Глава 5.

      Луна уже поднялась на черный бархатный небосвод, переливающийся россыпью звезд. Кое-где еще горели огни, а парижане уже начали расходиться по домам. Это время суток ему всегда нравилось: сгущающиеся сумерки добавляли городу таинственности, даже в какой-то мере... Романтики?       – Ты очень хорошо выступила, – наконец решился подать голос звонарь, когда они с Мадлен отошли на некоторое расстояние от ярких цирковых шатров. – Публика тебе так аплодировала!       – Спасибо, – улыбнулась девушка. – Только вот боюсь, она аплодировала не моим талантам. Я же ничего особенного и не сделала.       – Ну как же, – замотал головой Квазимодо. – Ты удерживала их внимание, указывала, куда смотреть.       – Отвлекала, пока проводилась подготовка к фокусу?       – Точно, – просиял горбун, невольно вызвав улыбку и у Мадлен. – Ты их словно заворожила, – он наигранно заводил пальцами в воздухе, словно имитируя некие магические жесты.       – Надула, как маленьких детей.       – Это точно.       Оба рассмеялись, и девушка словно немного расслабилась. Ловко крутанувшись на месте, Мадлен не без тени тоски в голосе сказала:       – Да, возможно... Но я мечтаю ходить на канате под самым куполом! – она изящно взмахнула руками. – Вот только Саруш видит во мне лишь красивую картинку, которая только и может, что отвлекать чье-то внимание, пока он проворачивает очередной фокус.       – Это твой начальник, да? Владелец цирка? – спросил Квазимодо, припоминая человека в синем облачении на сцене.       – Угу, – вздохнула Мадлен и прислонилась спиной к стене высокого здания. – Он взял меня к себе в труппу еще совсем ребенком, и с тех пор я ассистировала ему на всех выступлениях. Разумеется, получалось не сразу, и тогда...       Она мотнула головой, словно прогоняя дурные мысли. От звонаря это не укрылось, однако он промолчал, давая самой артистке выговориться.       – В общем, наказания у него были довольно суровые, – в ее взгляде можно было увидеть, что, видимо, и по сей день они остались столь же суровы. – Всю жизнь я слышала только то, какая я ужасная артистка, и что ни на что другое не гожусь.       – Понимаю, – вздохнул горбун. – Но ты его не слушай. Я уверен, что в тебе гораздо больше талантов, чем видит твой начальник.       Мадлен с благодарностью на него посмотрела:       – Спасибо. Мне... правда приятно это слышать.

***  

      – Поговорить с Клопеном? Вы же друг друга на дух не переносите, – удивленно вскинула брови Эсмеральда, расчесывая длинные черные локоны перед небольшим зеркальцем.       Выступление ее и ее учеников было окончено, и она хотела бы услышать что-то иное, чем странное предложение от своего мужа.       – Зачем это тебе?       Они находились в небольшом шатре, где разрешили временно разместиться танцорам. Естественно, стоило туда явиться бывшему судье, и учеников Эсмеральды, как ветром, сдуло. Мужчина то и дело прислушивался, словно опасаясь, что у местных полотняных стен есть «уши». Жерар же сидел в стороне и откровенно скучал и болтал ногами, сидя на табурете. Рядом лежала козочка Эсмеральды Джали, которая хоть уже и не выступала на сцене в силу возраста, довольно часто сопровождала хозяйку в повседневной жизни.         – Скажем так, это не совсем моя просьба. Дело касается участившихся краж, и капитан де Шатопер попросил меня переговорить с Трульфу, чтобы тот со своими людьми помог выловить ворюг, – негромко сказал бывший судья, удостоверившись, что их не подслушивают.       – Феб? – удивленно вскинула брови цыганка. – Почему же он мне не сказал? – в ее голосе прозвучали нотки обиды.       – Вероятно, не хотел отвлекать тебя от выступления в преддверии этого... Дня Влюбленных, – фыркнул мужчина. – Столько шума из-за этого праздника в последнее время...       – Не-не-не, только не заводи свою шарманку о том, что этот праздник – лишь повод...       – ...разжиться на горожанах, да, - закончил за нее фразу Фролло. – Или все, по-твоему, не так?       – Ты видишь в людях лишь пороки, – вздохнула Эсмеральда. – А в праздниках – лишь выгоду для торговцев. Но как же сама идея?       Она отложила в сторону расческу и закружилась точно в замысловатом танце:       – Это ведь так прекрасно! Прокричать о своих чувствах на весь Париж.       Но, ожидаемо, ее энтузиазма не разделяли. Опустившись на место, женщина вздохнула: это был не тот человек, который будет оглашать нечто подобное перед целой толпой. Да что там, из него наедине-то было что-то сложно вытянуть! За эту жизнь ей удалось это сделать лишь однажды, но иногда так хотелось хоть немного романтики.       – Так ты организуешь встречу с Трульфу? – вздернул бровь бывший судья.       – Да, – вздохнула Эсмеральда. – Черствый ты сухарь.       Мужчина недоуменно вздернул брови, но все же кивнул в ответ.

***  

      Квазимодо подвел Мадлен к высоким воротам Собора, и по спине девушки невольно пробежали мурашки. А, когда ей открылось внутреннее убранство Нотр-Дама, она аж застыла в изумлении. В этом месте чувствовалась сила и стать. В тишине слышались лишь негромкие шаги нескольких горожан, зашедших помолиться, да шелест одежд служителей.       – И ты здесь живешь? – шепотом спросила Мадлен, словно опасаясь нарушить эту благоговейную тишину.       – На колокольне, если быть точным, – почесал затылок звонарь. – Я бы... хотел показать тебе все колокола, у каждого есть имя и свой голос, не похожий на остальные!       Во взгляде девушки мелькнули странные искры, но лишь на мгновение, так что звонарь списал это на игру света, пробивающегося через витражные окна. Циркачка кивнула и улыбнулась:       – Я бы с удовольствием на них глянула.       Они поднялись по узкой лестнице, уводящей на самый верх, к колоколам. Мадлен раньше никогда не видела ничего подобного вблизи: колокола казались массивными, тяжелыми. Она и представить не могла, каким же должен быть сильным человек, способный подолгу в них звонить.       Горбун рассказывал о каждом колоколе, как о добром друге, словно они были живые. Это натолкнуло Мадлен на мысль о том, что у самого горбуна было не так уж и много друзей, и потому он нашел компанию для себя в обществе этих ребят. Впрочем, как и у нее самой. Артистка не могла похвастаться обилием друзей, хоть и провела всю жизнь в труппе. Остальные относились к ней скорее снисходительно, а цирк то и дело сменял город за городом, и потому завести хоть какие-то знакомства у нее возможности не было.       – Долгое время лишь они были моими друзьями, – словно подтверждая ее догадку, задумчиво сказал Квазимодо. – Они, горгульи да еще... приемный отец.       – Какой кошмар... – искренне вздохнула Мадлен. – Я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь. Но разве ты не пытался завести друзей вне Собора?       Звонарь нервно сглотнул, и Мадлен поняла, что затронула больную тему.       – Мне было запрещено покидать колокольню. Однажды я решил ослушаться хозяина и пойти на Пир Дураков... Я  не питаю иллюзий по поводу того, как выгляжу. – Он иронично усмехнулся. – И никогда не питал. Но в тот день... Я понял, насколько некоторые люди могут быть жестоки, если ты выглядишь иначе.       – Ну и дураки! – возмущенно возразила Мадлен. – Я считаю, что они многое потеряли.       Они встретились взглядами, и на секунду оба замерли, словно не зная, что сказать. Будто какая-то странная искра пробежала между ними.       – Давай я тебе покажу самый прекрасный колокол здесь! – внезапно воодушевившись, сказал звонарь и повел Мадлен к Ля Фидель.       Девушка непонимающе склонила голову набок, не понимая, что такого особенного в этом колоколе, и тут горбун приподнял его край и жестом руки пригласил за собой.       Она никогда в жизни не видела столь прекрасной инкрустации дорогих камней, да и вообще столько золота и камней за раз, и тут до Мадлен дошло, что это именно тот колокол, который планировал украсть Саруш. И немудрено: все это золото и камни могли бы обеспечить всю их труппу до самой старости без надобности выступать.       Сердце тоскливо сжалось.  Она нашла то, что искал хозяин цирка, но как же ей не хотелось выдавать ему прекрасную Ля Фидель! Это чудо не должно попасть в плохие руки!       Спина стала ныть так, словно вновь ощутила удары розгами.       – Нет! – выпалила девушка, и ее голос отразился эхом от стенок колокола.       – Что случилось? – удивленно посмотрел на нее горбун, ожидая явно иной реакции на самый красивый колокол.       – Прости, просто голова разболелась, – тут же замахала рукой Мадлен, делая вид, что ей поплохело. – Колокол чудесен, но я, видимо, сегодня слишком переутомилась.       – Да-да, конечно, – спохватился звонарь и вывел девушку из-под колокола. – Может, принести тебе воды?       – Да, пожалуйста.

***  

      Дело шло к ночи, когда он вошел под своды Собора. Странное чувство каждый раз овладевало им: благоговейный трепет, страх, отчаяние... Он словно каждый раз вспоминал о том, как зимней ночью преследовал цыганскую воровку, как та отказалась отдавать то, что он посчитал краденым товаром, как она поскользнулась на ступеньках и упала... Перед глазами все еще стояло кровавое пятно, растекающееся из-под разбитой головы женщины, словно символ его греха, его вечного позора и вины, которую он не в силах искупить.       Фролло молча прошел вглубь Собора, утопая в его полумраке. Всякий раз, когда его терзали сомнения, он неосознанно приходил сюда, словно в надежде на то, что получит ответы на свои вопросы. Но голос Собора оставался глух, словно он все еще не заслужил право услышать ответ.       В голове металось множество мыслей, сомнений и тревог. Раньше он действовал четко и жестко, не особо задумываясь о последствиях, шел напролом и рубил с плеча. Но шесть лет назад что-то неуловимо изменилось, и внезапно безразличие к мнениям и чувствам окружающих пропало, с ним пропала и стальная уверенность в своих действиях. Сейчас же отчего-то в голове крутились скорее не его собственные заботы, а чьи-то иные.       Просьба капитана помочь поймать ворюг.       Разговор с женой, словно она чего-то хочет от него, но он не понимает, чего.       Увлеченность его пасынка какой-то артисткой.       Странно, что раньше он ничего подобного не замечал. И оттого на душе становилось паршиво. Ему казалось, что нечто подобное он уже давно изжил в себе, еще в тот день, когда его брат оказался убит группой цыганских бродяг, которым просто попался под руку маленький мальчик, подумавший, что сумеет отвадить грабителей от родительского дома... Словно что-то важное в тот день сломалось глубоко в душе, и он уже не думал, что оно когда-нибудь срастется.       И вот теперь это давно забытое чувство вновь его терзало. Оно начало катиться еще шесть лет назад и, словно снежный ком, росло все больше и больше.        «О, Дева Мария, что же со мной происходит?» – он поднял взгляд в своду Собора, словно ожидая услышать ответ, но его не поступило.       И тут он услышал негромкий смех. Он уже был готов отчитать нарушителя тишины и его потока мыслей, но тут его взгляд наткнулся на странную парочку. Его пасынок спустился с колокольни и шел в компании артистки из цирка. И она смотрела не него теплым, открытым, хоть отчего-то и отчасти печальным взглядом. Да и сам Квазимодо выглядел как никогда счастливым.       Поначалу бывшему судье хотелось отчитать их обоих, но что-то его остановило. Почему-то видеть его подопечного таким счастливым было... Приятно?       – Я рад, что мальчик, кажется, нашел ту, с кем может разделить прекрасное чувство любви, – раздался негромкий голос архидьякона за спиной.       Фролло не обернулся, лишь кивнул в знак приветствия. Квазимодо, тем временем, уже скрылся за воротами в сопровождении циркачки, а бывший судья так и продолжил смотреть на место, где эта парочка была еще пару минут назад.       – Я должен бы отчитать его, – неуверенно сказал мужчина. – Я велел ему держаться подальше от цирка и этих... циркачей.       – Почему же? – удивился архидьякон, скрестив руки на груди. – Неужели стоит отчитывать бедного мальчика за то, что он в кои-то веки счастлив?       – Я... – бывший судья нервно сглотнул, словно через силу заставляя себя сказать следующие слова. – Я боюсь, что ему могут причинить боль.       Архидьякон протяжно вздохнул и покачал головой:       – Ты сам причинил ему столько боли, что подобное покажется мелочью.       Фролло резко развернулся и хотел было возразить, гневно сверкнув глазами, но его остановили легким взмахом руки:       – Я не дам тебе кричать и сквернословить в Храме Божьем, Клод! Да я и сам вижу, что ты, в кои-то веки, сам осознаешь, что я прав.       Это ему было нечем крыть. Бывший судья вновь отвернулся и поднял взгляд к витражам над головой, переливающимися в лунном свете.       – То, что ты сейчас чувствуешь – правильно, и так и должно было быть всегда, – продолжил архидьякон, немного смягчившись. – Я надеялся на то, что что-то подобное пробудится в тебе куда раньше, но понадобился не один десяток лет для этого. Чувство вины – вещь неприятная, но она говорит о том, что в тебе что-то изменилось. Полагаю, благодарить за эти перемены стоит твою жену. С того самого дня, как вы с ней устроили непонятно что на Пиру Дураков, ты уже не мог быть прежним, я это заметил. К добру или к худу – уже другой вопрос...       – Что мне делать? – тихо спросил Фролло, словно сам опасался своих слов и не хотел признавать правоту архидьякона.       – Поговори с ним. Расскажи всю правду, скажи, что чувствуешь. Это то, что должна делать семья. Это то, какой она должна быть.

***  

      Квазимодо возвращался в отличном расположении духа, однако Мадлен, которую он проводил обратно до цирка, отчего-то казалась ему грустной. Да, она сослалась на недомогание, но отчего-то Квазимодо казалось, что причина гораздо, гораздо глубже.       Он взлетел по ступенькам собора и вошел внутрь. Привычно поднялся на колокольню и замер. Рядом со столом сидел бывший судья. Как и всегда, мрачный, холодный, величественный, только взгляд отчего-то казался горбуну совершенно иным: такого выражения он не видел еще ни разу. И оттого было только страшнее.       – Я не ожидал вас увидеть здесь, – опустил голову горбун. – Я сейчас зажгу свечу!       Он ловким движением подобрался к небольшому шкафчику и извлек оттуда все необходимое. Вскоре комнатка озарилась мягким теплым светом. Квазимодо гадал, что же привело его опекуна сюда, да еще и в такой час, и потому приготовился к очередной словесной выволочке.       – Присядь, – кивнул бывший судья на стул напротив.       Горбун неуверенно присел на краешек и опустил взгляд, словно в ожидании очередной порции укора. А чего еще можно было ожидать?       Голос Фролло звучал твердо, но привычных ноток в нем отчего-то не было. Не было той властности, суровости и холодности, что он привык слышать всю жизнь. Было в нем что-то... иное.       – Прежде всего я бы хотел попросить у тебя прощения за все то, что я сделал в прошлом. Не перебивай меня, – прервал он попытку Квазимодо что-то сказать. – Я должен тебе кое-что рассказать, но прежде всего... – слова словно давались ему с большим трудом, будто ему приходилось всякий раз преодолевать немыслимое препятствие. – Я не буду запрещать тебе общаться с этой артисткой, но ты должен пообещать мне, что, если ты заметишь хоть что-то подозрительное с ее стороны, немедленно сообщишь мне.       Квазимодо неуверенно кивнул, в душе отчасти радуясь тому, что не будет слушать ворчания и наставления по поводу общения с Мадлен.       – Я понимаю, что отравлял тебе жизнь, не задумываясь о твоих чувствах, – продолжил бывший судья. – Я дал тебе кров, дело, которым ты занимаешься, кормил и одевал тебя, но скорее из желания загладить собственный проступок...       Квазимодо внимательно на него посмотрел. На какое-то время комната погрузилась в тишину, и эта тишина чуть ли не душила обоих.       – Много лет назад я преследовал мелких воришек, цыган, что пытались скрыться от правосудия, – глаза Фролло мрачно сверкнули в отблесках свечи. – Женщине, у которой, как мне казалось, в руках был краденый товар, удалось ускользнуть и добраться до Собора. Я ее преследовал и после выхватил «товар» из рук... Она упала на ледяных ступеньках и больше не поднялась. Я... убил ее, хоть и не нарочно.       Он устало потер переносицу, словно собираясь с мыслями, и глубоко вздохнул, не в силах поднять взгляд на сидящего напротив горбуна.       – В свертке был не товар, а ребенок... Скрюченный, неестественный, словно над ним поиздевалась сама природа. Я было подумал, что держу в руках не человека, но от последующего меня остановил архидьякон. Он повелел мне взять на воспитание этого ребенка, чтобы загладить вину. Этим ребенком был ты. Я убил твою мать.       В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь завываниями ветра снаружи. Плечи бывшего судьи дрожали, в этот момент ему казалось, словно он сбросил с плеч тяжелый груз, висевший на нем более двадцати лет. Это приносило странное облегчение, но вместе с ним и страх. Как отреагирует мальчишка? Прогонит его? Сбросит с колокольни? Или же...       – Я знаю.       Фролло вскинул голову и ошарашенно уставился на Квазимодо, который смотрел на него с тоской во взгляде. Он ожидал какого угодно ответа, но не этого!       Видя, что ответа он не дождется, звонарь сказал:       – Года три назад... До меня дошел слух, который ходил среди людей Клопена. Я поначалу не поверил и рассказал обо всем архидьякону. И он подтвердил тот слух, но велел мне не показывать вида.       – Ах он старый... – хотел было выругаться бывший судья, но сдержался. – Как он посмел?! Он поклялся!       Мужчина стал мерить шагами комнату, точно разъяренный дикий зверь, загнанный в клетку. Он хранил эту тайну, столь тяготившую его, а мальчишка, оказывается, уже все знает!       Наконец, Фролло остановился и посмотрел на горбуна:       – Что ж, тебе теперь не нужно притворяться, что ты ничего не знаешь. Можешь сказать все, что думаешь.       Квазимодо сцепил руки в замок, как иногда делал сам Фролло, и неуверенно начал:       – Я был очень зол, растерян, проплакал весь вечер, сидя здесь. Мне очень хотелось прийти к вам и высказать все, что я думаю, но я пообещал архидьякону, что не подам виду, что знаю. Я так просидел здесь пару дней, а потом...       Звонарь опустил голову и вздохнул, словно вновь переживая все события.       – Потом Жерар заболел. Он был совсем еще крохой и болел очень тяжело. Эсмеральда тогда была сама не своя, ведь ему не могли помочь даже лучшие лекари Парижа. И я тоже переживал, ведь Жерар мне как брат. И вот, в один из дней я спустился вниз и увидел вас... Тогда стоял поздний вечер, как сейчас, и, кроме вас, там никого не было. Я не знал, как поведу себя при разговоре, и предпочел не показываться.       Фролло вздрогнул, прекрасно помня тот день. Он совсем отчаялся и пришел в Собор в надежде, что Бог не станет наказывать его маленького сына за его грехи и позволит мальчику выжить.       Квазимодо тоже хорошо помнил стоящего на коленях Фролло, по бледному лицу которого катились настоящие слезы. Пожалуй, это был единственный случай, когда тот плакал, и потому горбун даже решил, что ему это мерещится. Он прекрасно помнил слова, которые слетали с уст этого сурового и черствого человека.       «Прошу, сжалься над Жераром. Я признаю: я грешен и виновен перед многими, и я готов понести наказание. Отправь мою душу хоть в Преисподнюю, но не заставляй моего сына расплачиваться за мои поступки!»       Вскоре после того случая мальчик пошел на поправку, а после - и вовсе выздоровел.       – Я не знаю, почему, но злость, которая была во мне, в тот момент пропала, – продолжил Квазимодо. – Для меня все еще было сложно принять произошедшее, но я справился. И я прощаю вас, хоть мне и не хотелось этого делать.       Они встретились взглядами, и звонарь не сумел сдержать слез. Он опустил голову в ожидании, что его сейчас осудят за излишнюю эмоциональность, но упрека не последовало. Тонкая ладонь легла на его плечо, и Квазимодо почувствовал, как его заключают в объятия. Слезы только сильнее полились из глаз, и он обнял человека, сидевшего напротив, в ответ. Звонаря легко похлопали по спине, а над ухом раздался надтреснутый голос:       – Спасибо.