Глава 7. Ненасытность

— Сгораю от любопытства, Одри, однако пока ни одной догадки в моем арсенале, — он произнес это шепотом. Прислонился ко лбу девушки своим и оставил легкий, почти невесомый поцелуй на её губах. Сквозь поцелуй Малек почувствовал её улыбку. Одри никогда прежде не была такой радостной, как в последний месяц, ведь теперь Синнер был в её жизни каждый день, а вместе с ним — любовь, вера и надежда. Впервые в груди не зияла дыра одиночества. — В таком случае, я предпочту не раскрывать все карты сразу. Он отстранился, взял девушку за подбородок, заглянул в глаза. — Ты невыносима, Одри, — подушечками пальцев профессор с нежностью обвел овал лица. — Знаю. Несносности училась у лучших, — девушка подмигнула. Она перехватила ладонь Малека и, прислонив к своим губам, оставила едва ощутимый поцелуй. Синнер не ответил. Он ухмыльнулся в своей самой привычной манере, но без капли злобности или надменности. Как же ему нравилась новая версия Одри — наконец она демонстрировала ту часть себя, которая не была знакома прежде даже ей самой. И, конечно, Малеку доставляла удовольствие мысль, что его терапия действительно сыграла роль в этом душевном преображении. Идиллию нарушил телефонный звонок, одними губами Малек промолвил: «прости». Одри раздраженно выдохнула. Она наивно полагала, что Синнер занят исключительно разговором, но телефон в правой руке ненароком подыграл Малеку — помог скрыть проскользнувшую улыбку мужчины, всегда контролировавшего ситуацию, чем бы он ни был занят. Малек, конечно, замечал, как иногда Одри могла ревновать его не только к девушкам, с которыми он был без исключений джентельменом, но и ко всем, кто претендовал на времяпрепровождение с профессором, в то время как Одри относилась к каждой минуте с ним по-собственнически. Нельзя назвать это эгоизмом, но всегда девушке было мало любви, поэтому она не могла насытиться ей сполна. Впрочем, тоже самое можно было сказать и о самом Малеке, для которого все было в новинку. В каком-то смысле, Синнер и сам не мог вдоволь насытиться близостью — в первую очередь, моральной, а не физической, — но только, в отличие от Одри, прыткой и нетерпеливой, мужчина был настоящим гурманом. Он не торопился пробовать все под разными соусами. Напротив, Малек предпочитал растягивать удовольствие, а спешку он считал неуместной в таких животрепещущих вопросах. Однако Одри он нисколько не осуждал, а старался показать другой ход развития событий — медленный и манкий. — …да. Что? Я ведь сказал вам, что делать с этим кретином, мистер Коллинз… Я бы попросил меня не перебивать, пока вы не лишились своей работы, а я — психиатра с сомнительными профессиональными навыками… Можно поинтересоваться, что значит «не получается усмирить»? Если я сейчас приеду, то последствия вам очень не понравятся, мистер Коллинз. Помните, что я вас предупреждал, и ждите в течение часа. Малек раздраженно откинул телефон в подстаканник. Потом, вспомнив, что устройство ему еще пригодится, поспешно переложил его в потайной карман пиджака. Мужчина устало потер глаза, а его раздражение сложившейся ситуацией было почти осязаемо. — Драгоценная, посиди тут немного, я сейчас, — он вышел из машины, громче обычного захлопнув дверь. В отражении окон автомобиля мужчина разглядывал себя. Он выглядел достаточно неплохо, но не так опрятно, как обычно. Это и выдавало Малека, у которого каждая строчка на ткани знала свое место и каждая пуговица, должно быть, была повернута под нужным углом. Он поправил воротник на черном длинном пальто, пригладил волосы, которые сейчас выглядели небрежно, однако Синнер не знал, насколько такая прическа казалась Одри сексуальной. В конечном счете, профессор убедился, что больше ничего интересного его внешний вид не мог поведать, а после вновь напомнила о себе пачка: между губ появилась зажатая сигарета, а в руках снова чиркнули спички об коробок. Как атмосферно, но старомодно. В таких мелочах и был весь Малек. Его мысли были полностью заняты Одри. Синнер размышлял, как внезапно закрутилась их история, что застигла его врасплох. В судьбу он не верил — считал, что каждый человек сам куёт своё счастье, но что в таком случае соединило циника до мозга костей и мечтательную фею? Или не фею, а такого же израненного бойца… Просто оружием она выбрала веру, а не скепсис. Одно профессор знал точно: Одри была хорошей, и как Малек считал, даже слишком хорошей. Она искренне, почти самозабвенно верила в людей, и Синнер как никто другой знал, что так мог не каждый… или почти каждый не мог. Он знал, что эти отношения сложны настолько же, насколько и прекрасны, причем великолепие перекрывало все шрамы и шероховатости — они были друг для друга штилем, хотя по отдельности олицетворяли настоящее цунами. Опытный психиатр всё пытался найти название этому «диагнозу», но влюбленный мужчина недолго думая признался: любовь. Одри тихо наблюдала изнутри, любуясь погодой за окном и, конечно, Малеком, недоговаривать здесь было ни к чему. Но в её голове крутилась мысль, не дающая покоя: «И после, по меньшей мере, пяти сигарет за два часа он говорит мне об отсутствии зависимости. Нехорошо врать, профессор Синнер». Однако запасную пачку Малек неосмотрительно забыл в салоне. Одри посмотрела на Синнера — в её голове мгновенно созрел план. Это была маленькая шалость, которую дети обычно совершают назло родителям. Тонкими пальцами она вытащила сигарету, затем бесцеремонно обшарила бардочок, в котором хранилась уйма полезных вещей — неприметная зажигалка в том числе. Однажды девушка уже пробовала курить. Мягко говоря, ей это не понравилось. Одри находила процесс курения кинематографичным, но не более. Ведь никакая эстетика не может позволить никотину бессовестно отравлять легкие. И все же курить она умела плохо. В бронхах сконцентрировался яд, дым наполнил легкие, мгновенно спровоцировав щекочущее ощущение, за которым последовал кашель. Одри подавилась, едва не выронила сигарету и взмолилась всем богам, что не прожгла дорогое кожаное сидение. Вторая затяжка далась увереннее. Впрочем, дым не стал от этого менее едким, но девушка держалась хорошо. Шалость придала ненавистным сигаретам вкус победы. Взгляд Малека от машины переметнулся куда-то к ресторану, затем к морю, глаза поднялись к небу, а после зацепились за стекла машины. Сквозь них виднелась Одри, красноречиво выдыхающая клубы дыма в салон. Малек изогнул губы в недовольстве — он выбросил сигарету, совсем не докурив её, и вернулся в машину. — Драгоценная? Чем же ты тут развлекаешься? — он нежно выудил только что зажённую сигарету из женских пальцев и без раздумий зажал её между губ, вдыхая дым, который после Одри словно стал еще больше кружить голову. — Что-то не так? — с напускной наивностью поинтересовалась девушка. — Я не хочу, чтобы ты перенимала эту привычку. — Ты ведь сказал, Синнер, что не зависим от этой гадости. Прости, о какой привычке речь? Мужчина не ответил, застигнутый врасплох. Пепел упал на брюки. Малек с неудовольствием смахнул его быстрым движением руки, затушил сигарету и выбросил её. Одри сложила руки на груди, её губы дрогнули, словно у малыша, которому родители отказались купить мороженое. — Я тоже не хочу, чтобы ты травил себя вот этим… — молчание затянулось, Одри расслабила руки, потянулась к шее Малека и обвила её руками. — Прости… это был единственный наглядный способ продемонстрировать тебе всю мою обеспокоенность… Я не прошу бросить, но, быть может, ты сможешь курить немного меньше? — Милая Одри, — он пустил тихий смешок и как-то странно хмыкнул, — поверь, мне не может навредить курение, но если это не нравится тебе — я оставлю его как часть особенных моментов, а не в качестве постоянного спутника. — Хорошо, Малек, только иногда прокручивай мой единственный вопрос в своей голове: разве привычка, от которой так трудно отказаться даже ради кого-то, это не самая честная форма зависимости? — Одри… — он мягко поцеловал её в уголок губ, обозначая, что не желает больше развивать тему, и подчёркивая, что всё-таки она важнее дурацкой привычки. Спустя час они действительно оказались в клинике. Дорога пролетела незаметно: Одри задремала почти сразу, как машина тронулась, увозя их с территории этого необычного ресторана. Малек, пока девушка по понятной причине не могла быть свидетелем происходящего, не позволил себе наглость, выкурив еще одну сигарету, хотя и бросил тоскливый взгляд на пачку. Гадость, неужели он к ней привык? Но привычка в виде привязанности к Одри нравилась ему куда больше. Мужчина оставил на губах Одри быстрый, почти рваный, поцелуй и исчез из кабинета также быстро, как и появился в нем. Очевидно, буйный пациент был здесь на особом положении, а господин Коллинз, фамилию которого сумела запомнить девушка из недавнего телефонного разговора, рисковал лишиться работы. И всё же делать было нечего. Минут десять, а по ощущениям все сорок, прошло с тех пор, как дверь с грохотом закрылась, отрезая Малека от идиллии его любимого кабинета, дышавшего древесиной и самыми откровенными разговоровами, прежде чем Одри наскучило разглядывание голых деревьев и коммерческих одинаковых на вид многоэтажек за окном. Девушка встала с нагретой ее пятой точкой кушетки и начала расхаживать вдоль кабинета — туда, сюда, обратно. Это нисколько не развлекало, но отвлекало от надоедливого тиканья старомодных часов. Еще несколькими мгновениями позже Одри окончательно надоело торчать здесь, когда она вдруг вспомнила, в чьем кабинете находилась. «Неужели Малек будет возражать, если я немного здесь осмотрюсь?» — мысленно заключив, что Синнер нисколько не рассердится наглому вмешательству в его личное пространство, Одри с решимостью продолжила знакомство с хозяином кабинета в его естественной среде обитания. Конечно, такая мысль заставила её коротко рассмеяться. Недолго думая, девушка поднялась на второй уровень, заинтересовавший её еще в прошлый раз, где располагались уже сроднившиеся с самой сутью Малека громоздкие книжные шкафы. Эти шкафы отличались своим наполнением от тех, что находились дома. На удивление, они были намного интереснее и хотя бы свидетельствовали о том, что реальный человек время от времени перебирает своими пальцами твердые корешки в поисках необходимого тома. Однако не только интересная литература выделяла эти сталлажи среди домашних — Одри заметила немногочисленные фотографии Малека из разных живописных мест и одна фотография, кажется, Синнера в детстве с красивой, но строгой на вид белокурой женщиной. Этот снимок стоял на самом видном месте, но меж тем немного скрытый за другими фигурками и наградами. Если хочешь что-то спрятать — достаточно положить это на видное место. Фотография дышала теплотой и одновременно с тем бесконечной болью. На кофейном столике лежал толстый, небрежно набитый пожелтевшими листами ежедневник, откуда торчали засушенные листья, словно гербарий, и другие закладки, но заглядывать туда Одри не стала: сочла последней наглостью. Еще немного задержавшись, девушка вернулась на нижний уровень кабинета. Снизу находились не менее любопытные вещи. Каждый предмет, за который невольно цеплялся взгляд, возвращал Одри к её первому появлению на терапии доктора Синнера. Кажется, с самых первых секунд она знала, чем это закончится. Осталось решить, что оказалось приятным бонусом: избавление от тревог или чудесный партнер рядом? Девушка допустила мысль, что именно второе повлекло первое. И вот Одри снова села на кушетку. Она болтала ногами, вспоминала первый гипноз. В груди уже привычно что-то зашевелилось, но на этот раз это был трепет — больше не страх и не противный ужас. Правильные слова, горячие руки, внимательный взгляд: что из этого излечило Одри? Все вместе или ничего из этого? Наверное, неважно, какими были методы, важно кто их делал и как. Одри знала Малека, пожалуй, уже слишком хорошо. Словом, какими бы путями не пошёл Синнер — успех терпеливо поджидал его за каждым поворотом. Одри снова встала. Она прошла к креслу и локтями облокотилась об изголовье. В памяти всплыл образ Синнера. Мысленно она опустила свои пальцы в его тёмные волосы, начала медленно массажировать, а после переключила внимание на напряженные плечи. Затем чуть наклонилась, и её губы почти нашли шею Малека… Но вот иллюзия рассыпалась, как карточный домик, а глаза нашли интересную бумагу, на которой был напечатан отчет по психологическому состоянию девушки. Ангел и демон на плечах молодого психиатра сражались недолго, так что вскоре победу одержал второй. Одри схватила документ и принялась жадно его читать. «Хмм… генерализованное тревожное расстройство? Высока вероятность посттравматического расстройства… Ну, это разумеется… Назначение препаратов… хм, назначение препаратов не требуется. Большой эффект может возыметь когнитивно-поведенческая терапия. Впрочем, я не удивлена, — ниже Одри заметила фразу, выведенную каллиграфичным почерком, — так, значит, Малек считает, что у меня тревожно-избегающий тип привязанности? Не то, чтобы я удивлена… Но заметка, признаю, прелюбопытная…» Одри хмыкнула. Бумага будто жгла пальцы. «А к какому типу привязанности относишься ты, Синнер? — прошептала она. — К ненасытному?» Девушка поспешно вернула бумагу обратно на стол. Одри вдруг подумала, что странно хранить врачебное заключение на видном месте. Только, если Синнер не хотел, чтобы девушка сама с ним ознакомилась, или же совершенно не свойственная психиатру невнимательность подвела его. Но в то же время в горле застрял комок. «А если это всё — лишь искусный гипноз? Мой собственный жестокий самообман. Если он исчезнет, проснётся ли снова тот ужас, что я с таким трудом похоронила?» — Одри резко отогнала эти мысли. Будучи психиатром, она знала, что терапия — это не волшебная пилюля. Это всё-таки инструмент, о существовании которого Малек ей в красках напомнил. Потеряв всякий интерес к бумаге и затолкав неприятные роящиеся мысли в дальний ящик, Одри переключила внимание на последний стеллаж, стоявший неподалеку от рабочего места психиатра за стеклянной ширмой. На узких полках умещались небольшие сувениры из европейских стран, галстук в резной деревянной коробке с выгравированными инициалами мистера Синнера и ещё несколько книг по судебной психиатрии. Вдруг Одри услышала шаги, раздающиеся в длинном пустом коридоре. В голову закралась интересная мысль, которую девушка поспешила воплотить в жизнь. Аккуратно пробравшись под стол, Одри бесшумно придвинула кресло, скрывая себя от глаз хозяина кабинета. Малек с небольшим шумом открыл дверь, повесил пальто на вешалку, стоявшую рядом с дверным проемом. Он прошел к столу, небрежно бросил папку на стол, довольно отметил, что документы с врачебным заключением по терапии другого не менее профессионального психиатра до него все же кто-то трогал, ведь он намеренно положил листы вразброс, зная, что любопытный человек постарается сложить их в логичной последовательности. Синнер устроился на кожаном кресле, включил ноутбук, намереваясь внести свежие данные об уже ставшим легендарным буйном пациенте. Одри же почти затаила дыхание. Она продумала, как не выдать своего присутствия, но так и не решила, зачем ей эти игры. Ответ пришел почти мгновенно, но так ли смела девушка для этого? «Пожалуй, секс на парковке самого экстравагантного ресторана города — это достаточно провокационная вещь? Так почему бы не продолжить череду безумных решений…» — Одри ухмыльнулась. Руками она проскользила к бедрам мужчины, тонкими пальцами ухватилась за пряжку, холод которой едва чувствовался — ладони девушки уже и сами немели от предвкушения и волнения. Малек инстинктивно вжался в податливую кожу кресла, но осознание пришло быстро. Не прекращая печатать, свободной рукой он ухватился за женское запястье. Опустив глаза вниз, наткнулся на довольную, до бессовестности хищную улыбку. Он мягко выронил женскую руку из своей, ужасно заинтересовавшись новым актом их с Одри спектакля. Ремень не поддавался. Одри цыкнула. Она почти вслепую продолжила варварское царапание дорогой кожи острым маникюром, пока не нащупала пряжку. Долгожданный щелчок. Девушка не спешила, томно вытягивала ремень из тугих хлястиков. Пуговица, молния. Осталось лишь потянуть ткань вниз… — Чего замерла, хитрая ты лиса? — Меня сбила с толку твоя покорность, Синнер. Мужчина искренне рассмеялся. Опустив руки, нежно провел по предплечьям Одри. — Посчитал, что нельзя отвлекать девушку, когда она знает, что делает. Но покорность… Одри, тебе не стоит складывать обо мне такое ошибочное впечатление… Девушка скинула ладони Малека и стянула брюки вместе с бельем до колен. Оказалось, что тело Синнера нисколько не скрывало его желание, потому оставалось только гадать, насколько велико было самообладание Малека, который не проронил ни вздоха, ни стона, пока Одри беззастенчиво лезла прямиком к его мужскому достоинству. Но девушка, конечно же, намеревалась исправить эту железную выдержку. Одри провела языком по всей длине твердой плоти, кончиком языка ощущая каждую венку. Губами аккуратно обхватила головку возбужденного члена. Она сильнее приняла плоть Малека, помогая себе рукой. Девушка отдавалась ритму, полностью забыв о стеснении, и каждое движение языка было новым экспериментом. С губ мужчины слетали сдавленные стоны, рукой он грубо схватил девушку за волосы, но Одри не испугалась дерзости, не отпрянула, а, наоборот, губами чуть больше прежнего сжала возбужденный член. — Какая ты… умница, — голос, сломленный на миг, выдал все наслаждение. Девушка восторгалась не только своим умением доставить удовольствие и претворить обещанный акт благодарности в жизнь, но и в душе она лишний раз отмечала, насколько Синнер был зависим от нее. Эта власть опьяняла. Осознание собственной болезненной принадлежности к Малеку обидно царапало самооценку, но видеть отдачу в глухих стонах, блеске синих глаз и ладонях, что так и норовили изучать тело, было бесценно. Одри понимала, что мужчина может отказаться от чего угодно, даже от проклятого никотина, но точно не от его самой любимой зависимости. Одри вобрала всю длину. Несмотря на подступающую тупую боль в горле, она усилила темп, ведь желание довести Синнера до высшей степени блаженства опьяняло и ее саму. Малек направлял, подсказывал, но девушка неплохо справлялась. Наверное, даже слишком хорошо. С губ сорвался громкий стон, но тишину кабинета разрезал не только он — в помещение зашла секретарша, та самая стерва из приемной. — Мистер Синнер, у мистера Коллинза снова проблемы… — О, — не то восклицание, не то сладострастная улика наслаждения, — вопрос его увольнения, как и вашего, вот… вот, что действительно… насущная проблема. Я разберусь с вами позже, мисс… — Мисс Боуэрз. Дверь захлопнулась. Малек запрокинул затылок на изголовье кресла и закончил девушке прямо в рот. Одри вытерла рот тыльной стороной ладони и уселась Малеку на колени. Девушка стянула резинку с волос, а голову привычно расположила на мужском плече. Грудь Синнера все ещё тяжело вздымалась, голос был хриплым, дыхание прерывистым и шершавым. — Ты её уволишь? — скучающе произнесла Одри, по-настоящему мало заинтересованная в судьбе секретарши. — Драгоценная, не беспокойся… Заявление «по собственному» уже через час будет у меня на столе. — О, это славно, — с ноткой опасности уста Одри растянулись почти до мочек ушей, — но в следующий раз, Синнер, будь внимательнее. Закрывай двери, если в клинике есть я. Иначе я привяжу тебя к кровати, закрою повязкой твои любопытные глазки, заткну твой разговорчивый рот и найду преграду для твоего проницательного слуха, а затем воплощу в жизнь всё, что придумает моя богатая фантазия, — мужчина тяжело сглотнул, затем как-то сдавленно рассмеялся и кивнул, решив не спорить с Одри, которая сегодня абсолютно точно раскрепостилась и вошла в кураж. Малек, убрав прилипшую к влажной коже прядь волос, чмокнул Одри в щёку. — И как там пациент, Синнер? Девушка спрыгнула с колен, поправляя платье, от которого в конце дня неистово хотелось избавиться, сменив одеяние на более удобное и подходящее. Малек поправил говорящие сами за себя брюки, скрестил руки на груди и искренне рассмеялся. — Одри, это единственный вопрос, который тебя сейчас волнует? Ну, разумеется, после твоего недвусмысленного предупреждения. Ёрничать уже не хотелось, да и не было смысла. Молодой психиатр села на край стола, платье съехало, обнажив бедро девушки. Одри раздраженно натянула ткань обратно, скрывая участок кожи. — Нет… Если честно, я очень устала и хочу домой, — совершенно непринужденно произнесла Одри. Синнер понимающе пожал плечами, собираясь подняться с кресла. Но вдруг уточнил: — В агентство? — Синнер, разве Астрея — мой дом? — Прежде — да. Малек сдержался от вопроса: «Тогда где твой дом?», потому что вместо желаемого ответа «Твой дом» или «Дом — там, где ты» — он мог просто смутить девушку, и тогда бы она точно убедилась, что ей стоит возвращаться в агентство. Одри молча поправила ворот рубашки Малека, бесшумно прошла к выходу и по-хозяйски взяла его увесистое пальто себе в руки. — Теперь — нет. Нам пора, Малек. Одри вышла из кабинета. Брови Синнера взметнулись вверх, а на устах засияла улыбка. Его новая привычка была чертовски хороша собой. И, кажется, наконец-то нашлось то, чем можно было пресытиться, лишь погружаясь в это всё глубже.