2. Кунай лунного света.

«Прошел год. Листва в Конохе успела пожелтеть, опасть и снова распуститься нежной зеленью. Для Шикай этот год пролетел в ритме Академии: от первых неуверенных шагов в классе до мозолей на ладонях от тренировочного полигона. Теперь ей было семь, и мир шиноби перестал быть для неё просто сказкой, которую рассказывал брат перед сном. Он стал реальностью, требующей дисциплины, пота и бесконечного терпения». Закат над поместьем Кагецу окрасил тренировочную площадку в цвет спелой хурмы. Листья деревьев, окружавших полигон неспешно колыхались, поддаваясь теплому ветру. Шикай тяжело дышала, сжимая в дрожащей ладони деревянный танто. Тренировочная форма, прилипшая к телу, покрылась грязью в некоторых местах. Пот заливал глаза, но она упорно не опускала руки. Её недавний выкрик «Сай!» всё еще эхом отдавался в ушах — громкий, отчаянный, он заставил чакру ветра взорваться, лишь слегка оцарапав кору дерева. Мирай медленно подошел к ней. Он не выглядел недовольным, но в его глазах читалась какая-то древняя печаль. — Ты вложила много сил, Шикай. Отец был бы доволен. Этот крик... он как таран. Он сносит всё на своем пути, тратя чакру ведрами. Для большой войны это полезно. Но для шиноби... это слишком шумно. Он присел перед ней, коснувшись её напряженных плеч. — Послушай. Наше «Рассечение» — это не магия слова. Это физика. Твой голос задает частоту. Громкий крик создает грубую, рваную волну. Она ударит по площади, разрушит преграду, но она никогда не будет идеальной. Мирай поднял сухой лист, упавший ему на ладонь. — Чтобы сделать разрез, который не заметит даже воздух, тебе нужно замолчать внутри. Мы называем это «Очищением». Нужно выгнать из головы всё: вкус ужина, страх перед завтрашним спаррингом, даже любовь ко мне. Стать пустой комнатой, где звучит лишь одна чистая нота. Техника клана Кагецу, известная как «Гецуга-сай» (Рассечение Лунной Грани), базировалась на экстремальном сжатии Стихии Ветра. В то время как другие шиноби использовали ветер как таран или вихрь, Кагецу превращали его в тончайшую вибрацию. Секрет заключался в резонансе: голос члена клана Кагецу служил камертоном, не требуя складывания печатей рук. Короткая, резкая команда задавала ритм чакре, заставляя её вибрировать с такой скоростью, что она разрезала материю на молекулярном уровне. Именно поэтому Кагецу считались «хирургами войны» — их удары были незаметны до тех пор, пока цель не распадалась на части. Мирай поднес палец к губам. — Смотри. Не кричи «Сай». Прошепчи его. Но не губами, а всем своим спокойствием. Он сделал молниеносное движение. Шикай едва уловила движение его губ — выдох, похожий на шелест шелка: «...сай». В абсолютной тишине лист на его ладони распался на две идеальные половины. Ни звука, ни искр чакры. Только чистое мастерство. — Видишь? — Мирай грустно улыбнулся. — Шепот требует идеального контроля. Если ты хоть на миг засомневаешься — техника захлебнется и ударит по твоим же каналам. Это опасно. Но это и есть истинный путь Кагецу. — Шикай завороженно смотрела на половинки листа. — Я не вправе требовать от тебя этого сейчас: истинное рассечение это плод долгих лет. Но ты готова начать свой путь. В нашем клане тех, кто владеет этим искусством, можно пересчитать по пальцам, и каждый из них — включая меня — начинал в твои годы. Старший Кагецу внимательно всматривался в лицо сестры, ловя малейшую тень сомнения. Он искал в нем отклик, и девочка медленно, но решительно кивнула. В лучах уходящего солнца её глаза, которые издалека всегда казались обычными, нейтрально-серыми, вдруг наполнились глубиной. Стоило брату наклониться чуть ближе, как скучная сталь взгляда отступила, словно туман, обнажая чистые искорки лазури и молодой зелени. Эта «серость» была лишь внешней оболочкой, за которой находился настоящий, ещё по-детски яркий и тёплый свет, предназначенный только для своих.

***

— Не стоит воспринимать все слова Мирая слишком всерьёз, милая. Масуми сидела за письменным столом, сосредоточенно изучая иэроглифы на раскрытом свитке. Шикай заглянула к ней в покои, чтобы поделиться успехами в тренировке, но теперь лишь с любопытством рассматривала полки. Книги и свитки здесь не успевали покрыться пылью — Масуми «проглатывала» их быстрее, чем слуги успевали наводить порядок. — Знаешь почему в нашем клане так мало настоящих мастеров «Рассечения»? Ты никогда не задумывалась, почему никто не стремится к совершенству так, как во времена Сэнгоку Джидай? — Потому что Кагецу хватку теряют? — Шикай наугад вытянула один из свитков со стеллажа и начала рассматривать. — «Очищение» — это не только холодная голова и отказ от эмоций. Когда человек, в чьей крови течет чакра Кагецу, входит в это состояние слишком часто, он попросту начинает сходить с ума. Старшая развернула свиток еще шире, по-прежнему не отрывая глаз от пергамента. - Что за бред? Сходить с ума? Но почему? — Шикай округлила глаза, следом, брови невольно поползли вверх. Бредни про сумасшествие их клана казались ей странным лепетом от ровесников, которые она не воспринимала всерьез. И то, слышала она про это лишь пару раз. — Не совсем ясно из-за чего. В архивах нет четкого ответа. Одни твердят, что это плата за одиночество, другие — что это проклятье нашего рода, а третьи… ах, много чего все они думают, при том что понятия не имеют никакого. Известно одно: Техника рассечения такого уровня признана запретной. Масуми оставалась невозмутимой, будто рассказывала не мрачную хронику рода, а печальную сказку. В то же время по затылку Шикай пробежали неприятные мурашки. Она невольно хрустнула костяшками пальцев. — Не переживай, — Масуми наконец повернула голову к сестре и хихикнула. — Прежде чем эта техника доведет тебя до сумасшествия, ты сама сделаешь это с ней. Как по мне, причина здесь гораздо глубже, чем кажется. Шикай задумалась. Её взгляд метался по комнате, пытаясь зацепиться за что-то привычное, что могло бы утихомирить участившееся сердцебиение. В следующий раз точно стоит повнимательнее прислушаться к «бредням» соклановцев. — Разве эта… болезнь неизлечима? — тихо спросила она. — Завтра вечером за семейным ужином я покажу тебе кое-что, если повезет, — загадочно обещала старшая. — А сейчас иди-ка в душ. Ты выглядишь так, будто подмела собой всю пыль в поместье. — Эй! Совсем не смешно, Масуми. — возмутилась Шикай, но звонкий смех сестры перебил все её протесты. Время близилось к ночи, и пришлось подчиниться. Шикай вышла из покоев, чувствуя, как тайна «Очищения» тяжелым грузом осела где-то внутри.

***

Дорога к Академии была залита мягким утренним светом. Шикай и Киеко неторопливо шли бок о бок. — Шикай, я вчера трижды перечитала свиток по истории основания Конохи, и у меня всё равно каша в голове, — Киеко обреченно вздохнула, поправляя съезжающую сумку. — Ты видела эти вопросы к завтрашнему тесту? Кто вообще запомнит всех этих даймё поименно? Шикай улыбнулась. Благодаря Масуми, которая заставляла её переписывать каллиграфию до идеала, письменные экзамены казались ей самой легкой частью обучения. — Не переживай, — Шикай мягко толкнула сестру плечом. — Масуми составила для меня краткие конспекты, там всё по пунктам. После уроков придешь ко мне, и мы всё разберем. Заодно попрактикуемся в метании, Мирай показал мне один секрет... — однако она не успела договорить. — Ты лучшая! — Киеко просияла, и её тревога мгновенно улетучилась. В классе было шумно. Киеко сразу потянула Шикай к парте, где сидел Киба. У него из-под куртки забавно торчала белая голова Акамару, что стал причиной подсаживания девчонок к Инузуке. — Ой, какой он мягкий! — Киеко с восторгом запустила пальцы в шерсть щенка. Акамару звонко тявкнул, облизывая её ладонь. — Повезло тебе, Киба. Мой отец говорит, что от животных в доме только грязь и лишние хлопоты. Нам ни за что не разрешат завести собаку. Шикай стояла рядом, наблюдая за ними, и невольно обернулась. На задней парте Шикамару лениво отбивался от очередного гиперактивного предложения Наруто, пока Чоуджи спокойно жевал чипсы. Шикай уже сделала шаг в их сторону, подняв руку, чтобы окликнуть друга, но почувствовала, как Киеко резко дернула её за рукав. — Тс-с, Шикай, не ходи туда, — Киеко наклонилась к самому её уху, испуганно косясь на блондина. — Ты же слышала, что слуги говорят? Нам нельзя находиться рядом с Наруто. Говорят, он приносит одни неприятности... или что-то похуже. Шикай замерла. Она знала об этом запрете — шепотки слуг и строгие взгляды отца не оставляли сомнений. Но смотреть на то, как Наруто пытается привлечь внимание Шикамару, оставаясь при этом в невидимом круге отчуждения, было странно и неприятно. Она кивнула, подчиняясь правилу, но в глубине души почувствовала первый укол несправедливости этого мира.

***

На заднем дворе Академии было душно. Ученики обступили тренировочный круг, в центре которого стояли вкопанные в землю макивары — старые деревянные столбы, иссеченные кунаями и затертые кулаками многих поколений шиноби. Ино, потирая ушибленное плечо, выходила из круга вместе с Киеко, которая едва сдерживала торжествующую улыбку после своей победы. Проходя мимо Саске, Ино встряхнула волосами и звонко бросила: — Давай, Саске-кун! Сделай её в два счета, покажи, на что способен! Саске даже не повернул головы. Он лишь нервно закусил щеку изнутри, чувствуя, как ладони становятся влажными. Киеко же, пересекаясь с Шикай, быстро шепнула: «Порви его!», и скрылась в толпе одноклассников. — Следующая пара: Учиха Саске и Кагецу Шикай! — объявил Ирука-сенсей, делая пометку в журнале. — Шикамару, Шино — приготовьтесь, вы следующие. Шикамару, прислонившийся к стволу старого дуба в тени, лишь страдальчески прикрыл глаза, беззвучно простонав что-то невнятное. Саске и Шикай вышли в центр. Они замерли друг напротив друга и одновременно сложили печать приветствия одной рукой. Саске нахмурил брови, впиваясь взглядом в противницу. Шикай ответила ему тем же — её губы сжались в тонкую линию, а за спиной послышался сухой хруст костяшек. «Мирай говорил, что проигрывать — не всегда плохо, — пронеслось в голове Шикай. — Это значит, что у сильного партнера можно научиться чему-то новому. Но Саске... Каждый раз, когда я думаю, что наконец обошла его, я ошибаюсь. Он дышит мне в затылок. Я не могу понять — сильнее он меня или нет?» Саске в этот момент думал почти о том же. «Я тренируюсь каждый день до изнеможения. Брат лично проверяет мои стойки. Так почему эта девчонка всё еще наравне со мной? Как она умудряется не отставать ни на шаг?!» — Только тайдзюцу! — напомнил Ирука. — Бой до падения. Начали! Шикай не стала ждать. Она выхватила тренировочный кунай и метнула его не в грудь, а в землю — точно под ноги Саске. Тот среагировал мгновенно: подпрыгнул, пропуская сталь под собой, и в полете выхватил свой клинок. — Давай, Саске-кун! Ты лучший! — закричали девочки из «кучки» поддержки, но их голоса тонули в лязге металла. Спарринг превратился в бешеный вихрь движений. Саске атаковал в стиле Учиха — агрессивно, с резкими выпадами и попытками зайти за спину. Шикай же двигалась по другому: она не блокировала удары напрямую, а перенаправляла их силу, используя те самые уроки баланса от брата. Она скользила вокруг макивар, используя столбы как щиты, заставляя Саске тратить силы на лишние маневры. В какой-то момент они столкнулись в клинче. Кунаи скрестились прямо перед их лицами. Саске тяжело дышал, его глаза загорались. — Не уйдешь! — выдохнул он. — Попробуй поймать! — парировала она. Они разошлись и снова бросились в атаку. Пыль поднималась столбом, скрывая их ноги. Бой затягивался. Шикай видела, что Саске начинает злиться — его удары становились мощнее, но менее точными. Саске же видел, что Шикай бледнеет, но её защита оставалась непробиваемой. Прошло десять минут. Пятнадцать. Ученики затихли, завороженные этим упорством. Ирука уже несколько раз поглядывал на часы. Тр-р-р-р-инь! — пронзительный звонок на перемену разорвал тишину полигона. — Достаточно! — крикнул Ирука, вставая между ними и останавливая занесенные кунаи. — Ничья. Из-за звонка и равных сил. Оба молодцы, свободны. Саске резко убрал кунай, недовольно фыркнув. Он был разочарован, что не успел поставить точку. Шикай медленно выдохнула, чувствуя, как дрожат колени от напряжения. Она посмотрела на Саске — он выглядел сердитым, с примесью чего-то, чего она не могла понять. Шикамару, всё еще стоящий у дерева, облегченно выдохнул и помахал Шикай рукой: — Спасибо, Шикай, благодаря твоему бесконечному бою мне не пришлось выходить на солнце. Шикай лишь слабо улыбнулась другу, вытирая пот со лба. Уроки закончились, пора возвращаться домой. Воздух в Конохе все оставался густым и липким от жары, пахнущим разогретой хвоей и свежим хлебом из пекарен. Прохожие лениво прогуливались по торговым улочкам, скрываясь под широкими навесами магазинов, а старейшины, сидя на верандах, обмахивались веерами. Шикай и Киеко шли по направлению к кварталу Кагецу, их тени длинными полосами растягивались по пыльной дороге. — Ты была просто невероятной! — Киеко эмоционально взмахнула руками, едва не задев проходящего мимо шиноби. — Саске-кун, конечно, красавчик, тоже не уступал, и все девчонки от него без ума и все такое, но я орала твоё имя так, что сорвала голос. Ты что, совсем меня не слышала? — Она повернула голову в сторону двоюродной сестры и та звонко рассмеялась, вытирая остатки пыли с щеки. — Прости, Киеко-чан, в тот момент я была слишком занята тем, чтобы Саске не всадил мне кунай прямо в глаз. Было как-то не до криков поддержки! Они свернули в более тенистый переулок, где высокие заборы поместий дарили долгожданную прохладу. — Слушай, — Шикай хитро прищурилась, — я видела, как ты шепталась с Ино во время боя. О чем был разговор? Сквозь гул ребят я разобрала только твоё хихиканье. Киеко весело прыснула в кулак, её глаза заблестели от озорства. — О, это была чистая победа! Я шепнула ей, что Саске-кун терпеть не может блондинок, и что он сам мне об этом сказал по секрету. Видела бы ты её лицо! С одной стороны, я хотела её позлить, а с другой — она заслужила. Ино разболтала Сакуре мой секрет про то, что я до сих пор боюсь темноты. Шикай улыбалась, слушая её историю, и в конце снова рассмеялась, поправляя сумку на плече. — Ты мне об этом не рассказывала, — все еще с улыбкой на губах, светловолосая подняла одну бровь — ну, тогда так ей и надо. В следующий раз будет знать, как распускать язык. — А вообще, мы уже помирились. — как бы невзначай добавила Киеко. Болтовня сестер плавно перетекала в другое русло, по итогу остановившись на бесконечной учебе. Вскоре перед ними выросли массивные ворота поместья Кагецу. Выглядело оно величественно: традиционная японская архитектура с высокими черепичными крышами, резными балками и ухоженными садами, которые просматривались сквозь кованую ограду. Внутри кипела жизнь: слуги суетились с подносами, охранники клана в темных жилетах несли вахту, а младшие родственники упражнялись во внутреннем дворике. Атмосфера была пропитана достатком и строгим порядком, но для девочек он все равно оставался просто домом. У самого входа в жилое крыло Киеко вдруг остановилась и замерла, глядя на Шикай каким-то странным, долгим взглядом. — Ты идешь? — Шикай обернулась, недоуменно вскинув бровь. — Неужели Саске все-таки умудрился отрезать мне прядь волос, а я и не заметила? Киеко слабо улыбнулась и покачала головой. Она помолчала немного, прежде чем признаться: — Нет... Просто, я иногда тебе так завидую, Ши-чан. Ты такая умелая в тайдзюцу, лучшая в письменных тестах, и в букиндзюцу тебе нет равных. Кажется, у тебя всё получается само собой. Мне очень хочется быть похожей на тебя, но получается лишь что я вынуждаю тебя тратить свое время на меня из-за глупых тестов. — Не преувеличивай, Киеко-чан, — ответила Шикай, чувствуя легкое смущение. — Ты же знаешь, сколько часов Мирай заставляет меня стоять в стойке. Это не магия, это просто стертые в кровь пятки. Ты ведь тоже меня в кое-чём превосходишь. — Что? В чем же? — Её брови лишь на миг свелись к переносице, вернувшись в обратное положение. — В красоте конечно, Киеко-чан — Светловолосая Кагецу проговорила это так легко, словно это было очевидным фактом. Киеко замерла, её глаза округлились от неожиданности. Такие слова от подруги застали её врасплох. — В красоте? — Киеко недоверчиво хмыкнула, хотя на её щеках проступил едва заметный румянец. — Брось, Шикай-чан. Кому нужна красота, когда на экзамене по метанию нужно попасть в центр мишени? — Зря ты так, — Шикай весело блеснула глазами и сделала шаг к ней, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Ты хоть видела, как на тебя смотрят ребята из третьего класса, когда мы проходим мимо их полигона? Тот высокий парень, кажется, из семьи Сарутоби, вчера чуть не уронил шест, когда ты ему улыбнулась. Киеко вспыхнула, как спелый томат, и начала лихорадочно поправлять свои волосы. — Да ну тебя! Он просто неуклюжий! — Ну-ну, — Шикай беззаботно рассмеялась, заходя в прохладную тень поместья. — Пока я заучиваю свитки, за тобой уже бегают курсы постарше. Так что мы квиты, Киеко-чан. Каждой из нас есть чему поучиться у другой. А теперь идем, а то Масуми решит, что мы заблудились в трех соснах! Киеко еще секунду стояла, глупо улыбаясь своему отражению в начищенном до блеска полу прихожей, а затем весело припустила за сестрой. Чувство зависти испарилось, вытесненное приятным девичьим волнением. Шикай переступила порог дома, вдыхая знакомый аромат сандала и свежих татами. На губах всё ещё играла улыбка от их шутки, но внутри, за ребрами, поселилось странное, тягучее чувство досады. «Умелая... умная...» — слова Киеко эхом отдавались в голове, и каждое из них кололо Шикай, как мелкая заноза. Ей хотелось обернуться и всплеснуть руками: «Ну что ты такое говоришь, Киеко-чан!». Но вслух она ничего не сказала, чтобы не смущать сестру еще больше. Она лишь обернулась у дверей комнаты и, задорно подмигнув, поманила её внутрь. — Заходи скорее, красавица-Кагецу. Если мы не разберемся с этими даймё до ужина, Масуми заставит нас переписывать весь свиток заново. А я, между прочим, планировала еще успеть стащить пару лишних сладостей с кухни!

***

Зал заливал мягкий, но холодный свет масляных ламп. Слуги в серых кимоно бесшумно расставили последние пиалы и поклонившись, скрылись за раздвижными дверями сёдзи, оставив семью в тяжелой, почти осязаемой тишине. Во главе стола восседал Куроганэ. Его лицо, испещренное глубокими морщинами, напоминало кору старого дуба. Он обвел присутствующих взглядом своих мутных, но всё еще острых глаз. Рядом с ним сидел Кэцуо. Его пепельно-русые волосы были идеально уложены, а осанка и прямой, непоколебимый взгляд выдавали в нем будущего главу. Напротив него устроился Каиден — его полная противоположность: темноволосый, с острыми чертами лица и вечной тенью расчетливости во взгляде. Его сын Каору сидел рядом, то и дело поправляя воротник и стараясь копировать отцовскую манеру держать спину. — Радует глаз видеть семью за одним столом, — проскрипел Куроганэ, и его взгляд задержался на пустом месте в конце ряда. — В почти полном составе. Этот чёрт снова не соизволил явиться? Мое терпение к его выходкам на исходе. Он тяжело опустил палочки на подставку. Его взгляд впивался в пустое место по левую руку, где должен был сидеть младший сын. — Где Косукè? — голос деда прозвучал как треск старого дерева. — Снова его «важные дела» оказались важнее семейного круга? Кэцуо лишь поджал губы, а Каиден позволил себе холодную усмешку, в которой сквозило скрытое раздражение: — Твой младший сын, отец, прислал записку через почтового ястреба из Страны Чай. Пишет, что «задержался на дегустации редкого чая и поиске вдохновения». Хотя все мы знаем, что он просто не хочет выслушивать твои наставления. — Проклятый бездельник, — прохрипел Куроганэ, но в глубине его глаз на мгновение мелькнула искра чего-то, похожего на тоску. — Он тратит свой талант на скитания. Мирай, он ведь заходил к тебе перед отъездом? Мирай лениво покрутил в руке пиалу, едва заметно улыбнувшись краем губ. Он единственный во всем клане знал, что Косуке никогда не путешествует «просто так». — Да, дедушка. Дядя Косуке оставил мне подарок — редкий точильный камень. Сказал, что скоро вернется с прибылью, которая «заставит Каидена позеленеть от зависти». Каиден вспыхнул, но промолчал. Косуке всегда умел уколоть словом даже на расстоянии. Он был хитрецом, который любил своих племянников больше, чем клановые традиции, и Шикай помнила, как он тайком подсовывал ей запрещенные сладости, когда отец заставлял её тренироваться до обморока. Куроганэ не оставалось ничего, кроме как смириться со своевольным характером младшего сына, никчемный, не смотря на все его способности. Между тем, политический спор разгорелся быстро. Кэцуо и Каиден обсуждали ситуацию на границе со Страной Травы. — Поток беженцев из скрытого Дождя увеличился, — ровным голосом произнес Кэцуо. — Коноха должна усилить патрули, иначе контрабанда оружия ударит по экономике кланов-производителей. Мы, Кагецу, теряем заказы на кунаи высокого качества из-за дешевого импорта. — Или же мы можем использовать этот хаос, чтобы выкупить права на железные рудники у ослабленных кланов Дождя, — вставил Каиден, хитро прищурившись. Каору, желая показать свою осведомленность, подался вперед: — Дедушка, я слышал в Академии, что Даймё планирует сократить финансирование пограничных миссий. Если это так, то покупка рудников сейчас — риск, который не окупится. Куроганэ медленно повернул голову к 11-летнему внуку. Его взгляд был странным — смесь легкого удивления и скрытого раздражения. Каору тут же замолчал, чувствуя, что вклинился в разговор взрослых слишком дерзко. — Мирай, — Глава клана перевел взгляд на старшего внука. — Ты недавно вернулся с южных рубежей. Что скажешь ты? Стоит ли нам вкладываться в металл сейчас или подождать? Мирай, который до этого момента спокойно ел, медленно прожевал кусочек рыбы. Он непринужденно поправил прядь своих темных волос, едва заметно зевнул, прикрыв рот рукой, и ответил без лишнего энтузиазма: — Патрули Конохи дырявые, как старая сеть, дедушка. Контрабанда — это пыль. Настоящая проблема в том, что Трава начала закупать свитки у Песка. Если мы не предложим Даймё что-то более острое, чем просто хороший металл, наши рудники станут бесполезны. Нужно сосредоточиться на разработке новых техник запечатывания в сталь. Куроганэ удовлетворенно хмыкнул. Кэцуо и Каиден переглянулись — мнение Мирая явно имело для них больший вес. Пока мужчины решали судьбы клана, Шиори и мать Киеко — Минако — неторопливо обсуждали домашние дела и новые ткани. Масуми слушала их, изящно придерживая рукав кимоно, но её глаза то и дело встречались с глазами Шикай. Шикай чувствовала себя так, будто её заперли в тесную коробку. Формальное кимоно для ужина, туго затянутое в поясе, душило её, мешая сделать полный вдох. Она видела, что Киеко, сидящая рядом, тоже едва справляется с напряжением — та сидела неестественно тихо, боясь даже звякнуть палочками о край пиалы в присутствии деда. Шикай под столом нервно хрустнула пальцами одной руки. Масуми обещала что-то показать. Ожидание жгло её сильнее, чем жара в зале. Она поймала взгляд сестры, и та едва заметно приподняла бровь, указывая глазами на дедушку. Похоже, «шоу» должно было начаться, когда Куроганэ обратится к младшим. Трапеза подходила к концу. Слуги уже убрали основные блюда, оставив лишь легкий чай. Куроганэ отставил пиалу, и в зале мгновенно воцарилась такая тишина, что было слышно, как трещит фитиль в одной из ламп. Кэцуо и Каиден замолчали на полуслове, демонстрируя абсолютное почтение. Дедушка не смотрел на младших. Его взгляд, тяжелый и мутный, был прикован к Масуми. — Насколько я знаю, твой экзамен на чуунина через неделю, Масуми-чан — проскрипел он, и этот звук заставил Шикай невольно сжать пальцы под столом. — Совет Старейшин будет внимательно следить за твоими успехами. Не разочаруй нас. Масуми выпрямилась. В её движениях не было ни тени страха, только безупречная грация и холодная решимость, которую она оттачивала годами. — Да, дедушка, — её голос прозвучал ровно и чисто. — Я не допущу, чтобы имя Кагецу упоминалось в списках проигравших. Куроганэ лишь едва заметно кивнул, что для него было высшей формой одобрения. В этот момент Масуми, словно случайно, задела широким рукавом своего праздничного кимоно высокий стакан с ягодным соком, стоявший рядом с Шикай. Темная жидкость мгновенно впиталась в светлую ткань наряда младшей сестры. — Ох, какая неловкость, — Масуми тут же прижала ладонь к губам, её лицо выражало искреннее сожаление. — Прошу прощения, дедушка. Шикай совсем испачкалась. Позвольте нам отойти, чтобы привести её в порядок, пока пятно не въелось в шелк. Старик лишь лениво махнул рукой, снова погружаясь в свои мысли о политике и границах. Девочки синхронно поклонились — сначала главе, затем отцам — и бесшумно покинули залу. Как только тяжелые двери сёдзи закрылись за их спинами, Масуми резко изменилась. Её маска «идеальной дочери» спала. Она крепко перехватила руку Шикай и потянула её в сторону темного, нежилого крыла поместья. — Забудь про сок, — прошептала она. — Иди за мной и старайся не наступать на скрипучие половицы. Они углубились в самое старое крыло поместья, куда детям вход был строго заказан. Здесь не было слуг, а лампы горели через одну. Воздух стал спертым, пахнущим плесенью и пыльными и старым деревом. Масуми остановилась у массивной дубовой двери, запертой на несколько засовов и обклеенной ветхими, пожелтевшими печатями. — Мы на месте, — выдохнула Масуми. — Здесь живет старший брат нашего дедушки. Его зовут Рюносукэ. Шикай, он должен был стать главой клана Кагецу. Он был гением, чьё «Рассечение» разрезало сами облака. Шикай затаила дыхание. Она никогда не слышала этого имени. Из-за двери донесся странный звук — не то скрежет, не то бормотание. Это был голос очень старого человека, сухой и ломкий, как пергамент. — «Нити... везде нити... режь их, пока они не задушили луну... Сай... Сай... нет, дыхание сбилось...» — доносилось изнутри. Слова были спутанными, лишенными логики, но в них чувствовалось пугающее напряжение. Шикай прижалась плечом к стене, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха. — Масуми... что он говорит? — Он застрял в «Очищении», — Масуми смотрела на дверь с горькой печалью. — На Третьей мировой войне, после трех дней и ночей непрерывных битв он вошел в это состояние, чтобы уничтожить целый отряд врага. Он победил, Шикай. Но назад не вернулся. Его разум сгорел. С тех пор он живет в этой комнате. Дедушка запретил даже упоминать его, чтобы не позорить клан «безумным наследником». Масуми и Шикай замерли в тени коридора. За тяжелой дубовой дверью, исписанной охранными печатями, слышался звук, от которого кровь стыла в жилах — сухое, ритмичное шуршание, будто кто-то бесконечно точил невидимый клинок о камень. — «...триста сорок два... режь по сухожилию... Сай... нет, слишком громко... тишина должна звенеть... триста сорок три...» — бормотал Рюносукэ. В этом голосе не осталось ничего человеческого, только зацикленность на технике, ставшей его тюрьмой. — Он был таким же, как Мирай, — прошептала Масуми, и Шикай почувствовала, как пальцы сестры дрогнули. — Гений, который не знал границ. Дедушка и отец... они гордятся успехами Мирая, Шикай. Но каждый раз, когда он возвращается с миссии, я вижу, как у папы дрожат руки, когда он наливает чай. Они не смеют запретить Мираю использовать «Очищение», потому что клану нужна эта мощь, но они до смерти боятся момента, когда он перестанет узнавать нас. Шикай вспомнила лицо отца за ужином. Его суровый, пронзительный взгляд, который он бросал на Мирая — в нем не было злобы, в нем была мольба. — Они не хотят, чтобы ты шла по его стопам, — Масуми повернулась к сестре, и в её глазах блеснули слезы. — Папа хочет, чтобы ты была сильной, но он боится «истинного искусства». Он надеется, что ты остановишься на грани, что ты не станешь тем самым «правым клинком», о котором грезит Мирай. Даже я... — она запнулась. — Я тоже хотела, чтобы ты просто учила теорию. Чтобы ты была в безопасности. Но я вижу, как ты смотришь на Мирая. Ты хочешь быть как он. Из-за двери донесся резкий хлопок, а затем — тихий, надломленный плач старика, который тут же сменился безумным шепотом формул «Рассечения». — Это то, во что превращается наш дар, если потерять контроль, — Масуми притянула Шикай к себе, укрывая её своими широкими рукавами. — Мирай верит, что он сильнее этого проклятия. А дедушка каждую ночь ждет, что из этой комнаты раздастся второй голос. И это будет голос его любимого внука. Шикай прижалась к сестре. Она поняла: их семья — это хрупкое равновесие. Мирай — их гордость и их самый большой страх. А она, Шикай, стоит на распутье, где с одной стороны — восхищение братом, а с другой — запертая дверь, за которой томится безумие их рода. — Идем, — Масуми вытерла глаза и снова надела маску спокойствия. — Завтра в Академии Саске Учиха снова будет лучшим? Пусть. Быть вторым в этом мире — иногда единственный способ остаться собой. Я хочу, чтобы ты это понимала. Масуми и Шикай быстро возвращались по темному коридору обратно к обеденному залу. Масуми на ходу поправляла кимоно сестры, влажным платком стирая остатки сока, которые теперь казались Шикай не пятнами, а следами чьей-то крови. — Помни, что ты видела, — прошептала Масуми, когда они подошли к дверям залы. — И молчи. Они вошли тихо, поклонившись старшим, и заняли свои места. Куроганэ как раз обсуждал с Кэцуо поставки оружия, но внезапно замолчал. Воздух в комнате словно наэлектризовался. Мирай резко вскинул голову, его рука замерла с пиалой чая на полпути к губам. Его серые глаза сузились, устремившись к выходу. Через секунду тяжелые двери сёдзи не просто открылись — их буквально распахнули. В залу ворвался запыхавшийся слуга, а за его спиной стоял шиноби Конохи в форме АНБУ. Маска фарфорового кота тускло блеснула в свете ламп. По залу пронесся холодный сквозняк. — Глава Куроганэ! Кэцуо-сама! — голос слуги дрожал от ужаса. — Срочное донесение от Третьего Хокаге! Шиноби АНБУ шагнул вперед, его голос был лишен эмоций, но слова ударили по присутствующим сильнее грома: — Клан Учиха... полностью уничтожен. Этой ночью. Итачи Учиха вырезал всех. Лорд Хокаге призывает Кэцуо Кагецу и Мирая Кагецу немедленно явиться в квартал Учиха для содействия в оцеплении и первичном осмотре места преступления. В зале воцарилась гробовая тишина. Киеко вскрикнула, прижав ладони к губам. Шиори побледнела, её рука инстинктивно легла на сердце. Шикай застыла. В голове вспыхнул образ сегодняшнего Саске — вредного, азартного, живого Саске, который обещал завтра показать ей технику огня в спарринге. «Саске... — её мысли бились в висках. — Неужели все? Неужели и он?» Мирай встал первым. Его расслабленность исчезла, уступив место ледяной сосредоточенности. Он не смотрел на деда или отца. Он посмотрел на Шикай — коротко, с невыразимой печалью, словно понимая, что с этой секунды их мир изменился навсегда. — Выдвигаемся, — коротко бросил Кэцуо, уже поднимаясь и поправляя протектор на лбу. Куроганэ остался сидеть неподвижно, но его пальцы, сжимавшие край стола, побелели. — Итачи... — прохрипел старик. — Чертов гений. Он всё-таки сошел с ума. Сидите дома. Заприте ворота, — приказал Куроганэ, и его голос впервые за вечер дрогнул. — Кагецу... сегодня ночью Коноха изменится. Шикай смотрела, как её отец и брат исчезают в дверях вслед за АНБУ. Она знала: завтра в Академии одно место будет пустовать. И никакое «Очищение» не сможет исправить то, что произошло этой ночью под кровавой луной.