсников: — Наконец-то его накажут… — Верно, надоел выёживаться перед преподавателями… — Думает, что умнее всех… — Богатенький придурок… Профессор весело постукивает указкой по доске, совершенно не замечая этих разговоров. Постепенно все успокаиваются и снова включаются в занятие по прикладной энергодинамике, а я тоскливо смотрю в окно. Обед с Рис придётся пропустить. Она точно не обрадуется. Придётся выслушать целую лекцию. Представляю её возмущённое лицо. День складывается отвратительно: утренний кошмар, стычка с Брутом, незаконченное кольцо, теперь дурацкая показательная задачка с Доценсом. И это я ещё пропустил практикум по аварийной диагностике, потому что помогал декану с подготовкой витрины для артефакта. Сегодня там, как назло, должны были разбирать каскадный отказ накопительной корнокопии — пожалуй, единственное занятие, на котором мне действительно хотелось присутствовать. И, разумеется, вся группа уже успела обсудить, какой великой чести я удостоился. Настоящее испытание Примуса. Надеюсь, это того стоит. Но не всё так плохо. После помощи профессору с артефактом в музее можно будет спокойно уйти: третью пару по общественной реализации я с чистой совестью пропущу. Главное — не забыть отправить Рис трещалку с запиской… Глухие удары башенных часов возвещают конец занятия, и аудитория мгновенно оживает. Студенты торопливо хватают сумки, спеша на обед. Я же продолжаю сидеть, машинально дорисовывая на полях чертежей лишние ответвления контуров. Куда мне, собственно, торопиться? Амали тоже не спешит. Её место находится на втором ряду, прямо за моим, поэтому с первого курса она буквально дышит мне в затылок во время занятий. Собрав учебники, Новухом вскидывает сумку на плечо, спускается между рядами и останавливается возле моего стола. Я тут же напрягаюсь всем телом, но продолжаю делать вид, что не замечаю её. Она наклоняется ниже, опираясь ладонью о край стола. Каштановые волосы скользят по моему плечу, и я с трудом подавляю желание резко отодвинуться. — В Академии ты, смотрю, совсем осмелел, — произносит она почти шёпотом. — А я до сих пор помню, как в альтум ты прятался по углам, лишь бы Брут тебя не нашёл. Пальцы сильнее сжимают графит, но я упорно продолжаю смотреть в чертежи. Амали издаёт тихий смешок и направляется к выходу. Только когда дверь за ней закрывается, я медленно выдыхаю, разжимаю пальцы и неспешно подхожу к кафедре. Профессор Доценс стоит ко мне спиной, изучая моё решение на доске. Его обычно подвижная фигура сейчас непривычно спокойна. Я замираю в ожидании. — Знаешь, мой мальчик… — говорит он непривычно мягко. У меня непроизвольно дёргается щека. Ненавижу, когда он так меня называет. Профессор поворачивается, и его глаза загораются знакомым озорным блеском: — Когда вижу, как ты щёлкаешь такие уравнения, понимаю, что тебе смертельно скучно на моих лекциях! — Он вдруг смеётся, размахивая руками. — О, не спорь! С первого курса было понятно, что отец учил тебя всему этому ещё во время учёбы в альтум, да? Так я и думал! Указка стремительно описывает круг в воздухе, указывая на доску. — Но вот в чём загвоздка! — Профессор внезапно становится серьёзным, наклоняясь ко мне. — Во-первых… — Он поднимает палец. — Когда ты спишь, ты обижаешь мои профессорские чувства! — Второй палец. — А во-вторых, привлекаешь к себе ненужное внимание, которого, как я заметил, ты явно не жаждешь. Он что, издевается? Я сам себя к доске не вызывал и не просил объявлять перед всей группой лучшим студентом! Декан замолкает и выжидающе смотрит на меня. Его брови радостно подпрыгивают, будто он только что предложил мне увлекательную игру. — Простите, профессор, больше не повторится, — бормочу, стараясь скрыть раздражение. Хотя Доценс попал в точку. Его лекции действуют на меня как снотворное, хоть я и стараюсь с этим бороться. — Угу, — неожиданно тихо произносит он и несколько раз постукивает указкой по ладони. — Но меня ещё беспокоит кое-что другое. Я поднимаю на него взгляд. Профессор больше не улыбается, только смотрит пристально, чуть прищурив маленькие тёмные глаза, и на мгновение становится совершенно не похож на самого себя. — Новухом опять сказала что-то неприятное? Плечи непроизвольно напрягаются, но лицо остаётся спокойным. — Ничего заслуживающего внимания. — Вот как, — протягивает Доценс, и по его выражению становится ясно, что ответ его не убедил. — Просто после того случая в альтум я предпочитаю лишний раз спросить. Грудь сдавливает неприятным холодом. Разумеется. Тот скандал тогда обсуждали все кому не лень. Матушка едва не натравила на альтум Хонориум, директор оправдывался перед попечительным советом, а какая-то газетёнка даже умудрилась выжать из моего разбитого лица несколько строк о «тревожном положении игнавис в учебных заведениях». — Это было давно, профессор. — Разумеется, давно! — торопливо соглашается он, вскидывая ладони. — Я вовсе не говорю, что здесь происходит то же самое. Просто хочу убедиться, что тебя никто не трогает. — Никто. Сейчас это почти правда. Если не считать Брута, его компании и половины группы, а то и потока, которые с удовольствием наблюдали бы, как меня сбрасывают с крыши Академии. — А с одногруппниками? — не отстаёт Доценс. — Ты ведь почти ни с кем не разговариваешь. Кроме пэд Сол, конечно. Она замечательная девушка, очень… громкая, правда, но замечательная. Я потому и разделил обязанности старосты между тобой и Новухом. Она лучше справляется с людьми, объявлениями и всей этой организационной суетой, а ты — с мастерскими, ведомостями и техническими вопросами. Мне казалось, так тебе будет проще. Проще… То есть он всё-таки заметил, насколько мне отвратительно стоять перед потоком и уговаривать взрослых людей вовремя сдавать работы. Уже достижение. — Мне вполне удобно, профессор. — Вот и хорошо! — оживляется он, но почти сразу снова хмурится. — Только староста всё же должен хоть иногда разговаривать со своими одногруппниками, Сапиенс. Не обязательно становиться с ними лучшими друзьями, но… — У меня нет проблем с группой, профессор, — перебиваю чуть резче, чем собирался. Доценс замолкает. Я тут же опускаю взгляд, изображая смущение. — Простите. Просто я предпочитаю работать один. — Да-да, конечно, — бормочет он, неловко поправляя ворот рубашки. — Разумеется. Не буду лезть. Только учти: если что-то случится, ты можешь прийти ко мне. Не обязательно сразу рассказывать всё в подробностях или… О Примус, я сейчас звучу как ментисдок. Он морщится, словно сам ужаснулся собственным словам, и я едва сдерживаю улыбку. — Я понял, профессор. — Вот и славно! — Доценс мгновенно оживает, хлопая в ладоши. — А если тебе снова станет смертельно скучно, лучше зайди ко мне после занятия. У меня в кабинете найдутся задачи, от которых даже твой отец когда-то ругался! — Обязательно зайду, — отвечаю я, на этот раз почти искренне. Но очень вряд ли воспользуюсь этим предложением. — Восхитительно! Что там по времени? Ой-ой-ой! — Он бросается обратно к кафедре и хватает со стола разбросанные бумаги. — Сколько времени-то! Хонорцы наверняка уже на подходе! Пэд Фабер, быстрее-быстрее! Мне ещё энергетические замки из кладовой нужно забрать. Ой, куда я дел свои инструменты… Он мечется вокруг кафедры, как ураган. Я сдерживаю ухмылку и поспешно собираю вещи. Иногда профессор напоминает мне Рис — тот же ураган, сметающий всё на пути, но, в отличие от него, она раздражает меня гораздо меньше. Спустя пару минут мы вместе выходим из аудитории, и Доценс тут же чуть ли не несётся по коридору так, что я едва поспеваю за его стремительной походкой. Пиджак развевается за ним, а он всё бормочет: — Замки, хонорцы, артефакт… О Примус, только бы успеть…

***

Путь до музея неблизкий, но дорогу я знаю почти наизусть. Ещё на первом курсе отец рассказал мне о потайных дверях, и мы с Рис часами искали их по всей Академии. Впрочем, сегодня не до прогулок. Кажется, Доценс на грани панической атаки. Профессор мчится вперёд, словно участвует в гонке со временем, лихорадочно перебирает документы, которые непонятно зачем ему вообще нужны, и то и дело проверяет замки из кладовой. Седые волосы растрепались, капли пота скатываются по вискам и падают прямо на бумаги. Я стараюсь не смотреть на это зрелище. — Профессор, вы уверены, что нам нужно так спешить? — спрашиваю, едва поспевая за ним. — Может, сбавим темп? Доценс таращит на меня свои маленькие глазки, будто я предложил нечто немыслимое. — Сбавить темп? — переспрашивает он, качая головой. — Ни в коем случае! Сотрудники Хонориума не любят ждать, мы обязаны прийти вовремя! К тому же нужно всё приготовить для завтрашнего мероприятия. О Примус, сколько дел предстоит! — Ладно, — смиренно соглашаюсь и прибавляю шагу, но через несколько шагов всё-таки решаюсь задать мучивший меня вопрос. — А почему вы взяли с собой эти замки? — Это идея ректора, — отвечает Доценс, не сбавляя скорости. — Он полагает, что надёжнее закрыть витрину специальным энергетическим замком, то есть корнокопией, чем использовать просто энергию. Мол, любой студент с подходящим даром может воздействовать на энергетический поток поля и рассеять его, а вот с этими замками дело обстоит сложнее. Большинство вигор с такими корнокопиями даже не сталкивались, не говоря уже о том, чтобы их вскрыть. Это ж надо умудриться подобрать комбинацию, частоту. Ректор, похоже, не так прост, как кажется, и вовсе не дурак. — Довольно разумно. Доценс согласно кивает. Я честно стараюсь не отставать, хотя ноги уже начинают болеть от быстрого темпа. Через десять минут мы выходим во внутренний двор. — Ну вот, мы уже почти пришли! — восклицает слегка запыхавшийся профессор. Сейчас здесь особенно людно: в Академии большой перерыв, и каменные скамьи вокруг белого дуба заняты студентами. Кто-то оживлённо спорит, кто-то обедает или листает записи перед следующей парой. Старосты факультетов пытаются поддерживать хоть какое-то подобие порядка, но их усилия тонут в общем гуле голосов и смеха. Мы направляемся прямо к дубу и начинаем подниматься по мраморной лестнице, спиралью обвивающей его древний ствол. Доценс неожиданно сбавляет шаг. — Знаете, пэд Фабер, я иногда думаю: справедливо ли, что игнавис не дают выбора? Все остальные могут идти на любой факультет, а вы только к нам. Я не знаю, что ответить, чтобы не начать критиковать систему и политику Аурея. Профессор, кажется, и без слов понимает мой ответ и вздыхает: — Да, вы правы. Не о чем тут думать. У подножия лестницы дежурит охранник. Доценс останавливается возле него. — Добрый день! Мы снова направляемся в музей, чтобы подготовиться к приезду артефакта. Мужчина кивает и пропускает нас наверх. Днём охрана требует письменный допуск, зато ночью на всю Академию — пара патрульных. Забавно. На втором этаже Доценс уверенно сворачивает в знакомый коридор. Несколько закрытых дверей по пути, как обычно, не привлекают его внимания. Что находится за ними, большинство студентов не знает, поэтому по Академии годами ходят истории о таинственных существах и жутких экспериментах профессуры. Полная ерунда. Скорее всего, там просто хранят опасные корнокопии и артефакты, к которым студентам действительно лучше не приближаться. Дверь в музей снова оказывается незапертой. Доценс даже не смотрит на неё, просто толкает створку плечом. Вот это до сих пор вызывает у меня лёгкое недоумение. Переступая порог, я сразу ощущаю знакомое покалывание в висках. Энергия сотен артефактов пульсирует в воздухе, создавая почти осязаемую ауру скрытой мощи и потенциальной опасности.