Глава 6. Честностью пленила

— Поговорим? — теперь слетело уже с уст девушки. — Когда я отказывался от таких увлекательных предложений, Одри? Малек выглядел уставшим, но, впрочем, никогда его самочувствие не было препятствием для общения с этой непредсказуемой и до сумасшествия противоречивой мадемуазель. В какой-то степени, за такой небольшой промежуток времени, Малек привык к характеру девушки, ведь никогда не угадаешь, что на этот раз придумает Одри. Немногие вещи могли озадачить образованного и проницательного профессора, но эта девушка каким-то образом вызывала самые разные эмоции. Отчасти именно это так сильно подкупало Малека, для которого, должно быть, не было лучшего занятия, чем познание чьих-то скелетов в шкафу. — Будем честными? — вкрадчиво, как будто чего-то опасаясь, поинтересовалась девушка. Малек бросил непонимающий взгляд. Очевидно, для него эта фраза звучала, как вселенская глупость, но все же он измученно произнес. — Разве я когда-то был нечестен с тобой, Одри? — Малек… — чувствуя нарастающее напряжение мужчины, девушка постаралась разрядить обстановку, но уже и её саму сковывал ужас. — Что, Одри? Я понимаю тебя и принимаю. Это не пустые слова, какие я просто презираю. Это не лицемерный акт вежливости. Но ты постоянно сомневаешься в моей искренности, что уже становится… тенденцией? Я сделал что-то такое, что заставило сложить обо мне нелестное представление? Он смотрел серьезно, почти интимно, но без тени пошлости. Под взглядом Малека Синнера было невыносимо: все чувства обострялись так, что хотелось одновременно испытывать эту феерию снова и снова и, напротив, никогда больше не быть объектом изучения профессора. В его глазах не было ни огонька тепла — только холодная непроницаемость и ледяные айсберги. Никто не прерывал тишину. Малек молчал, обозначая, что вопрос не был риторическим. Одри просто не знала ответить. Ничего. Ничего такого не было, что бы могло заставить насторожиться или усомниться в нем. Собственно, это и послужило ответом девушки: честным и абсолютно исчерпывающим. — Но… — слабым голосом продолжила Одри, — все не может быть таким… безупречным? — в полувопросе фраза зависла в напряженной обстановке и почти кромешной темноте салона. Молодой психиатр почти физически ощущала собственную глупость. Казалось, что, чем больше она говорит, тем больше Синнер подмечает её инфантильность, как скрупулезный доктор. Голова Малека начала пульсировать болью в висках, а фразы девушки становились все менее прямыми и все более похожими на словесные лабиринты. Тем не менее, Синнер не перебивал, пускай и дышал чаще, раздраженный непониманием и абсурдностью ситуации. Он сидел с закрытыми глазами, время от времени смущая Одри пытливым взором. — Безупречным? — вяло поинтересовался он. — Мне показалось таким странным, что ты так быстро полюбил меня… Мужчина сложил несколько пальцев, потирая уставшие глаза. Затем он достал сигарету из пачки, чиркнул и снова закурил, беззастенчиво наполняя салон автомобиля дымом вишневых сигарет. Хотя и не любил, когда Одри им дышала. — Быстро — это один час, одна неделя, один месяц или год? У каждого свое понятие скорости, моя драгоценная, — он вновь затянулся, выпуская густой сладковатый дым; сигарета так правильно и так лаконично тлела в пальцах Синнера. — Что насчет меня, Одри, раз я нередко становлюсь поводом твоих переживаний… Мне нелегко признаться себе в некоторых уязвимостях, тем не менее, я нахожусь в контакте со своими чувствами, а не в отдельности от них. Одновременно с тем, ты — моя уязвимость, Одри, но и предмет чувств. Их же я нахожу силой… Чувствуешь этот парадокс: ты — моя уязвимость, дарящая силу? Малек потушил сигарету, сложил руки на груди и немного откинулся на кресло. Мужчина снова умело ответил на вопрос, притом запутав еще больше. — Поверь, в моих силах отличить похоть от нежности, и к тебе, милая, я испытываю не только первое. Нежность не возникает к нелюбимым. Я же испытываю это чувство впервые и с большим интересом рассматриваю каждую его уникальную грань. Говоря еще проще, я не боюсь чувств и не бегу от них, а ты же, моя дорогая, прекращай все поддавать излишней рационализации, — впервые за весь разговор, позволив себе ласковость, Синнер нежно заправил выбившуюся прядь за ухо девушки, тем самым смягчая все вышесказанное. — Тебе не хватает этого на работе? В таком случае, я найду тебе другую. Астрейцы отправляют на ужасно скучные случаи, соглашусь. Но… а как насчет серийного убийцы? — Малек ухмыльнулся, а его глаза блеснули неподдельным интересом, как будто он намеревался прямо сейчас отвезти девушку на изучение своеобразного экземпляра. — Мы бы могли составить такой увлекательный психологический портрет. Говоря о его клиническом случае… — Малек, — Одри бархатно рассмеялась и чуть схватила мужчину за плечо, — пожалуй, сегодня обойдемся без маньяков и серийных убийц… Когда наш разговор утек в такое русло? К слову, после своего внеочередного монолога Синнер не мог не отметить изменения в расположении Одри. Казалось, призраки прошлого её стали беспокоить гораздо меньше, а потому она действительно была готова к честности. Девушка взяла на себя смелость показать Малеку другую версию себя: нежную и страстную, ранимую и смелую, но теперь она точно не хотела застревать в роли колючего ёжика, которым так долго приходилось притворяться прежде. Спустя минуту Одри неожиданно начала свой монолог: — Я не была твоей слепой поклонницей со времен университета, — Одри с вызовом посмотрела в глаза напротив, а её реплика прозвучала двояко, как будто в ней читалось: а ты надеялся услышать что-то другое, профессор Синнер? — Но бессовестно совру, если скажу, что никакого интереса ты не вызывал. Конечно же, интриговал, ведь всегда был привлекательным и никогда заурядным. Атмосфера разговора постепенно становилась более расслабленной, приятной. Это хрупкое доверие, медленно зарождающееся между ними, было похоже на искру спички — легкое дуновение и она погаснет. — Спасибо за исключительную честность, милая Одри. Однако, возможно, вынужден тебя огорчить: поклонницей я тебя никогда и не считал, — секунда молчания, чтобы зафиксировать реакцию. И Малеку удалось, он действительно захватил внимание девушки. — Поклоннницы — это некто гораздо ниже, морально ниже. Отчего-то эти особы настолько себя не ценят, что готовы все имеющееся у них время потратить на личность, чью идеализированную версию они держат у себя в голове, — Синнер хмыкнул, очевидно, прокручивая в голове таких знакомых, а его осуждение было почти осязаемым. — Но с тобой мы ровня, притом нам обоим есть, чему друг у друга научиться. — Это… приятно слышать, лукавить не буду, — Одри смущенно опустила взгляд на колени, мило прихлопнув длинными ресницами, что выразительно обрамляли глаза. — Я могла бы продолжить рассказ или начать его совершенно с другого… Но, Малек, скажи, чего бы ты действительно хотел от меня услышать? Однако о всем Синнеру и не нужно было знать прямо сейчас. Должно быть, на это у него имелась целая вечность. Всего один вопрос имел вес, чтобы понять: заслуживает ли вечности их будущее с Одри? — Моя милая, не торопись. Я люблю наслаждаться, точно как гурман, смакуя каждый момент. Но вот, что меня интересует: как и когда ты поняла, что влюбилась в меня? Синнер вальяжно раскинулся, словно представляя себя в рабочем кресле в собственной клинике. Он сложил руки перед собой в пирамиду, так что на секунду Одри вспомнила их недавние сеансы, которые сейчас ощущались, как нечто далекое из прошлого. Девушка инстинктивно сжала подол платья. Слишком близко, слишком лично. Стало невыносимо жарко. Одри потянула левой рукой за правый рукав пальто, потом то же самое сделала с противоположной стороны. Верхняя одежда легко поддалась манипуляциям и спала со стройных плеч. Вновь черное платье так внезапно напомнило о себе, и молодой психиатр не могла не отметить, как мимолетный голодный взгляд скользнул по её телу. — Я… — горло стянуло дикой жаждой, а каждое слово давалось с большим дискомфортом. Девушка машинально отодвинулась от Малека, почти вжалась спиной в кресло. Взгляд бегал от зеркала заднего вида до каких-то фонарей за окном. Одри не знала, что ответить. Ведь эта привязанность появилась так естественно, что в какой-то момент показалось, как будто она всегда была с ней. Малек перехватил руки Одри. Те были холодными, как лед. Он бережно растирал ладони, согревал в своих. Мужчина переложил левую руку девушки себе на плечо, взял её за правую, а свободной обхватил за талию. Его губы мягко накрыли её, но этого хватило, чтобы дыхание перехватило, словно весь воздух выбили из легких. Одри жадно целовала губы Малека, еще хранившие запах сигарет, и как бы извинялась — за трусость, за глупость, за неспособность быть честной. Ей было тяжело, но ни свое детство, ни свои глубинные страхи, ничего из этого Одри не считала оправданием. Потому, отстранившись от Синнера, будучи все еще с закрытыми глазами, девушка сказала: — Это случилось уже после выпуска из универа. Совместная работа, хотя её и было ничтожно мало, и это возвращение лицензии, которое было мне так необходимо… Все это имело вес, однако не было главным. Эта «дружба» приносила мне принятие и поддержку, но ведь, по правде говоря, я чувствовала интерес и с твоей стороны тоже, а потому, мне кажется, невозможно было не влюбиться… Я просто почувствовала себя интересной, нужной и сексуальной. И каковы были критерии Малека? Искренность. И придумать в секунду Одри, конечно, могла, и пускай её ответ не был идеальным по всем несуществующим и существующим критериям, но слова так лаконично ложились на действительность, что все сомнения, когда-либо охватывавшие Синнера, мгновенно разрушились. Это была честность. Необходимая, словно кислород, правда. Такая нужная, такая спасительная и такая дарящая надежду на то, что их увлекательное знакомство душами и телами еще может иметь продолжение. — А что насчет меня, застенчивая моя? Тебе интересно узнать, как я понял, что заболел? — улыбка коснулась лица Малека, оголяя белоснежные зубы. Девушка отметила, каким добрым мужчина выглядел в те моменты, когда трескалась его холодная безупречная отстраненность. Малек даже представить не мог, как Одри нравилось слышать его «заболел». Как приятен был взгляд, скрывавший в себе нежность, как согревала внимательность, бережность и трепет к чувствам Одри. Казалось, все это не должно было быть присуще циничному профессору, но в реальности же Малека переполняли эмоции, которые он был рад познать именно с этой девушкой. Откровенность профессора разжигала жгучий интерес, вызывала нервное покалывание на кончиках пальцев и бешеное сердцебиение, что гулко отдавалось где-то в области глотки, отголосками давая о себе знать во всех клеточках тела. Сомнения таяли, доверие росло, Малек проникал в сознание, овладевал им, но Одри без тени сомнений поддавалась. Она сходила с ума и улыбалась тому, как искренне на самом деле могут поддаваться беспамятству влюбленные люди. Влюбленные люди — опасны, ведь они готовы пойти на все ради своих возлюбленных, а страсть, так сладко опьяняющая голову, расставляет приоритеты, в которых не всегда даже второстепенная роль отводится здравому смыслу. — В тот самый миг, когда, поцеловав тебя, обнаружил, какое удовольствие скрывается на твоих губах. Однако, я не о похоти, моя драгоценная… Стоит сказать, сексапильных девушек действительно много. Таков мир со всеми богинями, ходящими по Земному шару. Но сексуальных… Я нашел только одну. Удовольствие в искренних улыбках, задорном смехе, любопытном взгляде, нежных прикосновениях, страстных поцелуях. Мне продолжать, Одри? Я влюбился, потому что обожаю твою суть. Признаться честно, мне тяжело выделить конкретный момент, но я никогда не отрицал в тебе привлекательную девушку и интересную личность. Мне требовалось лишь немного времени, чтобы понять и окончательно убедиться: ты стала мне нужна, ведь одиночество больше не казалось таким приятным, как прежде. Голос мужчины звучал уже не так беспристрастно. Всем было известно, что каждая история могла заинтересовать Малека, но далеко не каждый человек носил для него ценность. Он не привязывался — любому мог преподать урок, да и по жизни шел со своей философией, лишь самому Малеку понятной. Но сейчас его лицо было так близко к девушке, его горячее дыхание опаляло ее пересохшие губы, её ладонь дрожала в его руке. Не опуская взгляд, Синнер мягко поцеловал Одри в тыльную часть ладони. Девушка первая подалась вперед. Помогая себе, ухватившись за руки Малека, она пересела ему на бёдра. Синнер опешил, но вида не подал. Намерения девушки он понял сразу, однако мешать не стал — сильно был заинтригован, потому из чистого любопытства позволил вести игру. Ладони Одри обхватили лицо Малека. С чувством она поцеловала его, прижалась к груди, сильнее касаясь мужского паха. Синнер вдруг вспомнил, что сейчас под платьем девушки не было белья, и это воспоминание с жаром растеклось по телу. Попытку перенять контроль Одри подавила, на что Малек не смог удержаться от комментария: — Хищная кошка хочет сегодня быть главной? — та самая особь из семейства кошачьих на такое заявление с удовольствием прокусила нижнюю губу Синнера, из которой почти сразу проступила капелька крови. — Имеются возражения, профессор? — парировала та, с вызовом смотря на затуманенные глаза Малека. «Прекрасно, она даже не отрицает» — вдруг подметил мужчина, и улыбка на его лице засияла еще ярче. — Нет, мисс Одри, только искреннее любопытство, — бровь Малека выгнулась, красноречиво подтверждая его слова. Сейчас им было наплевать на всех зрителей по ту сторону машины. Наконец-то Одри делала то, чего желала сама, то, чего хотели оба, и не думала о том, какой вывод сделают окружающие. Это было совсем неважно. Был лишь Малек, готовый полностью подчиниться женщине, которой он покорился уже давно. Была Одри, которая считала покоренной себя и даже не догадывалась о том, что, на самом деле, это Синнер больше не смыслил жизни без копны русых волос и милых ямочек на щеках. Теперь же Одри желала быть главной, чтобы по-настоящему прочувствовать свою власть над мужчиной, ведь она как никто другой знала, что вряд ли бы Малек позволил доминировать девушке, не имея при этом к ней чувств. Нет, Одри слишком давно и слишком хорошо его знала. Эта «исключительность» была важна для профессора — всех недостойных он пресекал. Вот и сейчас ее ладони изучали лицо, шею, спину и руки Малека, пиджак которого улетел на заднее сиденье, ставший сейчас совсем ненужным. — Нравится доминировать, Одри? — прямо спросил Синнер, когда девушка вновь начала отмечать багровыми пятнами его шею. — Почему бы не воспользоваться случаем, если позволяют? «Одри, моя хитрая лисичка, снова пытается обвести меня вокруг пальца… Снова притворяешься, что никогда твою русую голову не посещали мысли, как я сижу связанный где-то у тебя в спальне, а ты с плетью в руках наслаждаешься моей беспомощностью, но будь по-твоему. Конечно, я сделаю вид, что поверил в эту святость» — все помыслы Одри уже были заведомо известны Синнеру, который пребывал в полном смирении — девушка была парадоксально предсказуема в своей непредсказуемости, поскольку все её самоограничения каждый раз обнажались перед профессором. Обнажалась и сама Одри, и её душа. Глаза Одри заметались по машине. Очевидно, у нее созревал план воплотить в жизнь давно роящуюся у нее в голове мысль — обездвижить этого самодовольного профессора. Впрочем, обездвижить по-настоящему его мог только кляп во рту, что звучало, конечно, интересно, но гораздо любопытнее было слушать все его гениальные фразочки. — Хитрая ты лиса, — словно прочитав все на ехидном лице Одри, сказал Малек, — пощади галстук. Пожалуй, этот я нахожу самым превосходным в своей нескромной коллекции… «Бессовестный» — пронеслось в голове девушки, ведь даже в такой момент мужчина умудрялся думать совсем не о том, о чем следовало. И оставался самим собой — заносчивым и самонадеянным нарциссом. Одри притянула Малека к себе, держа за этот самый небезызвестный галстук. Она жадно поцеловала его, чтобы ни оставалось ни единого желания думать про какой-то алый кусок материи. — Не беспокойся, Синнер, — правой рукой продолжая удерживать мужчину, левой она вытащила пояс с пальто, лежащего на соседнем сидении, — у меня есть более подходящая вещица. Так, значит, прошлый галстук тебе было не жалко? Девушка не спешила, она завела руки Синнера вверх и методично связывала кисти его рук, что в какой-то момент начали белеть от напряжения. Но Малек и вида не подал, что ладоней он уже не чувствовал. Одри пришлось немного привстать, чтобы дотянуться до рук Малека, так что её грудь оказалась на уровне глаз Синнера. Ради остатков приличия, он отвернулся в сторону, иначе не получилось бы дальше удерживать самоконтроль и позволять Одри продолжать задуманное. Дыхание участилось, Синнер нервно сглотнул, чувствуя, как в напряжении находится все его тело, а в области паха — особенности. Взгляд невольно падал в декольте, но ответ все же слетел с уст профессора: — Ах, ты про тот галстук? О, моя драгоценная, для тебя мне ничего не жалко, будь уверена. Однако все же мне не хочется проигрывать на твоём фоне, когда мы вот так мило и спокойно выбираемся на ужин. Слышать «мило» и «спокойно» от связанного мужчины было комично. Особенно, когда его рубашка была расстегнута на несколько верних пуговиц, когда его пиджак, будучи всеми забытый, валялся где-то на заднем сидении, когда на его щеках и шее красовались поцелуи, оставленные женской помадой, и когда на его губах алели кровоподтеки от страстных укусов. — Без него ты по дресс-коду не пройдёшь? — Одри оставила рваный поцелуй на губах, затем закончила связывать руки Синнера. Он позволил петле окончательно затянуться, со странным облегчением отмечая, как головная боль отступила перед нарастающим онемением в кончиках пальцев. Даже дискомфорт от затёкших рук не мог сравниться с полным предвкушением от намерений Одри. — Признаться честно, это не мой любимый аксессуар, но некой праздности он безусловно добавляет… С бедер девушка совсем немного, насколько это позволяло водительское кресло, отодвинулась на колени мужчины. Он был как никогда беспомощен и оттого еще более сексуален. Одри безумно нравилась мысль, что сейчас он позволяет ей быть главной. Девушка не стала лишать профессора всех органов чувств, потому что ей нравился взгляд Малека, в котором читалось желание, нравились его вечные разглагольствования во время секса, хотя иногда хотелось, чтобы он просто замолчал, в конечном итоге, Одри нравилось шептать ему такие же дерзости, какими обычно засыпал ее он сам. Подол платья красиво рассыпался на сидении. Одри прижалась к торсу Малека, вцепилась руками в кресло, под подушечками пальцев ощущая прохладу кожи. Она оставляла влажные поцелуи на его груди, поочередно раскрывая пуговицу за пуговицей. Добравшись до ремня, помедлила. — Что ты чувствуешь, Малек? Нас может увидеть, кто угодно. Он был непривычно молчалив, а его присутствие здесь, рядом с Одри, выдавало лишь сдавленное, шершавое дыхание и бешено колотящееся сердце. Но чувствовал он многое, хотя и не знал, уместно ли сейчас уходить в разговор о том, как он гордится Одри… «О, поверь, Одри, многое. Быть может, ты думаешь, что лишь похоть, страсть и наваждение… Но среди них нет гордости, а выделяю я именно её. И я безумно тебя люблю, потому что каждый день ты растешь сама над собой» — грудь Малека тяжело вздымалась, глаза суетливо бегали по Одри, которая и не знала, сколько восхищения вызывала у мужчины. Девушка бросила взгляд на запотевшие стекла, по которым кое-где маленькими капельками стекал конденсат. На улице были лишь редкие прохожие где-то совсем далеко от зоны парковки, но в глубине души Одри даже хотелось, чтобы каждый стал свидетелем их страсти, чтобы каждый увидел её власть над высокомерным профессором. Девушка хотела заявить: «Посмотрите, это же Малек Синнер! Сейчас он сдерживает стоны подо мной». — Моя драгоценная, я приятно удивлен, если у тебя такие сексуальные фантазии, — его зубы зацепились за бретельку платья. С одной стороны оно сползло вниз, обнажая грудь и набухший сосок Одри. Девушка заговорщически улыбнулась. Она обняла Малека за шею, подставила ему свой стан, призывая мужчину проявить инициативу, но Синнер был не из тех, кому нужно было повторять дважды. Теплый, влажный язык обводил упругую грудь Одри, проходился по горячей коже, начиная от основания груди, провоцируя приятное щекочущее ощущение, заканчивая более острыми ощущениями на твердом соске, когда Малек ухватился губами, едва не кусая чувствительную кожу. Одри почувствовала шевеление внизу живота, которое стремительно расползалось по всему телу. — Куда ты так торопишься, милая? — проговорил он спокойно, вовсе не удивленный тактикой Одри. Синнер чувствовал свое превосходство даже будучи связанным. Одри не нравилась такая динамика, она помнила, кто ведет эту игру, и раз связанные руки не выбивали из мужчины всю его доминантность и насмешливость, то стоило сменить вектор. В машине раздавались звуки приглушенных полустонов, влажных губ Малека и шуршание снимаемой одежды. Одри судорожно старалась развязать узел, о завязывании которого она не знала, что пожалеет всего несколькими мгновениями позже. Возбуждение нарастало с каждой секундой все больше. Казалось, девушка сама стала заложницей своей игры, томление вызывало лишь одно желание — разорвать все эти ненужные тряпицы. Но Одри не могла — Малек и сам медлил. Ему нравилась быстрота, смелость девушки. Однако он усмехался и продолжал распалять ее желание еще больше. Здесь сразу было видно, у кого лучше развит самоконтроль. Либидо Одри по своей сути было ненасытным — она всегда хотела все получать в режиме «здесь и сейчас», потому Синнер искренне не понимал, как девушка может играть в святую непорочность. Малек уже знал, что она может вспылить, если ей не дать желаемого, оттого оттягивать момент ему нравилось еще больше. — Милая, куда ты так торопишься? — усмехнулся профессор, наблюдая, как пояс, злорадствуя, отказывался поддаваться изящным пальцам Одри. — Все-таки жалею, что не вставила тебе кляп. Наконец повязка поддалась. С раздражением Одри откинула её на соседнее сидение. Руками она обняла мужчину за шею, плотнее прижимаясь к нему бедрами. Верхняя часть платья была полностью снята с девушки, когда холодные, еще немного онемевшие руки Синнера накрыли горячую спину Одри. Раздался глухой вздох — женское тело мурашками отозвалось на его руки. Ладони девушки потянулись к ремню. Теперь другой аксессуар намеревался вывести девушку из себя. — Не терпится меня раздеть, Одри? — Малека забавляло, как девушка играла в контроль, ведь это нисколько не сочеталось с её скромностью минувшего вечера. — Если бы я знал, что секс в машине так поднимет тебе настроение — пожалуй, с этого бы и начали вечер, — Боже, Синнер! Заткнись и помоги. Пряжка едва не слетела с ремня, но тот со звоном поддался. Застежка с глухим звуком раскрылась. — Какая ты красивая, даже когда зла на меня… Брюки и белье не доставили проблем, Одри быстро стянула их до колен. — Я тебя тоже люблю, Малек… «Люблю? Моя милая Одри действительно полна неожиданностей, причем самых приятных» — боль в висках отступила, но рой мыслей только начинал свое господство над разумном Синнера — полная сдержанность девушки в ресторане привела к животной страсти в тесном автомобиле, и в чем секрет этой бестии? Машинальные движения — бардачок, фольгированный квадратик в ее пальцах, его быстрые, уверенные руки, — все это было частью их коктейля из безумия и страсти. Медля, она водила членом по внутренней части своих бедер. Дразнила Синнера, видя, как хриплое дыхание выдавало его с концами — он больше не мог держаться, хотя и старался доказать обратное. Одри начала медленно садиться на Малека, не торопилась вместить в себя всю длину. Она услышала, как его вдох разорвался, превратившись в сдавленный хрип. Девушка чувствовала обжигающий жар его тела на своей прохладной коже, когда сама почти дрожала от температуры, стоявшей в непрогретом салоне. Она держалась лучше, сейчас контролируя ситуацию, но ее колени предательски дрожали. Левой рукой она прижимала губы Синнера к своей влажной коже шеи, правой рукой выводила какие-то размазанные узоры на запотевших стеклах. Когда половина была уже в Одри, она почувствовала, как её мышцы сжимают плоть. С громким стоном она опустилась полностью. Мужской орган задел чувствительную точку. Затем еще раз, еще и еще несколько раз, пока Одри ритмично двигалась на Синнере, точно седлала, следуя какому-то своему выработанному такту. В этом медленном, невыносимом ритме таяла не только её скованность, её стеснение и недоверие, но и последние сомнения. Она вела — не потому, что он был слаб, хотя едва ли можно было приписать такое качество как «слабость» Малеку Синнеру, а потому, что он был достаточно силен, чтобы полностью отдаться во власть этой девушки, довериться ей и позволить вести игру. С каждой секундой Одри выбивала из себя все страхи и сомнения, терзавшие её многие годы. Молодой психиатр стремилась к «новой» версии себя: свободной, сексуальной и счастливой. В какой-то степени, она хотела быть женской версией самого профессора, поскольку её восхищала его философия. Она кусала тонкую кожу на его ключицах, точно мстила за отметины, оставленные за партией бильярда, и наносила собственные печати, обозначая, что Малек принадлежал только лишь ей одной. Волосы давно спутались и налипли на безупречном лице мужчины, который стал непривычно молчаливым, словно пораженный решительностью сексуальной Одри. Девушка отстранилась, точно как Малек в прошлый раз, она желала запомнить его таким родным, принадлежащим только ей и старающемся только для нее. Снаружи слышались чьи-то шаги, отдаленные разговоры в духе «как им не стыдно». Один дождь, как союзник, создавал непередаваемую атмосферу единения и интимности, неповторимого момента, в котором так хотелось остаться. Одри продолжила. Она двигалась невыносимо медленно, чувствуя как все тело предательски содрагается, будучи на этом мужчине. Малек возбуждал не только телом: Одри возбуждала его суть. Громкий стон эхом прокатился по салону автомобиля. Звон в ушах, нега в теле. Девушке казалось, что каждый прохожий стал свидетелем их оргазма. Одри не торопилась вставать. Вес ее тела на груди Малека был не просто физическим. Это была тяжесть полного доверия. Под ее щекой медленно успокаивалась бешеная дробь его сердца — тот самый ритм, который он так тщательно скрывал за словами и холодными взглядами. Она слышала эхо его настоящего. И он позволял. Однако Синнер еще не знал, что на этом не заканчивался их вечер. Чувство благодарности всецело наполнило её, так что Одри захотела вознаградить мужчину за три несвойственные ему вещи: покладистость, молчаливость и полная покорность. И все это было возможно благодаря перевешивающим двум: любви к экспериментам и, конечно, к Одри. Малек лежал неподвижно. Вокруг были разбросаны вещи, словно в салоне кто-то упорно пытался найти утерянную безделушку. На передней панели до смешного аккуратно был сложен галстук Синнера. Профессора просто поражало внимание к деталям и уважение к просьбам. Каждая мелочь заставляла ценить Одри еще больше прежнего. Малек лежал неподвижно. Его глаза были закрыты, но лицо не выражало усталости — наоборот, он улыбался и, казалось, был счастливее, чем когда-либо еще в своей жизни. Одри уткнулась макушкой в его подбородок. В задумчивости она выводила линии на прессе мужчины. Время от времени её глаз касался свет фар проезжающих мимо машин. Дождь уже кончился, все чаще неподалеку проходили люди, бросали косые взгляды на запотевшие стекла, перешептывались и у каждого в голове было свое мнение на этот счет. Кто-то восхищался дерзостью и, быть может, мечтал провести один из своих вечеров подобным образом, кто-то тихо выругивался себе под нос и бранил за безрассудство. Одри немного привстала. Слабыми руками Малек нехотя отпустил её. Взгляд девушки вновь скользнул на мужчину. На запястьях отчетливо виднелись следы от пояса, на ключицах еще были свежи небольшие вмятины от укусов, на плечах виднелись царапины, на шее же алели два багровых пятна. — Пожалуй, я подарю тебе водолазку, — подытожила девушка, неловко заправляя прядь за ухо. На щеках вдруг проступил румянец, Одри застенчиво натягивала верх платья, прикрывая грудь руками. Но взгляд девушки скрывал нечто другое — не скромность, скорее, ожидание чего-то большего. — Моя драгоценная, — лениво протянул Малек, — еще несколько занимательных поездок с тобой и, будь уверена, я сменю стиль на кофты с горловиной и длинными рукавами, — он вдруг начал растирать плечо, которое чесалось из-за царапины, оставленной длинными и, видимо, острыми ногтями Одри. — Однако твои следы я готов носить с достоинством. — Тебе пойдет, — снова, будто в гипнозе, заключила девушка, смотря в какую-то пустую точку. Пока она завязывала пальто, стараясь скрыть платье, которое не получилось надеть так же красиво, как перед выходом в ресторан, профессор заметил, какая предвкушающая улыбка сияла у нее на устах. Одри коротко рассмеялась. — Я про водолазку, но насчет второго я тоже не против. Молодой психиатр вновь замолчала. — Одри, почему? — резко приняв вертикальное положение, вопросил Синнер. Наконец он решил надеть брюки, ведь диалоги в полураздетом состоянии выглядели вполне комично и совсем немного непрезентабельно. Одри вдруг отвлеклась, бросая непонимающий взгляд. — Хитрая ты лиса, еще секунду назад была готова приковать меня к этому креслу, а сейчас снова застенчива. Я все ломаю голову, с чем это связано… Девушка ухмыльнулась, складывая руки перед животом. Словно бросая вызов своим вопросом, она произнесла: — С чего же ты взял, что я застенчива? — брови Малека в удивлении приподнялись вверх. — Не люблю несправедливость. Размышляю, как не оставаться у тебя в долгу, профессор. Синнер застегивал рубашку, поправлял манжеты, затем потянулся, чтобы забрать пиджак, который теперь нуждался в химчистке или, как минимум, услуге хорошего отпаривателя. — И что же ты придумала, Одри? — поинтересовался Малек, бросая взгляд на девушку в зеркало дальнего вида. Молодой психиатр даже не догадывалась, как часто мужчина смотрел туда во время секса, любуясь плавными изгибами Одри, а её стоны и придыхания были лучшим музыкальным сопровождением для этой крышесносной сцены. Отныне это одно из самых любимых воспоминаний Синнера. — Есть догадки? Теперь оба сидели ровно: прямая осанка, расправленные плечи. Казалось бы, что выдавало этих двух влюбленных людей, которые выглядели, как молодожены после медового месяца? Выбившиеся пряди, размазанная по щеке её помада, румяные лица, мужская рубашка с пропущенной незастёгнутой пуговицей, неприличный блеск полуприкрытых глаз, хранивших картины порочности и похоти. Нет, сейчас всё выглядело вполне опрятно, но теперь оба не забудут духоту салону, воздух которого был густым от запаха вишневого дыма, её парфюма и секса, и в этом моменте они наверняка хотели бы остаться навечно.