Глава 5

Рассвет был почти бесцветным — таким, будто кто-то стёр краски с мира, оставив только холод и свет. Небо и земля сливались в одну бесконечную ледяную плоскость. Метель утихла, но не исчезла — она лишь затаилась, словно зверь, свернувшийся перед новым броском. Воздух стоял тяжёлый, неподвижный, пропитанный ожиданием. Казалось, сам мир затаил дыхание. Сакура почти не спала. Лежала на спине, глядя в темноту, и слушала, как ветер скребётся о ставни — настойчиво, почти требовательно. Мысли ходили по кругу, изматывая сильнее любой работы. Шикамару принял решение, которое не укладывалось в привычную схему его осторожности. Рискованное. Безрассудное. И в то же время — единственно возможное. Люди в Шигами умирали без медикаментов, и ни один караван не прошёл бы по этим перевалам быстрее, чем он. Один, верхом, сквозь метель. Путешествие в одиночку в такую погоду было где-то на грани альтруизма и безрассудства. И всё же стоило признать, что рассудительность и здравый смысл на фоне сложившихся обстоятельств казались совершенно незначимыми. Она поднялась, как только услышала его шаги в коридоре. Быстро натянула свитер, брюки. С трудом застегнула пуговицы на пальто: пальцы плохо слушались — то ли от холода, то ли от тревоги. И вышла проводить. Двор был занесён снегом почти до колен. Лошадь нетерпеливо перебирала копытами, из ноздрей валил пар. Сбруя тихо звякала в морозной тишине. Шикамару затянул ремни на плаще, проверил крепления сумок. Сакура подошла ближе и без слов поправила ворот его плаща, плотнее затянула узел шарфа. Пальцы её были холодными, движения — уверенными. Её рука на мгновение замерла на его предплечье. — Не геройствуй, — сказала она, не поднимая глаз. Он чуть приподнял бровь. — Это ты мне говоришь? Она всё-таки посмотрела на него. В её глазах по-прежнему жила боль. И упрямство. И что-то ещё — слишком тёплое для этой зимы. — Да. Он кивнул. Мгновение они просто стояли друг напротив друга. Слишком близко, и в то же время будто уже разделённые дорогой. Сакура первой нарушила тишину. — Когда доберёшься — пришли ястреба. Даже если всё плохо. — Даже если всё плохо, — повторил он. Шикамару взял поводья, но не спешил сесть в седло. Он смотрел на неё так внимательно, будто пытался сохранить в памяти каждую черту — изгиб бровей, линию губ, упрямый взгляд. — Я не хотел, чтобы ты несла всё это одна, — тихо сказал он. — А я не хотела, чтобы ты решал за двоих, — так же тихо ответила она. Он чуть склонил голову — не извиняясь, но признавая её право на гнев. Потом вскочил в седло. Лошадь тронулась медленно, с усилием пробивая путь в рыхлом снегу. Шикамару не оборачивался — знал, что если обернётся сразу, уехать станет невозможно. Но у самых ворот всё же повернул голову. Сакура стояла на том же месте, руки опущены вдоль тела, плечи прямые. Она не махала, не звала. Просто смотрела. И только когда его силуэт растворился в белой дымке, она шагнула вперёд. — Возвращайся, — почти неслышно сказала Сакура ветру. Он не мог услышать. Но она всё равно сказала. Снег быстро заметал следы копыт, будто дорога пыталась стереть сам факт его отъезда. Сакура ещё долго стояла на том же месте, пока холод не начал пробираться под одежду. Лишь тогда медленно развернулась и пошла обратно. Работа ждала. И вместе с ней — тревога, которую она не позволила себе показать. В госпитале было так же холодно, как и накануне, но теперь этот холод ощущался буквально каждой клеткой тела. Он словно поселился под кожей. Сакура двигалась быстро, не позволяя себе остановиться ни на секунду. Если остановится — начнёт думать. А думать, зная, что все её мысли так или иначе сведутся к Шикамару, совершенно не хотелось. Через несколько дней выматывающей работы она погрузилась в статистику и отчёты и на мгновение позволила себе перевести дыхание. Поставки лекарств всё же начали стабильно доходить до отдалённых деревень. Запасы постепенно выравнивались — вчера, после того, как погода в горах нормализовалась, подоспели сразу три каравана. Температура у пациентов спадала быстрее, осложнений становилось чуть меньше. В свитках отчётности столбец «тяжёлые» больше не рос так стремительно. Болезнь медленно, неохотно, но отступала. И всё же проблемы не исчезли. В одной из южных деревень вспыхнуло воспаление из-за неправильно разведённого раствора — младшие ирьёнины допустили ошибку. В другой — закончились бинты, и раны обрабатывали повторно использованной тканью. А ещё начались жалобы на побочные эффекты нового жаропонижающего: слишком сильная нагрузка на сердце у пожилых. Каждый день приносил новую трещину в и без того хрупкой системе. Но Сакура держалась. На упрямстве. На злости. На страхе. Квартира больше не встречала её теплом и уютно потрескивающей печкой. На столе не было таблеток и чашки чая. И вот это било по ней гораздо сильнее, буквально наотмашь. Каждый день Сакура приходила в сырую, холодную квартиру, и все вещи лежали ровно на тех же местах, где она оставила их ранним утром. Она оставляла сумку со свитками в прихожей и спускалась во двор, где Шикамару подготовил для неё запас наколотых дров. И всё равно пальцы немели, а щепки впивались в кожу, пока она набирала охапку поленьев. Сакура растапливала печь каждый вечер, щедро закидывая дрова в топку. Но несмотря на это квартира остывала быстрее, чем раньше. Или ей так казалось. По ночам она просыпалась от каждого удара ветра в ставни. Прислушивалась к тишине. Пыталась представить, где он сейчас — на перевале? Уже в Шигами? Возвращается? Замёрз? Ранен? Она запрещала себе рисовать худшие сценарии. Но они всё равно приходили. А ястреба всё не было. Ни через два дня. Ни через три. На четвёртый день она едва не отправила поисковый отряд — остановило лишь то, что ресурсов по-прежнему не хватало. И понимание, что он ненавидел бы её за подобную импульсивность. Но однажды вечером, между одинокой чашкой чая и холодной постелью, Сакуре всё же пришлось признать: она не просто волнуется за него... Она по нему скучает. Прошла неделя. Сакура выглядела так, словно сама переболела. Под глазами — глубокие тени, движения стали резче, экономнее. Она почти не улыбалась. Только работала. Вечером седьмого дня она вернулась позже обычного. В госпитале, впервые за долгое время, не умер никто. Это должно было радовать. Но радость ощущалась приглушённо, будто через толстый слой ваты. Она открыла дверь квартиры, не ожидая ничего. И замерла. В коридоре стоял Шикамару. Усталый. Осунувшийся. Плащ покрыт дорожной пылью и засохшим снегом. Волосы выбились из привычного хвоста. Но живой. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом Сакура шагнула вперёд. Резко, почти отчаянно. Обняла его, уткнулась носом в шею, словно проверяя — настоящий ли, тёплый ли, не исчезнет ли. Он выдохнул — тяжело, облегчённо — и крепко прижал её к себе. Пальцы зарылись в её волосы. Сердце в её груди билось так сильно, что казалось, Шикамару должен его слышать. Он вернулся. И только спустя мгновение она почувствовала жар. Сначала решила — показалось. Контраст после улицы. Но ладонь на его спине ощутила слишком высокую температуру. Она отстранилась. — Ты… Шикамару едва заметно улыбнулся. — Всё нормально. Ложь. Сакура прижала ладонь к его лбу. Горит. — Разувайся, — коротко сказала она, уже другим голосом — профессиональным, собранным. — Немедленно. Он попытался что-то возразить, но слова утонули в приступе сухого кашля. Через несколько минут он уже сидел на краю кровати, а плащ лежал на полу. Сакура принесла горячий чай, таблетки, проверила пульс, дыхание. — Ты переохладился, — констатировала она. — И, похоже, подхватил инфекцию. Когда началось? — Пару дней назад. Но обострилось вчера… к вечеру. — И ты всё равно ехал? — Хотел быстрее вернуться. В её груди что-то болезненно сжалось. — Ложись. Он подчинился без привычных комментариев. Его знобило. Плечи под одеялом едва заметно подрагивали. Она подбросила дров, плотнее закрыла ставни, вернулась и села рядом. Несколько минут просто следила на его дыханием: считала вдохи, проверяла ритм. Потом осторожно легла рядом поверх одеяла и обняла его, прижавшись к груди. — Сакура… — Молчи, — тихо сказала она. — Тебя знобит. Он хотел усмехнуться, но сил не хватило. Его руки медленно сомкнулись вокруг неё. Даже сквозь ткань Сакура чувствовала жар, исходящий от его тела, и дрожь, которая постепенно утихала под её теплом. Ночью она просыпалась несколько раз — проверяла температуру, меняла влажную ткань на лбу, давала воду, считала пульс. Под утро усталость наконец победила. Когда она открыла глаза, серый свет уже пробивался сквозь щели ставен. Первое, что она сделала, — прижала ладонь к его лбу. Температура была ниже. Он не спал. И прежде чем она успела убрать руку, его пальцы мягко перехватили её запястье. Медленно, осторожно. Он повернул её ладонь и прижал к своей щеке — тёплой, но уже не обжигающей. Сакура замерла. Она прекрасно поняла этот жест. Жест не пациента. Мужчины. Щёки предательски потеплели. — Тебе нужно отдыхать, — тихо сказала она, избегая его взгляда. Он смотрел на неё слишком внимательно. — Останься, — негромко. Она выдержала секундную паузу и аккуратно высвободила руку. — Я принесу завтрак. И ушла на кухню, ощущая, как сердце стучит в груди и висках. Слишком быстро для спокойного утра. На кухне было тихо. Тихо так, что слышно было, как в печи потрескивает полено и как тонкая струйка пара поднимается из чайника. Сакура опёрлась ладонями о стол и на мгновение закрыла глаза. Руки всё ещё помнили его жар. Запястье — тепло его пальцев. А в голове будто набатом повторялось одно и то же сказанное им слово: «Останься».