Глава 5

Внутри музей, как всегда, давит множеством энергетических потоков: старинные артефакты, учебные корнокопии, выпускные работы студентов, прототипы, заинтересовавшие Хонориум или Региментум и затем доработанные для массового использования. Среди экспонатов стоит миниатюрная модель плауструма с золотой табличкой и знакомыми инициалами: Риг Фабер. Каждый раз, когда я её вижу, испытываю странную смесь гордости и чего-то гораздо менее приятного. Особенно хорошо помню нашу первую экскурсию в музей, когда профессор Доценс с невероятным воодушевлением рассказывал о своих выпускниках, а я остановился перед этой самой табличкой и вдруг с почти детской гордостью подумал: да, это мой отец. А следом пришла совершенно ненужная мысль: смогу ли я когда-нибудь создать что-то, что тоже окажется здесь? Зависть к собственному отцу показалась настолько неправильной, что к ней тут же примешалось чувство вины. Я ведь должен просто гордиться им, разве нет? Доценс, разумеется, сделал всё только хуже. «Кир Фабер был моим любимым учеником. Думаю, вы такой же изобретательный, как ваш отец, пэд Фабер. Я жду от вас чего-то действительно грандиозного!» — радостно объявил он тогда перед всей группой. Помню, как после этих слов на меня почти одновременно обернулись несколько человек, кто-то тихо хмыкнул, а за спиной тут же начались перешёптывания. Доценс наверняка хотел меня поддержать, но вместо этого закрепил за мной образ любимчика, которому достаточно носить фамилию Фабер, чтобы преподаватели заранее считали его особенным. Я тогда ещё надеялся, что в Академии всё будет иначе и мне наконец удастся нормально общаться с одногруппниками. Как оказалось, зря. Сейчас золотая табличка вызывает уже немного другие мысли. К выпуску отец успел добиться гораздо большего, чем я сейчас, а мне уже семнадцать, и ничего действительно стоящего я пока так и не придумал. «Скриптор» всё ещё существует только в виде незаконченного прототипа, а остальные мои работы едва ли заслуживают места за музейным стеклом. Не время впадать в уныние. Нужно сосредоточиться на задаче. Профессор с опаской косится на «зелёный» угол и спешит в левый коридор. Я ставлю сумку возле стены, ближе к двери, и следую за ним, не желая стать жертвой какого-нибудь ядовитого растения с труднопроизносимым названием. Доценс как-то обмолвился, что один из этих цветков способен переварить жертву за пару часов, и с тех пор я стараюсь держаться от той витрины подальше. Чем дальше мы продвигаемся по мрачноватому коридору, где утренний свет из витражей ложится на стены тусклыми цветными пятнами, тем заметнее успокаивается Доценс. Я легко концентрируюсь на его ауре и ощущаю, что она наконец перестаёт метаться в разные стороны. — Знаете, пэд Фабер, — начинает профессор чуть писклявым голосом, словно заранее оправдываясь. — Возможно, вам покажется странным моё признание, но я совершенно не жалую ботанику! Предсказать поведение этих растений попросту невозможно! — Я согласен с вами, профессор… — Не могу понять, как ректору вообще пришло в голову поместить корнокопии и эти растения в одном месте! — продолжает сетовать Доценс, даже не слушая меня. — Если какое-то растение решит перебраться в левый коридор и пустить там корни, последствия будут катастрофическими! Ой, пусть этот разговор останется между нами! Декан разворачивается и смотрит на меня во все глаза, нервно приглаживая растрёпанные волосы. — Разумеется, профессор, — заверяю я. — Ваше недоверие к хищным растениям останется в строжайшей тайне. Доценс энергично кивает и хлопает меня по плечу, тут же уносясь дальше. Моего испепеляющего взгляда в спину он, разумеется, не замечает. Я поправляю форму и иду к витрине, где вскоре разместят артефакт. Профессор уже суетится с замками, прикидывая, какой лучше выбрать. — Вы знакомы с историей артефакта, пэд Фабер? — неожиданно спрашивает он, когда я приближаюсь. — Поверхностно, — отвечаю я. Формально это даже правда. — Знаю, что он принадлежал семье Скаммерсов, а затем был конфискован. — Да! Всё верно. Примерно два столетия назад предок этой семьи, Каллиборн Скаммерс, создал артефакт, способный самостоятельно генерировать энергию, пусть и в малых количествах! Уму непостижимо! Доценс взмахивает руками, чуть не задевая соседнюю витрину. Несколько секунд смотрит на неё, словно ожидая, что та вот-вот развалится, но ничего не происходит, и он снова поворачивается ко мне: — Как мне известно, до своего триумфа он промышлял мошенничеством, продавая поддельные корнокопии, которые выдерживали одно-два использования. Так он смог неплохо подзаработать. Но однажды Каллиборн заявил о создании корнокопии с неисчерпаемым источником энергии. Это привлекло внимание Региментума. Там, разумеется, жаждали узнать тайну механизма. Однако Скаммерс так и не раскрыл свою технологию, только позволил пользоваться артефактом за плату. И, судя по всему, заработал на этом не только деньги, но и репутацию. Даже получил место в парламенте, обеспечив своим потомкам положение и громкое имя. Забавно, не правда ли? Декан хмыкает: — Но счастье длилось недолго. Этот пройдоха не мог остановиться. Его махинации раскрылись, и всё имущество изъяли. В первую очередь искали чертежи и уравнения, объясняющие принцип работы артефакта, но ничего не обнаружили. Каллиборна отправили в Эонар, а его творение передали корнокопистам. Однако и они не смогли разгадать его тайны. В итоге этот замечательный предмет переместили в музей Аурея, а сегодня он прибудет уже сюда. Эонар. Даже одно только название вызывает дискомфорт, а от мыслей об ужасах, творящихся с заключёнными, по коже бегут неприятные мурашки. Матушка немного рассказывала об этом месте, но и этого достаточно, чтобы понять: лучше умереть, чем попасть туда. Печально известная тюрьма для преступников и политически неугодных людей, где сама среда пропитана нестабильной энергией, губительной для любого, кто оказывается там без защиты и стабилизаторов. Не стоит даже гадать, что случилось с ядром Каллиборна через пару месяцев пребывания там. Он был вигор, а значит, возможно, продержался чуть дольше. Явно дольше, чем любой игнавис, попавший туда. Профессор продолжает говорить, а я смотрю на пустую витрину, где через час уже будет стоять артефакт. За его историей кроется нечто большее, чем обычное мошенничество. Я покопался в биографии Каллиборна на летних каникулах и нашёл несколько любопытных деталей. Например, он вообще не был корнокопистом и, прежде чем появиться в Аурее с устройством, надолго исчез из поля зрения хонорцев. К тому времени Скаммерс уже успел заработать себе соответствующую славу, и его искали для допроса, но он будто сквозь землю провалился. В некоторых источниках писали, что этот пройдоха удрал за границу. Чем больше я читал, тем сильнее подозревал: Каллиборн не создавал этот артефакт. Он его украл. — Профессор, как вы считаете, что именно использовал Каллиборн для создания артефакта? — О-о-о! Хороший вопрос! — Декан трёт подбородок. — Я сомневаюсь, что он сделал это сам. Он не обладал должными знаниями, и к тому же, если учесть, что источниками энергии служат ядра вигор и, в меньшей степени, игнавис… Исходя из мощности, которую генерирует артефакт… — Вы имеете в виду, что он использовал ядро игнавис, — произношу я. Внешне остаюсь спокойным, но по спине пробегает холодок. Да, я тоже читал об этом, хотя большинство авторов пишет крайне осторожно. Версия правдоподобна, но что-то не сходится. Скаммерс был мошенником, пройдохой, человеком скользким и лишённым лишних нравственных терзаний, но не корнокопистом. Он не смог бы провести такой эксперимент, рассчитать последствия и создать на их основе устройство, которое два столетия никто не может разгадать. Одна только мысль об этом вызывает отвращение. Не думаю, что эксперимент был кровавым в прямом смысле, но без массовых жертв явно не обошлось. Летом я прикинул: смог бы сам проделать что-то подобное, чтобы создать нечто уникальное и вписаться в историю? Ответ пришёл сразу — нет. Нужно быть психопатом, чтобы такое провернуть. А ещё нужны неплохие знания архиатрии, строения ядра и достаточно живого материала, чтобы проверять гипотезы одну за другой. — Такой сложный и уникальный предмет не мог просто так оказаться у обычного мошенника, — скептически замечаю я. — Он ведь не был ни учёным, ни специалистом. — Верно подмечено… — Доценс заметно бледнеет и нервно прикусывает губу. — Каким бы полезным ни был артефакт, это того не стоит. — Возможно, — пожимаю плечами. Профессор смотрит на меня со странным выражением лица, и я понимаю, что ответил слишком холодно. — Это, наверное, одна из самых кровавых корнокопий в истории, — добавляю, отводя взгляд к пустой витрине. — Не понимаю, зачем её вообще выставлять напоказ и гордиться ею. Декан энергично кивает. — Мне кажется, он связался с чем-то по-настоящему ужасным… Договорить профессору не дают: входная дверь резко распахивается, и из коридора доносятся чёткие, стройные, почти маршевые шаги. — Аккуратнее, это вам не дерьмо басанов выгребать! — гремит знакомый голос. Я мгновенно узнаю Нота Ригора. Друг матушки и заодно её командир. Суровый, грубый вигор, требующий беспрекословной дисциплины. Он почти ни с кем не церемонится, но с моими родителями ладит неплохо. Даже несколько раз бывал у нас в гостях. — Да ладно тебе, они неплохо справляются. Только с дисциплиной нужно поработать, — голос матушки заставляет меня слегка улыбнуться. — Вот именно! Если они нормально не могут справиться с таким простым заданием, как мы можем давать им что-то серьёзное? Отряд хонорцев из семи человек появляется в зале, выныривая из полумрака коридора. Матушка сразу замечает меня и подмигивает. Её губы растягиваются в тёплой улыбке. Я слегка улыбаюсь и киваю в ответ. — Отлично, вы уже здесь. Чем быстрее мы закончим, тем лучше, — вместо приветствия говорит Нот. На вид он одного возраста с моими родителями, может, чуть старше. В тёмных волосах уже проглядывается седина, лицо тяжёлое, изрезанное морщинами, губы плотно сжаты, а тонкие брови сведены у переносицы. Он всегда выглядит человеком, который недоволен миром в целом и каждым его представителем в отдельности. Но, несмотря на тяжёлый характер, аура Ригора почти всегда спокойна и стабильна. Это вызывает уважение. Вот что значит настоящий контроль. Значок командира рядом со знаком отдела расследований на бордовом мундире выглядит на нём совершенно естественно. Остальные пятеро — совсем молодые парни, очевидно рекруты. На всех одинаковые бордовые мундиры поверх чёрных комбинезонов, защитные сегменты на плечах и предплечьях, тяжёлые ремни с эмблемой Хонориума. На пряжках знакомые слова: «Fides et dignitas». Вера и достоинство. Звучит красиво, пока не вспомнишь, чего это им порой стоит. Ниже — второй девиз: «LEGES SINE MORA». Законы без промедления. Матушка когда-то показывала мне ещё одну деталь: на внутренней стороне каждого ремня вырезан индивидуальный рисунок, по которому можно опознать сотрудника, если лицо и документы уже не помогут. Разумно и практично, учитывая специфику их работы. — Что ж, давайте приступим, — кривит губы профессор, явно недовольный таким грубым пренебрежением к приличиям. — Вы двое, да-да, ты и ты, — Ригор указывает на рекрутов, которым не повезло стоять ближе всех. Оба тут же вытягиваются, но в глазах мелькает страх. — Перетащите артефакт ближе к витрине. Не стойте столбом! Матушка тяжело вздыхает, но не спорит. Рекруты берут небольшой ящик, аккуратно подносят его к витрине, ставят на пол и открывают крышку. Форма у них, конечно, красивая, но я бы никогда не захотел работать в Хонориуме, где за каждый лишний вздох командир готов тебя четвертовать, а потом ещё заставить писать объяснительную. Рис мечтает стать хонорцем, но я уверен: она до конца не понимает, что за этим стоит. Скорее, хочет отдать дань отцу. После его смерти Сол просто решила: я буду хонорцем. Я не раз рассказывал ей матушкины истории, но подруга не слушает, продолжая витать в своих оторванных от реальности мечтах. С её характером и полным отсутствием дисциплины ей будет непросто. — Я могу чем-то помочь? — вежливо спрашиваю Нота, стараясь не выдать своего рвения. — Да. Открой пока витрину и помоги профессору, ему явно нужна помощь, — уже мягче говорит хонорец, кивая в сторону Доценса. Тот неуклюже пытается пристроить свои бумаги хоть куда-нибудь, при этом не уронив замки. Зачем он вообще взял эти бумажки?! Неужели нельзя оформить и подписать протокол уже после, в кабинете? Мне хочется ударить себя по лбу, но я сдерживаюсь и невольно смотрю на матушку. Она широко улыбается и явно с трудом удерживается от смеха. Уголок моего рта дёргается, и я быстро подхожу к витрине. Испытывать терпение Ригора совсем не хочется. Массивная дверца из толстого стекла и металла открывается легко и плавно. Внутри уже находятся другие корнокопии и мелкие артефакты, которые мы с профессором проверяли сегодня утром, после того как он спас нас с Рис от стычки с Брутом. Жаль только, что из-за этой проверки я пропустил практикум по аварийной диагностике. Сегодня там, как назло, разбирали каскадный отказ накопительной корнокопии — пожалуй, единственное утреннее занятие, на котором мне действительно хотелось присутствовать. Профессор тем временем осматривает артефакт на предмет повреждений и нестабильности. Поза Доценса напряжённая, скрученная, но движения медленные и аккуратные. Заглядываю через плечо декана и тихо выдыхаю. Никогда ничего подобного не видел. Даже на картинке. Артефакт напоминает одновременно каплю воды и спираль. Я думал, он будет больше, но тот всего около двадцати сантиметров в высоту и десяти в ширину — легко удержать в руках. Энергия в нём пульсирует, словно сердце, но ощущается слабее, чем в некоторых корнокопиях моих одногруппников. Аура тоже спокойная, почти незаметная. Прямо как у игнавис. Профессор резко выпрямляется, и я едва успеваю отступить, чтобы он не ударил меня затылком по носу. Доценс прячет инструменты в карман жилета и шумно выдыхает: — Артефакт стабилен, поле спокойное… — Отлично, — перебивает его Ригор и бросает взгляд на тех же двух рекрутов. — Ну? Вам особое приглашение нужно? Быстро ставьте эту штуку на положенное место! Мы тут не на экскурсию пришли. Доценс то открывает, то закрывает рот, словно рыба, выброшенная на берег. Видимо, профессорское сердце оказалось не готово к тому, что его перебьют. Вернее, заткнут. Пока декан оскорблённо молчит, один из рекрутов берёт ящик и подходит ближе к витрине. Второй тут же оказывается рядом, явно собираясь помочь, но оба двигаются так осторожно, будто внутри лежит готовая взорваться бомба. Я надеваю перчатки и протягиваю руки: — Давайте лучше я. Рекрут, кажется, только этого и ждал. Он тут же отступает, позволяя мне аккуратно вынуть артефакт. Удерживая устройство обеими руками за основание, осторожно ставлю его на специальную подставку и невольно задерживаю взгляд. Центральная часть прозрачна, и сквозь неё видно внутреннее пространство, заполненное мерцающими частицами. Они медленно перемещаются, излучая слабое свечение и создавая иллюзию постоянного движения. В этот момент матушка решает привести профессора в чувство самым жестоким из доступных ей способов: втягивает его в обсуждение растений. Судя по всему, Доценс этому не особо рад, и я едва сдерживаю смешок. Командир отряда продолжает отчитывать рекрутов за медлительность, и я снова ловлю себя на мысли, что не могу поверить, будто Рис действительно понимает, где хочет работать в будущем. Стараясь не слушать очередную порцию наставлений Ригора, закрываю витрину и поворачиваюсь к декану: — Можно замки? Доценс заметно оживляется, радуясь возможности поскорее завершить разговор с моей матерью, берёт два замка и протягивает мне. Я тут же закрепляю их на дверце. Качественные. Такие действительно сложно взломать. — Всё готово, — объявляю я. — Превосходно! — восклицает преподаватель, хлопая в ладоши. — Думаю, мы все свободны и можем разойтись по своим делам. Только подпишите протокол передачи. Матушка недовольно смотрит на профессора, затем поворачивается к юным хонорцам: — Молодцы, парни. Идите к главному входу, мы вас догоним. Рекруты быстро покидают музей, очевидно желая оказаться как можно дальше от своего командира. Сам же Ригор не спешит уходить. Он подходит к витрине, внимательно осматривает дверцу, проверяет замки, убеждаясь, что я действительно всё закрыл, после чего удовлетворённо кивает. — Всё в порядке. На этом всё. Увидимся завтра, профессор Доценс. Надеюсь, мероприятие обойдётся без происшествий. Доценс не успевает ответить. Хонорец подходит, бесцеремонно вытаскивает из нагрудного кармана декана чернильный стилус и подписывает протокол в двух экземплярах, используя преподавателя вместо стола. — Только храните свой экземпляр правильно, — бросает Нот, забирает один лист и направляется к выходу, ворча себе под нос о том, что рекруты ещё потеряются или, того хуже, вздумают пойти на верхние этажи, где находятся другие хранилища. Вот поэтому я и решил сделать «Скриптор». Чернильные стилусы удобны, но ненадёжны. Неправильное хранение, сырость, тепло, близость активной корнокопии — и текст постепенно бледнеет или расползается по бумаге. Для конспекта неприятно. Для протокола передачи артефакта, допроса или судебного дела — недопустимо. Мама на это лишь фыркает и смотрит на меня: — Как твои дела, дорогой? — спрашивает она с улыбкой, поправляя выбившуюся прядь моих волос, а затем легонько треплет меня по щеке. Я отстраняюсь. — Нормально, если не считать, что я пропустил практикум и обед, — ворчу, морщась. — Но зато ты единственный студент, которого взяли в музей для проверки артефакта. Кто ещё может таким похвастаться? — Она щёлкает меня по носу. — Если хочешь, мы можем перед оркестром куда-нибудь сходить? — Нет, я не успеваю. Мне ведь ещё нужно зайти в лавку. Формально не ложь. В лавку я действительно собираюсь. — Верно, — вздыхает матушка и оглядывается. — Мне нужно бежать, а то Нот начнёт ворчать из-за моей нерасторопности. — А когда он не ворчит? — Да уж, ваш командир всегда такой… резкий, — бормочет профессор, проводя ладонью по лбу. — Но, уверен, без него такой дисциплины бы не было. Матушка усмехается: — Да, иногда Нот чересчур строг, но зато работа выполняется быстро и качественно. Ладно, мне пора. Увидимся возле лавки Алиенума, дорогой. Она быстро целует меня в лоб, чтобы я не успел возразить, и спешит догнать отряд. Мы с Доценсом остаёмся одни. — Вам тоже пора идти, пэд Фабер, — тут же напоминает профессор. — До завтра, профессор Доценс. — До свидания. Беру свою сумку, оставленную у двери, и спешу покинуть музей как можно скорее. Спускаюсь во двор под пристальным взглядом охранника и смотрю на наручные часы. Третье занятие только началось, и, в принципе, при быстром шаге я ещё могу успеть. Но делать этого не буду. Занятия по общественной реализации мне совершенно не нравятся. По логике, они должны помогать игнавис адаптироваться в Академии и обществе в целом, возможно, даже найти хорошую работу. Но назвать Фодуса преподавателем язык не поворачивается, не говоря уже о звании профессора. Он откровенно презирает игнавис. Его неуместные шутки о нашем происхождении и якобы ограниченном уме выводят меня из себя. Чёрт, я забыл отправить Рис трещалку. Направляюсь к ближайшей скамье. Во дворе тихо. Все студенты на занятиях, и эта непривычная тишина действует умиротворяюще. Быстро пишу записку Сол и вытаскиваю из внутреннего кармана трещалку-стрекозу. Тонкое золотое тельце холодит кожу, красные глаза из вигорита тускло поблёскивают, а зеленоватые прозрачные крылья едва заметно дрожат, реагируя на прикосновение. Трещалка, наверное, одна из самых личных вещей любого человека, будь то вигор или игнавис. Эти корнокопии держат частоту хозяина, периодически подпитываясь незначительным количеством его энергии. Моя же работает через крошечный накопитель с вигоритом, спрятанный в грудном сегменте и глазах. Отец долго возился с этой системой, пока другие трещалки наконец не начали видеть мою. Касаюсь пальцем спинки стрекозы и кручу шестерёнку, настраивая её на частоту трещалки Рис — маленького воробья. Тёплый, яркий сигнал легко узнаётся среди остальных. Стрекоза загорается и тут же срывается с места, стремительно скрываясь из виду. Голосовое сообщение сейчас записывать не стоит. Мне не хочется, чтобы все в аудитории защитников услышали, что я решил прогулять последнее занятие. Рис не обрадуется. Я обещал ей разговор после стычки с Брутом, а сейчас сбегаю с занятий. Поговорим завтра… Наверное.