Глава 2.

      Сегодняшний день обещал быть насыщенным на события: Париж готовился к празднику Влюбленных, и в сам город должен был прибыть известный цирк. Горожане радовались, горланили песни, скупали сладости у лавочников, да и в целом в воздухе витал дух предстоящего праздника. Радовались эту все, кроме, пожалуй, единственного человека во всем Париже, который предпочел бы провести время в тишине и покое в стенах родного дома, а не расхаживать среди оживленной толпы.        – Только я обрадовался тому, что мне не нужно присутствовать на этих шумных гуляниях, как ты сама вытащила меня сюда,  – потер висок бывший судья Клод Фролло, который бы непременно пошел домой, если бы не его жена.        – Не будь ханжой,  – звонкий, точно птичьи трели, голос, словно оградил его от шума вокруг, позволив немного расслабиться.       Пожалуй, Эсмеральда была единственным человеком, который имел столь сильное влияние на бывшего судью. Одно ее слово было способно либо вознести его до небес, либо швырнуть о землю, а взгляд изумрудных глаз был готов сделать для судьи даже самый ненастный день ясным.       Никто в Париже не знал, как такое вообще могло произойти и, скажи им кто-то шесть лет назад, что жестокий судья женится на цыганке, а спустя пару лет оставит должность и уйдет в научные изыскания, горожане покрутили бы у виска. Слухов было много, одни хлеще других, а те, кто был участниками того события, все еще не могли поверить в то, что произошло. Судьба  – штука непредсказуемая, и здесь она выкинула свой самый необычный и неожиданный финт.       Впрочем, о том, что действительно произошло шесть лет назад, знали немногие. Говорят, что, помимо бывшего судьи и цыганки, о тех событиях знали лишь горбун-звонарь, цыганский барон да капитан гвардии. Остальные же достраивали картину тех событий так, как было угодно им самим.        – Я бы с радостью предпочел сейчас сидеть у камина с книгой в руках и тобой на коленях, а не шататься среди толпы,  – негромко отозвался Фролло.       Ответом ему был вздох жены:        – Право, порой я забываю, за кого замуж вышла,  – она шутливо подтолкнула мужа локотком.  – Неужто тебе ничто не нравится на этих праздниках? Ты ведь больше не на службе, тебе не надо следить за порядком.        – Я терплю эту ряженую толпу только из-за тебя,  – он слегка наклонился к уху жены.  – Жду-не дождусь твоего танца на этом празднике.        – Ты же смотришь на то, как я танцую, почти каждый день,  – усмехнулась Эсмеральда.       Она шутливо чмокнула мужа в длинный нос и натянула шляпу ему на глаза, в точности, как и шесть лет назад... В тот день ее чуть не схватили стражники, теперь же все, что ей угрожало  – это назидательный взгляд пронзительных темных глаз, но и его не последовало. Вместо этого бывший судья коротко усмехнулся и приподнял край головного убора.        – Мама, мама! Смотри!  – раздавшийся голос заставил обоих вздрогнуть и обернуться. Жерар подбежал к матери и, схватив ее за подол зеленого платья, куда-то потянул.  – Там дядя Клопен поет!        – Опять он горланит песни,  – вскинул бровь бывший судья с настолько кислым выражением лица, что у кого угодно бы челюсть свело.  – Жерар, мы идем на колокольню, сегодня за тобой приглядит Квазимодо.       Он положил руку сыну на плечо и кивнул в сторону Собора, который возвышался перед ними. Жерар любил своего, если можно так выразиться, сводного брата, и потому ничуть не расстроился от перспективы провести с ним время.        – Я провожу этого сорванца и прослежу, чтобы по пути он ничего не натворил,  – Фролло кивнул жене.  – Встретимся тогда, где и договаривались.       Тронуть госпожу Фролло даже в его отсутствие никто бы все равно не посмел: хоть он и ушел со службы, у бывшего судьи осталась благосклонность короля, а также связи и влияние, полученные им в ходе многолетней службы. А потому обидеть знаменитую цыганку не мог, пожалуй, ни один человек Парижа.       Ему очень уж не хотелось расставаться с женой даже на короткое время, и, видя это, Эсмеральда легко дотронулась до плеча мужа и кивнула:        – Буду ждать тебя у циркового шатра.       Когда бывший судья с сыном ступили под своды Собора, Фролло облегченно выдохнул: наконец-то тишина, которая пришла на смену суете шумного города за дверьми. Мужчина перекрестился и, почтительно склонив голову, прошел следом за сыном. У лестницы, ведущей на колокольню, их встретил архидьякон Жозасский. Старик радостно всплеснул руками: маленького Жерара он любил и всегда был рад, когда тот навещал звонаря.        – Жерар! Мальчик мой, давно ты нас не навещал.        – Здравствуйте, дяденька архидьякон!  – лучезарно улыбнулся мальчишка, выглядя еще более радостным на фоне мрачного отца, которого словно окутывала темная аура недовольства.       С архидьяконом у бывшего судьи были довольно напряженные отношения. И, тем не менее, хоть самого судью служитель церкви не жаловал, его детей, и родного, и приемного, а также жену, уважал. Еще бы не уважать женщину, которая смогла ужиться с самым настоящим чудовищем и приручить этого цепного пса, сбежавшего словно из самой Преисподней.       Архидьякон прекрасно помнил события шестилетней давности... Помнил, как цыганка попросила в Соборе убежища, как Фролло пытался ее схватить и поднял на уши весь город... Подробностей дальнейших событий старик не знал, и оттого бедолагу чуть не хватил удар, когда, спустя некоторое время после того злополучного инцидента, и судья, и цыганка заявились к нему с просьбой обручить их. С одной стороны он был рад, что хоть кто-то сумел поумерить пыл человека, который не побоялся бы и весь Париж сжечь в стремлении достичь желаемого, а с другой... Ему было все-таки тревожно за выбор молодой цыганки, хоть она и была в нем уверена.       Что тогда произошло, ему все равно вряд ли удастся вытянуть хоть из кого-то, участвовавшего в тех событиях, а потому архидьякон предпочел не задавать лишних вопросов. Он лишь благодарил Бога за то, что мальчишка характером пошел в мать, хоть иногда во взгляде зеленых глаз Жерара и мелькали пугающие огоньки, если мальчика что-то злило или расстраивало.        – Квазимодо обещал за ним сегодня присмотреть,  – холодно, как и всегда, сказал бывший судья, оправив темно-фиолетовый плащ, скрепленный пряжкой на плече.        – Он пока не вернулся, но скоро должен прибыть,  – кивнул архидьякон.  – Квазимодо помогает с украшением домов в городе. Жерар может подождать его здесь, в Соборе. Тут ему всегда рады.       Фролло машинально сжал плечо сына, отчего тот ойкнул. Ему очень уж не хотелось оставлять мальчика наедине с архидьяконом, ему казалось, что старик расскажет мальцу те эпизоды из жизни бывшего судьи,, которые он предпочел бы до поры, до времени скрыть.       Однако, заметив сомнение в его взгляде, архидьякон замотал головой:        – Все будет в порядке.        – Хорошо,  – вздохнул бывший судья и с неохотой отпустил плечо сына.  – Мы с женой зайдем за ним вечером, есть еще некоторые дела.       Они обменялись с архидьяконом не самыми любезными взглядами, после чего Фролло спешно покинул собор и отправился следом за женой, которая уже должна была найти хозяина цирка и договориться с ним о совместном выступлении...

***  

      Малден удивленно переводила взгляд с ошарашенного и, надо сказать, перепуганного владельца цирка на мужа Эсмеральды и обратно. Она могла представить на месте супруга этой прекрасной леди кого угодно, но не мрачного человека, от которого словно веяло угрозой, не говоря уж о его репутации... Клод Фролло  – это имя часто повторял Саруш, осыпая слугу закона всевозможными проклятиями, ведь из-за нахождении того на посте, артист не мог свободно заниматься своими обычными махинациями в Париже. Слишком уж был зорок глаз судьи, и слишком тяжела его рука.       И, кто бы мог подумать, что у такого черствого и, по слухам, жестокого человека окажется такая приветливая и доброжелательная жена! Они были разными, точно ночь и день, зима и лето, небо и земля... Мадлен не раз слышала фразу о том, что противоположности инстинктивно притягиваются друг к другу, но считала это просто красивой фигурой речи.       Слухов о событиях шестилетней давности было много, и теперь юная артистка гадала, какой же из них окажется верным.       Кто-то говорил, что судья силой заставил цыганку пойти за него, пригрозив истребить весь цыганский табор. Кто-то утверждал, что он добровольно отпустил цыганку, а та потом сама пришла к нему. Некоторые люди уверяли, что оба будущих супруга попали в западню или какую-то переделку, а после вышли из нее уже совершенно другими людьми. Ах, как бы ей хотелось спросить у Эсмеральды, что же произошло на самом деле!        – А вы  – знаменитый Саруш, я полагаю,  – холодно сказал бывший судья, смерив владельца цирка таким уничижительным взглядом, словно тот был не более чем муравьем, которого тот намеревался раздавить.       Мадлен бы солгала, если бы сказала, что ей было неприятно смотреть на это зрелище, ведь владелец при каждом удобном случае унижал ее или смеялся над ее желанием быть чем-то большим, чем простой красивой картинкой... Однако даже у нее по спине пробежали мурашки после слов мужа Эсмеральды. Она так и представила, как этот человек ведет допрос какого-нибудь преступника, безразлично взирая на пытки, коим подвергается виновный...       Теперь она в полной мере понимала, почему этого человека многие так боялись, и боятся до сих пор, если уж говорить начистоту.       Эсмеральда же только закатила глаза и взяла разговор в свои руки:        – Я обучаю юные дарования танцам и хотела бы, чтобы мои ученики выступили совместно с вашим цирком в День Влюбленных,  – звонкий голос Эсмеральды словно отрезвил Саруша, который, придя в себя, нервно заулыбался.        – Конечно! Мы будем рады расширить наш репертуар!  – смахнув каплю пота с виска, он натянуто улыбнулся.  – Предлагаю обсудить этот вопрос в моем шатре.       Он учтиво махнул рукой, приглашая гостей зайти к себе. Супруги переглянулись, а Мадлен попыталась было отойти в сторону, но цепкая хватка владельца цирка сжала ее предплечье.        – С тобой я поговорю позже,  – тихо процедил Саруш и, вновь натянув улыбку, повел гостей к себе, оставив Мадлен наедине со своими мыслями и впечатлениями.

***  

       – Квази, смотри, это же цирк! Туда как раз хотели пойти мама и папа!  – Жерар ловко забрался на водосточную трубу и указал рукой в сторону виднеющегося впереди яркого шатра.        – Хочешь глянуть на представление?  – улыбнулся горбун, подхватив на руки спустившегося мальчугана.        – А можно? Папа вечно говорит, что цирковые представления только для бездельников,  – вздохнул Жерар, опустив взгляд изумрудных глаз.        – Ох, то ли он еще говорит...  – вторя его вздоху, пробормотал Квазимодо, прекрасно понимая чувства мальчика.       Он за долгие двадцать лет не услышал от своего воспитателя и слова ласкового. Да, тот о нем заботился... в своем роде. Обучил грамоте и дал занятие, которое было горбуну по душе, но никогда в жизни он не чувствовал настоящего, семейного тепла в обществе холодного и расчетливого судьи.       Однако что-то неуловимо изменилось шесть лет назад, во время роковых событий в Париже, подробности которых мало кто знал. Эсмеральда ворвалась в их с хозяином жизни и просто перевернула все с ног на голову. Горбун нередко для себя подмечал, что судья стал чуть более человечным, чем ранее, словно ледяная маска впервые за долгие годы дала трещину. Однако, какие бы изменения ни происходили вокруг, он оставался все тем же суровым и мрачным человеком, хоть и начавшим подпускать к себе чуть ближе особенно дорогих ему людей. И горбуну хотелось бы верить, что он сам входил в их число.       Возможно, он просто стремился закрыть ноющую дыру в душе, на месте которой должна была быть родительская любовь.        – Квази?  – Жерар замахал рукой перед лицом горбуна, и тот от неожиданности аж вздрогнул.  – Ну так как? Пойдем в цирк?        – Да, конечно,  – улыбнулся звонарь и поковылял следом за неугомонным мальчуганом.