Часть 26

Мария больше не пряталась. Скрывать свою сущность, когда враг уже ломится в дверь, было бессмысленно. Её тело содрогнулось от внутреннего напряжения — не болезненного, а стремительного, как взрыв. Кости не ломались, не перестраивались с хрустом. Они перетекали, становясь чуть длиннее, мощнее. Под кожей взбугрились мышцы, и в тот же миг из пор пробилась густая, короткая, медно-рыжая шерсть. Её одежда, специально сшитая из эластичных, прочных тканей для таких моментов, лишь натянулась, обрисовывая теперь уже не совсем человеческий, но и не звериный силуэт. Она не опустилась на четвереньки. Она осталась стоять на двух ногах, но теперь это была фигура древнего духа леса, воплотившегося в получеловеческом облике. Её лицо вытянулось в волчью морду, но черты сохранили узнаваемость. Уши заострились и поднялись на макушке, уловив малейший звук снаружи. Глаза приняли бирюзовый оттенок. Их контур обрамляли черные линии. Прятаться уже не было смысла. Теперь она была не просто Марией. Она была Альфой. Угрозой, которую пришли устранить. И её единственной мыслью, пронзившей весь ужас и гнев, была: Лишь бы… волчата были живы там, внизу. Каза, Дэна, Фанни, Широ… Эрика с его хрупкой Габриэль… и Женю. Особенно Женю. Он стоял рядом, не отступив, его бледное человеческое лицо было сосредоточено, а в руке он сжимал обломок трубы. Её волчонок. Самый беззащитный и самый драгоценный. Дверь снова дрогнула от удара, и на этот раз старый засов треснул. Мария низко, почти на уровне живота, занесла арматуру. Её голос, когда она заговорила, был уже не её голосом — это был низкий, вибрирующий рёв, идущий из самой глубины груди, слова выговаривались с трудом сквозь удлинённые клыки: — Женя… сзади… за мной. Бей… по ногам… если прорвутся. С грохотом, от которого задрожали стены, дверь выломали. В проёме, залитом светом фонарей снаружи, стояли две фигуры в милицейской форме, но с дикими, возбуждёнными лицами. И за ними, чуть поодаль, виднелась знакомая, ненавистная тень с хлыстом в руке — Игорь. Увидев её, они на секунду остолбенели. Картина женщины-волчицы с арматурой в руках выходила за рамки их жестоких, но приземлённых представлений. — Вот она, тварь! — прохрипел Игорь, и в его голосе смешались торжество и животный страх. — Бей её! Стреляй! Но Мария не стала ждать. Она метнулась вперёд с нечеловеческой скоростью. Её первый удар арматурой пришёлся не по людям, а по фонарям в их руках. Стекло и пластик разлетелись с хрустом, погрузив проём в полумрак. Она создавала хаос, свою стихию. И в этой темноте, с рычащей полуволчицей в центре, начался их последний бой. Не за свою жизнь. А за жизнь тех, кого они любили. А Женя, прижавшись спиной к холодной стене позади неё, сжимал свою трубу, готовясь выполнить её наказ: защищать её спину, пока она рвёт глотку тем, кто пришёл разрушить их дом. Звук выстрелов в замкнутом пространстве был оглушительным, словно кто-то бил молотом по ушам. Рёв Марии смешался с диким, человеческим криком и тут же перешёл в пронзительный, полный боли и ярости волчий скулеж. Она не отступила. Её удар, могучий и точный, арматурой обрушился на голову ближайшего милиционера. Раздался тот самый, кошмарный звук — тупой, влажный хруст, и тело безвольно рухнуло, но торжества не было. В тот же миг сзади, из темноты коридора, кто-то двинул ей прямо в лоб чем-то тяжёлым и тупым — возможно, прикладом или дубинкой. Удар был чудовищной силы. Мария не упала. Её ноги лишь подкосились, она сделала шаг назад, упираясь в Женю. Из разбитой кожи на лбу хлынула тёплая, тёмная струйка крови, заливая ей один голубой глаз. В её взгляде, на секунду, помутнело. Сознание заколебалось на грани. И этого мгновения хватило. — Так-так, сучка! Не так уж ты и неуязвима! — завопил Игорь, и в его голосе звенела пьянящая, садистская радость. Он не стал целиться в грудь или голову. Он, знающий, как ломать, начал методично, с короткой дистанции, стрелять ей в лапы. БАМ! Пуля вошла в правое бедро, разорвав мышцы. БАМ! Вторая ударила в левую икру. Мария вскрикнула — уже не рыком, а сдавленным, человеческим криком боли. Её ноги подкосились окончательно. Она рухнула на колени, всё ещё пытаясь удержать арматуру, но пальцы уже слабели. Кровь обильно текла по её ногам, образуя тёмные лужицы на пыльном полу. Она тяжело дышала, пытаясь поднять голову, но второй удар по голове и шок от ран делали своё дело. Её взгляд, полный ярости и боли, искал Женю. Чтобы увидеть его. Чтобы убедиться, что он ещё цел. И чтобы… попрощаться? Приказать бежать, пока она ещё отвлекает на себя весь огонь? Игорь, сияя от торжества, перезаряжая пистолет, сделал шаг вперёд. — Вот так-то, шкура псиная. А теперь… где мой сынок? Спрятался за юбкой, как и полагается тряпке? Мария лежала в луже собственной крови, её дыхание было хриплым, булькающим. Голова раскалывалась от боли, ноги горели огнём. Но когда Игорь произнёс «сынок», в её потухших глазах вспыхнула последняя, яркая искра ярости. Она подняла голову, с трудом сфокусировав взгляд на его торжествующем лице. — Сучара… ты… на… — прохрипела она, и каждое слово давалось с невероятным усилием, смешиваясь с кровавой пеной на губах. Игорь усмехнулся, готовясь нанести финальный удар или пнуть её. Но он недооценил глубину её ненависти и инстинкт зверя, загнанного в угол. Из последних сил, движимая чистой, животной яростью за своего, за Женю, за всё, что этот человек отнял и пытался отнять, Мария рванулась вперёд. Не вставая — её ноги уже не слушались. Она просто бросила своё тело, как таран, в его ногу. Её челюсти, всё ещё мощные даже в полуобморочном состоянии, сомкнулись на его икре выше сапога, пробивая ткань брюк. Это был не точный, не смертельный укус. Это был укус отчаяния, дикой боли и бесконечного презрения. Клыки впились в мышцу, разрывая её. Игорь взвыл — не от невыносимой боли (рана была болезненной, но не критичной), а от шока, оскорбления и животного страха перед диким зверем у своих ног. Он замахнулся пистолетом, чтобы ударить её по голове, инстинктивно отпрянув. И это была его роковая ошибка. В этот миг отвлечения, когда его внимание полностью было приковано к окровавленной волчице у ног, из темноты за спиной Марии, от стены, отделилась тень. Женя. Он не кричал. Не рычал. Он просто двинулся. Всё его существо, вся накопленная за жизнь боль, страх, унижение и новая, всепоглощающая любовь, кристаллизовались в одно действие. Он забыл про пистолет. Забыл про опасность. Он видел только её, истекающую кровью на полу, и его отца, причиняющего ей боль. С тихим, почти неслышным выдохом, похожим на стон, он взмахнул короткой, тяжёлой трубой, которую до этого судорожно сжимал в руках. Удар пришёлся не в голову — он не целился убить. Он целился остановить. Тяжёлый металл с размаху обрушился на вытянутую руку Игоря, в которой тот держал пистолет. Раздался громкий, сухой треск кости. Игорь дико вскрикнул уже от настоящей, пронзительной боли. Пистолет выскользнул из его обездвиженных пальцев и с грохотом отлетел в угол. Наступила секунда ошеломлённой тишины. Игорь, схватившись за сломанное предплечье, смотрел на своего сына широко раскрытыми от неверия глазами. В них не было теперь торжества — только шок, боль и зарождающийся ужас. Его мальчик. Его тряпка. Ударил его. Женя стоял над телом Марии, дрожа от адреналина, с окровавленной трубой в руке. Его лицо было бледным как смерть, но глаза горели холодным, незнакомым огнём. Он не смотрел на отца. Он смотрел на пистолет в углу, потом на второго милиционера, который, оправившись от шока, уже поднимал своё оружие. Женя сделал шаг вперёд, ставя себя между Марией и стволом. Его голос, когда он наконец заговорил, был тихим, хриплым, но абсолютно чётким, впервые в жизни не дрожащим не от страха: — Нет… Больше… не… тронешь. Крики отца, полные боли, злобы и старого, привычного презрения, эхом отдавались в пустом коридоре. «Сученок! Паскудник! Грешник!» Каждое слово было кнутом, от которого Женя инстинктивно вздрагивал где-то глубоко внутри. Но теперь этот кнут бил по уже закалённой, новой броне. — Иди сюда и дерись как мужчина! Это был вызов из его прошлой жизни. Вызов, на который он всегда отвечал покорностью, съёживанием, молчаливым принятием побоев. Но в этот миг из-за его спины раздался тихий, жалобный стон, и затем — полная тишина. Мария потеряла сознание. Её дыхание стало поверхностным, а лужа крови под ней медленно расползалась. Весь мир для Жени сузился до этого коридора. Он больше не слышал выстрелов с нижних этажей, не думал о стае. Были только он, его отец с искажённым от боли и ярости лицом, и бездыханное тело женщины, которую он любил, лежащее у его ног. — Чего смотришь?! — Игорь плюнул в его сторону кровавой слюной, всё ещё сжимая здоровой рукой сломанное предплечье. — На помощь никто не придет. Перебили твоих дружков, паганец! Возможно, это была правда. Возможно — ложь, чтобы сломить его дух. Но это уже не имело значения. Помощи ждать было неоткуда. Это был его бой. Его выбор. Женя посмотрел на отца. Не на монстра из детских кошмаров, а на человека. Избитого, злого, сломанного морально и теперь — физически. Человека, который причинил столько боли, но чья власть держалась только на страхе. А страх… страх Жени ушёл. Его вытеснила холодная, ясная пустота. Пустота, в которой осталось только одно — необходимость защитить то, что ему дорого. Он медленно опустил окровавленную трубу. Она была тяжёлой, но теперь казалась игрушкой. Он не собирался драться «как мужчина» по отцовским правилам — в драке на кулаках, где у Игоря был опыт и вес. У Жени не было опыта. У него было только отчаяние и любовь, превратившиеся в оружие. Он не ответил на вызов. Он просто сделал шаг вперёд, отходя от Марии, заманивая отца подальше от неё. Его движения были медленными, почти неуверенными — такими, какими Игорь привык их видеть. — Ну вот, правильно, подойди ближе, — прошипел Игорь, принимая его движение за покорность. — Получи, что заслужил… Он занёс здоровую руку для удара, рассчитывая, как всегда, на эффект внезапности и страх сына. Но Женя не замер. Не закрылся. В последний момент он резко присел, уходя от удара, который просвистел над его головой. И в тот же миг, используя инерцию движения отца вперёд, он со всей силы ткнул концом трубы ему в колено. Это был не героический удар. Это был грязный, жестокий, эффективный приём отчаяния. Раздался неприятный хруст, и Игорь с новым, душераздирающим воплем рухнул на пол, хватаясь теперь уже и за разбитое колено. Женя встал над ним. Он дышал тяжело, его руки тряслись, но он держал трубу наготове. Он смотрел на отца, корчащегося в боли на грязном полу, и не чувствовал ни торжества, ни жалости. Только ледяное спокойствие и острую необходимость закончить. — Ты… ты… тварь… — выдохнул Игорь, захлёбываясь болью и ненавистью. — Заткнись, — тихо, но чётко сказал Женя. Его голос звучал чужим даже для него самого. — Лежи. И не двигайся. Или я… я сломаю тебе вторую ногу. И вторую руку. Он не кричал. Не угрожал громко. Но в его тихом голосе была такая хладнокровная, непритворная решимость, что Игорь, на миг встретившись с его взглядом, замер. В этих тёмных глазах он не увидел ни страха, ни жажды мести. Он увидел пустоту. И готовность её заполнить болью, если это будет необходимо для защиты. И впервые в жизни Игорь испугался своего сына. По-настоящему испугался. Он заткнулся, стиснув зубы от боли, не сводя с него широких, полных ужаса глаз. Женя отступил на шаг, не поворачиваясь к отцу спиной. Он вернулся к Марии, упал на колени рядом с ней, осторожно положив руку ей на грудь, чтобы почувствовать слабое, но всё ещё присутствующее биение сердца. Потом поднял голову, оглядывая коридор. Нужно было остановить кровь. Нужно было найти помощь. Нужно было… Из темноты в конце коридора донеслись шаги. Тяжёлые, быстрые, уверенные. Не сапоги милиционеров. Женя напрягся, снова сжимая трубу. Но из мрака вышли не враги.