3. Яблоко и сладости.

Ночной воздух был неподвижным и сухим. Небо над кварталом Учиха затянуло плотной серой дымкой, которая медленно ползла в сторону центра деревни. Поместье Кагецу замерло: Каиден и Куроганэ уже час сидели в главном доме, а Каору и Киеко под присмотром матери давно ушли к себе домой. Шикай и Масуми сидели на веранде, вглядываясь в темноту сада. Шиори молча вышла к ним и накинула на плечи дочерей теплые шали. Её четки в руках мерно постукивали друг о друга — единственный звук в этой удушливой тишине. — Вам нужно поспать, — тихо произнесла Шиори. — Масуми, отведи сестру. — Мама... мне страшно, — Шикай сильнее закуталась в шаль, не отрывая взгляда от ворот. Шиори ничего не ответила, лишь крепче сжала плечо дочери. Она знала, что этот страх не выветрится из Конохи еще очень долго. Когда небо начало сереть, ворота поместья открылись. Вошли Кэцуо и Мирай. На них не было крови, но их одежда была серой от осевшего пепла, а от волос исходил тяжелый, горький аромат горелого дерева и железа. Кэцуо шел впереди, его лицо было мертвенно-бледным. Мирай следовал за ним, и его взгляд был пустым. Он знал Итачи, он дружил с ребятами из того квартала, и то, что он увидел, повергло его в неизлечимый ужас, который он пытался скрыть за маской безразличия. Шиори сделала шаг навстречу, но Кэцуо пресек любую попытку заговорить. — Масуми, Шикай — в комнаты. Живо. Ложитесь спать и не выходите, пока я не разрешу. Масуми, чувствуя сталь в голосе отца, быстро поклонилась и потянула Шикай за собой. Шикай бросила последний взгляд на Мирая, надеясь поймать хотя бы тень его привычной теплоты, но брат даже не посмотрел в их сторону. Он проследовал за отцом к дому главы.

***

В кабинете было холодно. За продолговатым столом сидел во главе Куроганэ, Каиден — по правую руку. Кэцуо и Мирай заняли свои места. Слуг выставили за дверь, а по периметру комнаты активировали барьер тишины. — Докладывай, — Куроганэ посмотрел на Кэцуо, докуривая трубку табака. — у нас мало времени, старейшины собираются объявить совет. — Итачи Учиха ликвидировал весь состав клана в одиночку, — ровным голосом произнес Кэцуо. — Мы прибыли, когда АНБУ уже начали оцепление. Повсюду пепел, тела, кровь... Саске Учиха — единственный выживший. — Итачи... — прошептал Каиден, и в его голосе промелькнул расчет. — Коноха лишилась своего сильнейшего щита. — Или своего самого опасного внутреннего врага, — отрезал Куроганэ. Три свечи медленно горели, бросая на стены уродливые, пляшущие тени. Мирай сидел неподвижно, но внутри него бушевал шторм, который он отчаянно пытался подавить. Перед его глазами всё еще стояла одна и та же картина: пустые улицы квартала Учиха, залитые лунным светом, и та самая тишина, которая не бывает естественной. Он знал этот запах — запах остывающего железа, который всегда сопровождает смерть, но сегодня он смешался с ароматом знакомого чая, который они с Итачи пили всего неделю назад. «Итачи...» — это имя пульсировало в висках Мирая, заставляя незакрытую рану от недавней смерти Шисуи загноиться. Он вспомнил их последнюю совместную миссию. Спокойствие Итачи, его тихие слова о том, что «защита деревни требует жертв». Тогда Мирай думал, что это философия воина. Теперь он понимал, что это было прощание. — Мирай? — голос деда донесся словно из-под толщи воды. — Ты слышишь меня? Что именно ты зафиксировал своим чутьем? Мирай медленно поднял взгляд. Его серые глаза, обычно теплые и живые, теперь казались стеклянными. Они блестели в свете огней неестественным, холодным светом, в них отражалось то самое «Очищение», которого так боялся Кэцуо. Мирай чувствовал, как его чувства обострились до предела: он слышал, как бьется сердце Каидена, как течет воск по свече, как за стеной дышат слуги. Мир стал слишком резким, слишком болезненным Скорее всего это было состояние, близкое к «Очищению», спровоцированное шоком. — Я видел... пустоту, — голос парня был сухим, лишенным интонаций. — Там не было следов борьбы. Никакого сопротивления. Они умирали в своих постелях, за ужином, в коридорах. Это была не битва. Это была экзекуция. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Боль помогала ему не провалиться в безумие окончательно. «Я видел Саске, — думал он, не смея произнести это вслух. — Маленький мальчик в центре этого кошмара. Итачи оставил его в живых... Зачем? Чтобы он стал таким же, как мы? Чтобы он тоже познал вкус этой тишины?» Мираю хотелось сорвать с себя жилет шиноби, смыть этот пепел, который, казалось, въелся прямо в душу. Он чувствовал себя соучастником, потому что он был там, он всё видел, но ничего не мог изменить. Он смотрел на Кэцуо и видел в глазах отца не только шок, но и страх перед ним самим. Отец боялся, что Мирай, потрясенный этой резней, сорвется. Что его разум не выдержит резонанса с той тьмой, которую оставил после себя Итачи. — Это не было безумием, дедушка. — старший внук говорил, точно прикладывая неимоверные усилия к каждому слову. — Это была операция. Итачи, которого я знал, не сделал бы этого ради «проверки сил». Не такой ценой. В квартале пахнет не только гарью, но и ложью. В помещении стало еще холоднее. Мирай закрыл глаза, пытаясь изгнать из памяти вид бессознательного Саске, но видел только бесконечные нити чакры, которые теперь связывали его с этой трагедией навсегда. — Мы были друзьями, — внезапно добавил он, и эта фраза прозвучала как приговор самому себе. — Если лучший из нас смог сделать это... то кто мы такие? Просто инструменты, которые однажды затупятся? В зале воцарилась тяжелая пауза. Каждый понимал: ночь резни Учих — это предупреждение всем великим кланам. Мирай медленно поднялся на ноги. Он бегло скользнул по знакомым лицам, в которых разглядел недоверие. Раздражение разлилось по его телу стремительно. — Я не останусь на совет, — его голос прозвучал глухо, безжизненно. Он уже направился к выходу, не дожидаясь позволения. — Сядь на место! — властно выкрикнул Каиден, его лицо покраснело от возмущения. Кэцуо тоже подался вперед, его пепельные брови сошлись на переносице: — Мирай, прояви уважение к деду! Это не просьба, это приказ! Парень даже не обернулся, медленно направляясь к выходу. С его губ вылетел смешок. — Уважение? Сегодня ночью я видел, чего стоит «уважение» к клану. Итачи тоже уважал свои корни. И посмотрите, где они теперь. — Садись, Мирай! — голос главы клана эхом отозвался от стен. — Теперь, когда Военная Полиция фактически перестала существовать, Хокаге будет искать замену. Мы должны решить, как Кагецу извлекут выгоду из падения Учих. Это не время для прогулок! У самого выхода, Мирай замер. Его плечи, обычно расслабленные, теперь казались каменными. Он медленно, тягуче обернул голову через плечо.   Когда его взгляд упал на старших, в зале стало физически трудно дышать. Это не было просто «Очищение» — холодное и аналитическое. В этот раз оно выглядело иначе: радужка словно выцвела, превратившись в холодную серебряную ртуть, а зрачок сузился до точки. Но страшнее всего было то, что это ледяное спокойствие смешалось с первобытной, черной яростью. Невозможно. Это был взгляд хищника, который уже не видит в присутствующих свою стаю. В нем не было человеческого сострадания — только расчетливая готовность убивать. — Я не останусь на этот цирк, — голос Мирая был тихим, но в нем слышался лязг стали. — Вы хотите делить наследство мертвецов, пока пепел их детей еще не остыл? Мне тошно от вашего «благоразумия». — Вернись на место! — взревел Куроганэ, и его лицо побагровело. — Я Глава! Никто не смеет выходить из этого кабинета без моего слова! — Небывалая наглость, казалось, чуть не задушила его. Старик резко вскинул морщинистую руку, и из рукава его кимоно вырвались тонкие, напитанные чакрой цепи-путы — родовая техника сдерживания, способная остановить даже разъяренного зверя. Цепи с лязгом устремились к Мираю, перекрывая выход и пытаясь сковать его по рукам и ногам. Мирай даже не вздрогнул. Он лишь едва заметно шевельнул губами. «Сай...» — это не был крик. Это был беззвучный выдох, который невозможно было услышать. В ту же секунду невидимая, идеально острая грань разрезала воздух. Стальные звенья цепей, которые считались неразрушимыми, разлетелись на аккуратные половинки, даже не коснувшись его одежды. Срез был настолько чистым, что концы цепей еще мгновение светились от перерезанной в них чакры. Мирай обернулся полностью. На его губах заиграла самодовольная, пугающая усмешка, в которой не было ни капли уважения. — А кто мне не позволит? — спросил он, глядя прямо в глаза онемевшему деду. Воцарилась мертвая тишина. Кэцуо и Каиден смотрели на разрезанную преграду, осознавая страшную истину: их «наследник» перерос их всех. Он овладел «Рассечением» на уровне, который был доступен только безумному Рюносукэ. Мирай развернулся и вышел, оставив за собой запах гари и ледяной ужас.

***

Тяжелые дубовые двери сёдзи захлопнулись за спиной Мирая с глухим стуком, отрезав его от онемевших старейшин. Как только он оказался в пустом, темном коридоре, его лицо мгновенно изменилось. Самодовольная усмешка, которой он только что хлестнул деда по лицу, сползла, обнажив мертвенную бледность. Он шел быстро, почти не касаясь стопами татами, пока не оказался на дальней веранде, выходящей в дикий сад. Здесь не было ламп, только холодный свет луны, которая казалась сегодня слишком яркой, почти обвиняющей. Мирай сел на край настила, свесив ноги. Его руки, еще секунду назад идеально точные, теперь мелко дрожали. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, но «Очищение» не уходило. Перед глазами всё еще плыли серебристые нити — те самые линии разреза, которые он видел в квартале Учиха. «Я разрезал цепи деда так же легко, как Итачи резал своих...» — эта мысль обожгла его изнутри. Он закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти лицо Итачи, каким оно было неделю назад. Но вместо этого видел только его силуэт на фоне луны и ту самую пугающую тишину. В его голове пульсировал один и тот же вопрос: «Если мы — инструменты, то кто держит рукоять?» Он чувствовал, как ярость, которая только что помогла ему дерзить Куроганэ, медленно превращается в липкий, серый ужас. Он боялся не деда и не отца. Он боялся того, что «Рассечение» стало для него естественнее, чем дыхание. Что он больше не может просто «быть Мираем». В этот момент за его спиной раздался шорох ткани. Он не обернулся — его обостренные чувства уже подсказали, что это Шикай. Маленькая, напуганная, закутанная в шаль, которую дала мама. — Мирай... — её шепот был едва слышен, но для него он прозвучал как гром. Серебро в его глазах начало медленно таять, уступая место привычному серому цвету, но взгляд всё еще оставался слишком резким. — Иди спать, Шикай, — выдохнул он, не поворачиваясь. Его голос был хриплым, надтреснутым. — В этом доме сегодня слишком много призраков. Тебе не стоит быть среди них. Он замолчал, ожидая звука уходящих шагов, но тишина за спиной оставалась неподвижной. Шикай не шевельнулась. Она стояла там, маленькая, закутанная в тяжелую шаль, и Мирай кожей чувствовал её взгляд — полный не детского страха, а той самой преданности, которая сейчас резала его без ножа. Он медленно обернулся. Увидев её — бледную, с широко распахнутыми глазами, в которых отражался весь его собственный ужас — Мирай почувствовал, как ледяная корка «Очищения» окончательно лопается. Он не выдержал. Его плечи дрогнули, и он молча, едва заметным жестом, постучал ладонью по деревянному настилу рядом с собой. Шикай неуверенно подошла и села, поджав ноги. Она молчала, боясь спугнуть этот момент. Мирай долго взглядывался куда-то вдаль, но спустя время, заговорил. Его голос был тихим, тягучим, словно он читал эпитафию на невидимом надгробии. — Итачи... — Мирай горько усмехнулся. — Знаешь, Шикай, великий гений Учиха, которого все боялись, на самом деле был неисправимым сладкоежкой. Он мог сохранять ледяное спокойствие на миссии S-ранга, но стоило ему увидеть свежее трехцветное данго, как в его глазах появлялся почти детский блеск. А еще он был влюблен. В девчушку из своего клана, Изуми. Он смотрел на нее так, будто она была единственным светлым пятном в этом проклятом мире шиноби. — Он перевел взгляд на небо, на редкие облака, и снова опустил, перед собой. — Он был мудр, да... но он умел чувствовать. Такой человек не режет родителей ради «проверки силы». Это просто невозможно. Он перевел дыхание, и его взгляд стал еще более далеким. — А Шисуи... Шисуи был другим. Он был как солнце, которое светит даже в самую глубокую полночь. Умен, заботлив и хитер так, что мог обвести вокруг пальца целую армию, просто улыбнувшись. На войне нас назначили в одну команду. Мы стали одной семьей, Шикай. Мирай на мгновение прикрыл глаза, и на его губах промелькнула тень настоящей, теплой улыбки — первой за эту страшную ночь. — Однажды мы поспорили. С ветки падало яблоко, и я пообещал Шисуи, что разрежу его прямо в его руке прежде, чем он успеет исчезнуть со своим «Телесным мерцанием». Это было безумие — спорить со скоростью Шисуи. Но я рискнул. Я ударил так быстро, что воздух зазвенел, а он... он просто стоял и смеялся, держа в ладони две идеальные половинки. Он доверял мне свою жизнь, Шикай. А я доверял ему. Улыбка исчезла, сменившись ледяной маской. — Когда неделю назад мне сообщили, что Шисуи покончил с собой... я почувствовал, как воздух в Конохе стал затхлым. Это пахло гнилью уже тогда. Шисуи не мог сдаться. И Итачи... он сломался после его гибели, это правда. Он стал тише, мрачнее. Но он не сошел с ума. Он не из тех, кто убивает детей в их постелях. Брат повернулся к сестре, и его глаза в предрассветных сумерках блеснули пугающей ясностью. — То, что произошло сегодня — это постановка. Кровавый спектакль, в котором Итачи отвели роль главного злодея. Коноха пахнет предательством, Шикай. Итачи заставили сделать выбор между чем-то другим ужасным и чем-то немыслимым. И он выбрал этот ад. Мирай замолчал, и тишина, воцарившаяся после его слов о «предательстве Конохи», показалась Шикай оглушительной. Внезапно он вздрогнул, словно от удара. Взгляд, только что горевший пугающей проницательностью, потускнел и подернулся дымкой глубочайшей усталости. Мирай медленно перевел глаза на Шикай — маленькую, закутанную в шаль семилетнюю девочку, которая слушала его, затаив дыхание. В его голове словно что-то щелкнуло. Он осознал, что только что сделал. Он не просто поделился горем — он вывалил на ребенка изнанку мира, которую взрослые шиноби годами учатся игнорировать. Он разрушил её веру в деревню, в справедливость, в безопасность собственного дома. Мирай прижал свободную ладонь к лицу, с силой потирая виски. «Что я творю... — пронеслось в его мыслях. — Я схожу с ума. Это Очищение... оно выжигает меня изнутри». Усталость навалилась свинцовым грузом: бессонная ночь среди трупов, ярость в кабинете деда и этот бесконечный запах гари, который теперь, казалось, исходил от него самого. Он выглядел так, будто постарел на десять лет за один час. Его плечи поникли, а губы судорожно сжались. Он хотел бы забрать свои слова, обратить всё в шутку, но ложь застряла в горле. — Забудь это, — прошептал он, накрывая её руку своей — ледяной и пахнущей гарью. Его голос был едва слышен, надломленный и полный раскаяния. — Прости меня, принцесса. Я просто... я слишком устал. Я сам не соображаю, что несу. Он заставил себя посмотреть ей в глаза, пытаясь вернуть в свой взгляд крупицу той прежней, мягкой теплоты, но в его зрачках всё еще дрожало серебро «Очищения». — Просто помни... Завтра в Академии все будут плевать в сторону имени Учиха. Но ты... ты просто помни это яблоко. Помни сладости Итачи. Мир шиноби гораздо грязнее, чем кажется из окна твоей комнаты. Он мягко отстранился и поднялся на ноги, пошатываясь от изнеможения. — Иди спать. Пожалуйста. Пусть хотя бы тебе сегодня приснятся не нити, а что-то другое.

***

Прошел месяц. Для семилетней Шикай это время тянулось как бесконечный, тусклый сон. Коноха постепенно оживала, но это была жизнь после катастрофы: патрулей АНБУ на улицах стало вдвое больше, а взрослые при виде детей Учиха (вернее, единственного ребенка) теперь замолкали или отводили глаза. В поместье Кагецу всё тоже изменилось. Мирай стал другим. Он больше не подшучивал над Шикай на тренировках, его смех стал редким и коротким, как удар клинка. Он всё чаще пропадал на миссиях, возвращаясь еще более замкнутым. Кэцуо и Куроганэ теперь постоянно проводили закрытые советы, обсуждая новые контракты с деревней, которые раньше принадлежали Учихам. Утро было прохладным. Шикай и Киеко шли по знакомой дороге, но привычной болтовни не было. Киеко то и дело поправляла сумку, нервно оглядываясь. — Говорят, он вернулся в свою квартиру в том пустом квартале, — шепнула Киеко, придвигаясь ближе к Шикай. — Представляешь? Жить там одному... после всего. Мама говорит, что Итачи оставил его, чтобы он страдал за грехи всего клана. Шикай промолчала. В её голове всё еще звучал голос Мирая: «Итачи не был безумцем». Но за этот месяц, слушая бесконечные пересуды слуг о «демоне Итачи» и «вырванных глазах», она начала сомневаться. Ей было семь, и мир, где лучший друг брата — убийца, был понятнее, чем мир, где вся деревня лжет. Когда они шли по коридору Академии, Киеко снова заговорила. Она нервно жевала край рукава, постоянно оглядываясь на входную дверь. — Шикай-чан, а если он... если он набросится на кого-нибудь? Говорят, Учихи сходят с ума перед тем, как их глаза станут красными. Слуги в поместье шепчутся, что Саске-кун теперь проклят. Шикай промолчала. Она вспомнила Мирая, который за этот месяц почти перестал выходить из тренировочного зала в свободное от миссий время. Его «Рассечение» стало таким быстрым, что воздух в саду, казалось, постоянно звенел. «Если Саске — жертва, то Мирай — свидетель, который не может это развидеть», — подумала она. Они вошли в класс. Саске уже сидел на своем месте, которое пустовало до этого месяц. Он не просто «похудел». Он словно застыл. Его кожа казалась полупрозрачной, а темные круги под глазами выдавали месяц бессонных ночей. Он сидел у окна, подперев подбородок рукой, и смотрел на пустое дерево во дворе. В его взгляде не было ярости — там была абсолютная, вымороженная пустота. Девочки заняли свои места. Киеко то и дело поправляла учебники, стараясь не смотреть в сторону окна, где застыл Саске. В классе было малолюдно и непривычно тихо — даже мухи, казалось, облетали парту Учихи стороной, чуя исходящий от неё холод. В этот момент двери с грохотом распахнулись. В класс ввалился Наруто. Он, как обычно, выглядел растрепанным, но сегодня в его движениях не было привычной суеты. Он замер у входа, его взгляд сразу же наткнулся на одинокую фигуру у окна. К удивлению Шикай, Наруто не начал кричать. Он молча, почти неуклюже, прошел через весь класс и сел на свободное место прямо рядом с Саске. Тот даже не шелохнулся. Его профиль оставался неподвижным, словно высеченным из камня, а взгляд был прикован к пустоте за стеклом. Шикай внимательно наблюдала за ними. Она видела, как Наруто замялся, потирая затылок, а затем наклонился к Саске. Его губы шевельнулись. Шикай не могла расслышать слов — они были слишком далеко, а голос Наруто звучал непривычно приглушенно. Но она видела, как Наруто на секунду замер, ожидая ответа, которого не последовало. Затем Наруто так же молча встал. В его взгляде не было обиды — скорее какая-то странная, горькая решимость. Он развернулся и побрел к своей обычной парте в другом конце класса.И вот тогда это случилось.Как только Наруто отошел на несколько шагов, Саске резко, почти судорожно, повернул голову в его сторону. В его глазах на мгновение вспыхнуло искреннее, не прикрытое маской удивление. Его губы чуть приоткрылись, будто он хотел что-то спросить или вернуть его обратно, но он увидел лишь удаляющуюся спину блондина. Саске замер, глядя Наруто вслед, и Шикай будто впервые видела в нем живое чувство. Это было не горе и не ярость. Это было потрясение от того, что кто-то — самый презираемый всеми изгой — решился разделить с ним эту тишину, не требуя ничего взамен. Саске медленно отвернулся обратно к окну, но его пальцы теперь судорожно сжимали край деревянной парты. — Шикай-чан, ты видела? — шепнула Киеко, округлив глаза. — Наруто совсем страх потерял. О чем он мог с ним говорить? Шикай промолчала. Она посмотрела на Саске и поняла: Наруто только что пробил первую брешь в его броне. И это было по-настоящему «хлопотно», как сказал бы Шикамару. Она не слышала что он ему сказал, но видела, как побелели костяшки рук Учихи, сжимающие край парты. Постепенно класс наполнялся. Зашли Ино и Сакура, перешептываясь и бросая на Саске полные слез взгляды, но так и не решились подойти. Приплелся Шикамару, который бросил на Шикай понимающий взгляд и молча сел на свое место. Когда вошел Ирука-сенсей, шум в классе не просто стих — он исчез, превратившись в вакуум. Ирука окинул взглядом притихших учеников, задержавшись на Саске. В его глазах было столько невысказанного сочувствия, что воздух, казалось, стал тяжелым, как свинец. — Здравствуйте, ребята, — голос Ируки прозвучал глухо. Он даже не пытался сегодня бодриться. — Откройте свитки на теме «Контроль потока чакры через каналы конечностей». Сегодня мы будем работать... тихо. Этот урок был самым странным в жизни Шикай. Слышно было только шуршание пергамента и скрип перьев. Никто не перекидывался записками, никто не хихикал на задних партах. Все старались дышать тише, будто боялись, что громкий звук может окончательно разрушить того, кто сидел у окна. Шикай пыталась сосредоточиться на иероглифах, но её взгляд постоянно возвращался к Саске. Он не открыл свиток. Он просто смотрел в одну точку, и его неподвижность была пугающей. В этот момент Шикай осознала страшную вещь: Саске больше не был ребенком. За этот месяц он прошел путь, который многие шиноби не проходят за всю жизнь. Киеко рядом судорожно сжимала карандаш, её плечи мелко дрожали. Она чувствовала этот холод, исходящий от парты Учихи, и это пугало её до тошноты.

***

Звонок об окончании занятий прозвучал как избавление. Класс мгновенно опустел: ученики буквально выбегали из кабинета, стараясь не сталкиваться взглядами с Саске. Тот вышел первым — бесшумно, не оборачиваясь, словно тень, скользнув в дверной проем. Киеко замешкалась у входа. — Шикай-чан, иди без меня, — она виновато улыбнулась, поправляя сумку. — Я обещала дождаться Каору, у их класса сегодня дополнительная тренировка по букиндзюцу. Увидимся в поместье? Шикай кивнула, провожая сестру взглядом. Она чувствовала, как внутри всё еще гудит натянутая струна после этого урока. В пустом классе остался только Шикамару. Он медленно достал из-под парты свою лакированную доску для шоги и выставил фигуры. — Это было... невыносимо, — Шикамару не смотрел на Шикай, его пальцы привычно перебирали «пешку». — Как думаешь, он когда-нибудь снова станет тем вредным Учихой, с которым ты соперничала месяц назад? Тем, кто злился из-за проигрыша? Шикай подошла и молча села напротив. Она взяла в руки «короля» и почувствовала его гладкую поверхность. — Нет, — её голос прозвучал тихо, но твердо. — Тот Саске умер вместе со своим кланом, Шикамару. В окне сидит кто-то другой. — М-да... Хлопотно всё это, — Шикамару сделал первый ход. — Мой старик говорит, что когда ломается такой великий клан, трещины идут по всей деревне. Даже у нас дома стало как-то... прохладно. Сыграем? Мне нужно занять голову чем-то, где правила не меняются за одну ночь. Они начали игру. Фигуры стучали по дереву — тук, тук, тук — заполняя класс звуками логики и порядка. Шикай видела, что Шикамару играет рассеянно. Он постоянно посматривал на пустое место у окна, где еще недавно сидел Саске. — Знаешь, — Шикамару передвинул «золотого генерала», — Наруто сегодня был круче всех нас. Мы все боялись даже дышать рядом с Саске, а он... он просто сел рядом. Мой папа говорит, что Наруто — дурак, который не знает правил. А мне кажется, он единственный, кто их понимает. Шикай замерла, её рука зависла над доской. Она вспомнила шепот Наруто и то, как Саске дернулся ему вслед. — Шикамару... — Шикай передвинула фигуру, не поднимая глаз. — А почему ты с ним дружишь? Ну, с Наруто. Отец и слуги говорят, что он... проблемный. Шикамару лениво подпер голову рукой, обдумывая ответный ход. Он не удивился вопросу. В Конохе об этом спрашивали многие. — Хм... Ну, он балбес, это точно. Вечно орет, вечно лезет на рожон, — Шикамару едва заметно улыбнулся, вспоминая очередную выходку блондина. — С ним сплошная морока. Но знаешь… с ним весело. Наруто честный и хороший друг. Настоящий. А ведь это, оказывается, редкость. Шикай замерла. Слова Шикамару отозвались внутри странным теплом. Она вспомнила, как Наруто сегодня подошел к Саске, нарушив все неписаные правила приличия и страха. — Мы завтра собираемся погулять, — добавил Шикамару, делая решающий ход. — Я, Чоуджи и этот шумный дурак. Хотим сходить к старому озеру за лесом, там, где заброшенный причал. Чоуджи обещал принести новые чипсы с барбекю, а Наруто хочет попробовать поймать там «легендарного сома». Хотя, скорее всего, он сам свалится в воду. Шикай почувствовала, как в груди робко шевельнулось желание выйти за пределы своего строгого, пахнущего гарью и тренировками мира. — А... можно мне с вами? — она спросила это так тихо, что Шикамару пришлось прислушаться. В её голосе была неуверенность — ведь она никогда раньше не гуляла с их компанией. Шикамару поднял на неё взгляд и мягко кивнул. — Конечно. Наруто будет только рад. Он любит, когда вокруг много народа, даже если половина из них молчит. Приходи к главным воротам после полудня. Только предупреди своего брата. Я не хочу чтобы Мирай-сан сделал из нас сомов из-за твоей беспечности. Шикай улыбнулась — впервые за этот долгий, бесконечный месяц. — Я приду, — пообещала она. Они просидели за игрой достаточно долго. Когда Шикай наконец вышла из Академии, солнце неспешно готовилось скрыться за головами Хокаге, окрашивая небо в ярко-малиновый. Она направилась к дому, но ноги сами свернули в сторону — туда, где начинались границы пустого квартала Учиха. Шикай шла по пустынной улице, ведущей к окраине деревни. Чем ближе она подходила к высоким воротам с веером-учива, тем холоднее становился воздух. Здесь не было слышно смеха детей или стука посуды из окон. Только сухой шелест опавших листьев, которые никто не подметал уже месяц. Она остановилась у самой черты. Дальше начиналась территория, обнесенная желтой лентой АНБУ, которую недавно сняли, но невидимый барьер страха остался. Саске стоял у входа в свой квартал. Он не заходил внутрь, просто смотрел на пустую будку охраны, где раньше всегда сидели его соклановцы. Его фигурка казалась совсем крошечной на фоне массивных ворот. Он выглядел так, будто ждал, что кто-то выйдет и скажет: «Саске, ты поздно, иди ужинать». Но никто не выходил. Шикай почувствовала, как в кармане что-то кольнуло ладонь. Она опустила руку и нащупала гладкое дерево — пешка. Фигурка, которую она машинально сжала в кулаке, уходя из класса после игры с Шикамару. Саске почувствовал её присутствие. Он не обернулся, но его плечи напряглись. — Уходи, — бросил он. Голос был сухим, как треск старой ветки. — Здесь больше не на что смотреть. Здесь ничего не осталось. Шикай сделала шаг вперед. Она не знала, что сказать. Слова Мирая о «грязном мире» застряли в горле. Она просто подошла к плоскому камню у ворот, на который Саске часто запрыгивал, возвращаясь из Академии в тени своего брата. Она молча положила деревянную фигурку на холодный камень. Стук дерева о гранит прозвучал в тишине квартала как выстрел. Саске наконец повернул голову. Он посмотрел на маленькую фигурку «пешки» с иероглифом на боку, а затем — на Шикай. В его глазах на мгновение мелькнуло непонимание, смешанное с яростью. — Зачем это мне? — прошипел он. — Я не играю в игры, Шикай. Мне некогда играть. Шикай посмотрела ему прямо в глаза. Она не отвела взгляд, хотя серебро его боли жгло ей лицо. Она медленно подняла руку и указала пальцем сначала на пешку, а затем — на самый край ворот квартала Учиха, за которыми начиналась территория его разрушенного дома. Она не сказала «ты справишься». Она не сказала «стань сильнее». Она лишь одними губами, почти без звука, произнесла одно-единственное слово: — «Фу» И в этом звуке Саске услышал всё то, что Шикамару объяснял ей на доске: пешка — единственная фигура, которая не умеет отступать назад. Она может только идти вперед. Шаг за шагом. И если она дойдет до конца вражеского поля, она переродится в нечто несокрушимое. Саске сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Он хотел сбросить фигурку, раздавить её сандалией, но... не смог. Он увидел в Шикай то же самое упрямство, которое заставляло её стоять до конца в их спарринге. Шикай развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Она знала, что он смотрит ей в спину. Уже отойдя на приличное расстояние, она обернулась. Камня было уже не видно, но силуэт у ворот исчез. Вместе с фигуркой, которую он всё-таки забрал.