Глава 34. Время потерь и обдуманных решений

Когда теряешь того,

кто был твоим светом, остаётся только два пути — сгореть в ненависти

или научиться светить самому.

Три дня прошло с тех пор, как Акари вернулась из Страны Трав. Три дня, в течение которых она почти не выходила из дома, разбирая свитки, привезённые из Рюичи но Сато, и восстанавливая силы после боя с тварью Орочимару. Тишина в доме была такой плотной, что казалось, её можно потрогать руками, и только иногда ветер, пробиравшийся сквозь неплотно закрытую раму, шевелил страницы древних манускриптов, напоминая, что время не остановилось. Тэн почти всё время спал, свернувшись клубком на спинке её кровати, и только иногда открывал один глаз, чтобы убедиться, что она никуда не исчезла. Его дыхание было ровным, спокойным, и в этом ритме было что-то успокаивающее — будто сама природа напоминала, что после любой бури наступает затишье. Какаши начал с рассветом уходить, еще до того, как девушка просыпалась. Она знала, что опекун начал тренировки с Наруто. Его бывший напарник по АНБУ — Ямато, участвовал в тренировках Узумаки. За них, у Акари было спокойно на душе. Руны на её руке после той схватки светились ярче обычного. Они словно напитались энергией, которую Акари высвободила, и теперь пульсировали в такт сердцу, напоминая о том, что сила в ней не убывает, а растёт — как дерево, которое пустило корни глубоко в землю и теперь тянется к солнцу, не зная преград. Девушка сидела на крыше своего дома, поджав под себя ноги, и смотрела, как солнце медленно опускается за горизонт, окрашивая небо в багровые и золотистые тона, которые сменяли друг друга, будто художник смешивал краски на огромном полотне. Внизу, в городе, зажигались первые фонари, и их свет, жёлтый и тёплый, казался уютным контрастом холодному вечернему небу. Она думала о том, что сказал ей Какаши у ворот, когда они прощались после возвращения: «Ты станешь хорошим командиром». Она не была уверена в этом. Команда восемнадцать — Косукэ, Мидори, Такэру — смотрели на неё с таким восхищением, что ей становилось не по себе. В их глазах она была героем, тем, кто встал между ними и смертью и не дрогнул, тем, кто одним ударом молнии уничтожил чудовище, перед которым они были бессильны. Но она знала правду. Она не была героем. Она просто делала то, что должна была делать. И она знала, что если бы тварь оказалась сильнее, если бы она не справилась, эти трое могли бы не вернуться домой. Это знание давило на плечи тяжелее любого груза, тяжелее всех свитков, которые она привезла из Рюичи но Сато. — Капитан, — сказали они, когда прощались. — Мы не забудем. Акари вздохнула и откинулась назад, подставляя лицо последним лучам уходящего солнца. Тэн, почувствовав её движение, открыл глаз, посмотрел на неё, потом снова закрыл, всем своим видом показывая, что она может не волноваться — он рядом, он всегда рядом, и пока он с ней, она не одна. — Ты думаешь, я справлюсь? — спросила она ворона, хотя знала, что он не ответит. Ворон молчал. Но его присутствие было ответом. Утром следующего дня её разбудил стук в дверь — настойчивый, нетерпеливый, такой, каким стучат только люди, которые не умеют ждать и не хотят учиться этому искусству. Стук повторился трижды, и в каждом ударе чувствовалась энергия, которой обладал только один человек в Конохе. Акари открыла глаза и некоторое время лежала неподвижно, прислушиваясь к звукам снаружи. В доме было тихо, только часы на стене мерно отсчитывали секунды, да Тэн на подоконнике недовольно перебирал лапами, давая понять, что его утренний сон нарушили самым бесцеремонным образом. Стук повторился — такой же настойчивый, такой же нетерпеливый, и теперь в нём слышалась лёгкая тревога. — Иду, — сказала она, поднимаясь и накидывая на плечи халат. На пороге стоял Наруто. Он был в своей обычной оранжевой куртке, слегка помятой, с пятнами травы на коленях — видимо, бежал сломя голову через весь город, не разбирая дороги, перепрыгивая через заборы и, вероятно, распугав всех голубей на главной площади. Его волосы, всегда такие непослушные, сегодня торчали в разные стороны ещё сильнее обычного, а на щеке красовалась свежая царапина — видимо, зацепился за ветку. Но выглядел он иначе, чем в последние дни. В его глазах больше не было той пустоты, которую Акари видела после возвращения с моста Тенчи, той бездны, в которой утонула вся его обычная жизнерадостность. Теперь в них горел огонь — не тот, слепой и яростный, что бывает от отчаяния, когда человек готов сжечь всё вокруг, лишь бы заглушить боль, а другой, более спокойный, но от этого не менее сильный. Огонь, который не сжигает, а освещает путь. Огонь человека, который знает, куда идёт. — Акари, — сказал он, и в его голосе не было обычной весёлости, но и прежней подавленности тоже не было. Он говорил спокойно, уверенно, как человек, который знает, зачем пришёл и что ему нужно. — Ты нужна нам. На тренировке. — Какой тренировке? — спросила она, прислоняясь к косяку и скрещивая руки на груди, она еще не до конца проснулась. — Ямато-тайчо и Какаши-сенсей помогают мне освоить новую технику. — Наруто говорил быстро, будто боялся, что она откажется, слова вылетали из него градом, перегоняя друг друга, как теневые клоны на тренировке. — Для Расенгана. Нужно добавить стихию ветра. Понимаешь, я уже умею создавать Расенган, но этого мало. Нужно сделать его сильнее. Острее. Чтобы он мог резать, а не просто взрывать. Ямато-тайчо создал водопад, а я учусь разрезать воду. Но мне нужен кто-то, кто... Он запнулся, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на смущение — то самое детское смущение, которое она помнила с тех времён, когда они были ещё генинами и он стеснялся просить о помощи, потому что хотел всё делать сам. — Кто что? — спросила Акари, хотя уже догадывалась. — Кто направит со стороны, — закончил Наруто, и его голос стал тише. — Какаши-сенсей сказал, что иногда со стороны видно лучше. Что можно заметить то, что сам тренирующийся не видит. И что ты... — Он посмотрел на неё, и в его глазах была такая вера, что Акари на мгновение стало не по себе. — Ты умеешь видеть то, что другие не замечают. Акари посмотрела на него долгим взглядом. Она помнила, как училась сама. Помнила, как Итачи стоял рядом, прислонившись к дереву, и молча смотрел, как она ошибается снова и снова, падает, поднимается, пробует снова, пока не делала правильно. Помнила, как Кисаме сидел на камне, точил Самехаду и отпускал свои циничные шутки, но всегда оказывался рядом, когда она падала, чтобы протянуть руку и сказать: «Вставай, мелочь, не позорь моё доброе имя». Она помнила цену обучения. И знала, что иногда самый важный урок — это не тот, который преподают, а тот, который добывают потом и кровью. — Хорошо, — сказала она. — Дай мне десять минут. Место для тренировки выбрали вдали от деревни, в том месте, где лес расступался, открывая небольшое ущелье с отвесными скалами, поросшими мхом и лишайником. Воздух здесь был другим — чище, прозрачнее, насыщенным запахом хвои и влажной земли. В лесу, окружавшем ущелье, росли вековые сосны, чьи кроны уходили высоко в небо, и под их сенью царил вечный полумрак. Где-то в глубине леса кричали птицы, и их голоса эхом разносились по ущелью, создавая странную, почти мистическую музыку, которая, казалось, звучала здесь тысячи лет. Какаши сидел на камне, отшлифованном водой до гладкости, в позе человека, который может ждать сколько угодно. Он читал книгу — ту самую, которую всегда носил с собой, — но его единственный видимый глаз то и дело отрывался от страниц и следил за Наруто. Наруто стоял у подножия водопада, босиком на мокрых камнях, его куртка была снята и брошена на сухой участок. Вокруг него, плотным кольцом, стояли десятки теневых клонов — сотня, не меньше, — и все они были сосредоточены, все их руки были вытянуты вперёд, и в каждой ладони вращался Расенган, тот самый шар чистой чакры, который Наруто учился создавать ещё в детстве, и который теперь должен был стать основой для новой, более мощной техники. Акари подошла и села на соседний камень, чуть выше того, где расположился Какаши. Тэн устроился на её плече, и его чёрные перья сливались с тенью, делая его почти невидимым на фоне скалы. Она смотрела, как Наруто и его клоны пытаются разрезать поток воды, и видела, как вода лишь разбрызгивается в стороны, не поддаваясь давлению, не оставляя на себе следа. Расенган был силён, но вода не сопротивлялась ему — она просто уступала, обтекала, разлеталась, и техника, которая могла разрушить камень, не могла даже поцарапать поверхность падающей воды. — Он уже три дня здесь, — сказал Какаши, не отрывая глаз от книги. Его голос был ровным, спокойным, но Акари знала — он не читает. Он наблюдает. Он всегда наблюдает, даже когда кажется, что ему нет дела до происходящего. — И как успехи? — спросила она. — Никаких. — Какаши закрыл книгу и посмотрел на водопад, на фигурку Наруто, которая казалась такой маленькой на фоне огромной стены падающей воды. — Он пытается продавить воду силой. Но вода не поддаётся силе. Её нужно резать. Тонко. Точно. В том месте, где она слабее всего. Там, где течение меняет направление. Там, где поток не так силён. — Как ветер, — тихо сказала Акари. — Да. — Какаши повернулся к ней, и в его глазе мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Как ветер. Они смотрели, как Наруто в сотый раз запускает Расенган в воду, и как вода в сотый раз разлетается брызгами, не оставляя на себе следа. Он ругался — Акари видела, как двигались его губы, даже если не слышала слов, — создавал новых клонов, те, что развеялись от усталости, заменял их новыми, снова и снова. И снова. И снова. Его лицо было красным от напряжения, руки дрожали, но он не останавливался. — Он научится, — сказала Акари. — Я знаю, — ответил Какаши. — Вопрос времени. — Не времени. — Она покачала головой, и в её голосе прозвучала та уверенность, которую она переняла от Итачи, от того, кто научил её видеть суть вещей. — Решения. Ему нужно понять, что сила не в том, чтобы ударить сильнее. А в том, чтобы ударить правильно. В том, чтобы найти ту точку, где сопротивление слабее всего, и направить туда весь свой удар. Не ломать воду, а стать её частью. Не бороться с течением, а использовать его. Какаши усмехнулся — той своей ленивой, почти незаметной усмешкой, которую она знала с детства, которая всегда появлялась, когда он был доволен, но не хотел этого показывать. — Ты говоришь как старый сенсей, — сказал он. — У тебя научилась, — ответила она, и в её голосе прозвучало что-то, что заставило Какаши замолчать. Наруто подошёл к ним только к вечеру. Солнце уже клонилось к закату, и его последние лучи золотили верхушки деревьев, окрашивая скалы в тёплые, медовые тона. Он был мокрый, уставший, его оранжевая футболка прилипла к телу, волосы слиплись, на лице были ссадины и потёки грязи. Но в его глазах всё ещё горел тот самый огонь — не угас, не сдался, продолжал гореть даже после сотен неудачных попыток, которые сломили бы любого другого. — Ничего не получается, — сказал он, падая на землю рядом с Акари, прямо в траву, не обращая внимания на то, что она влажная и холодная после брызг водопада. — Я пробую снова и снова, а вода просто... не режется. Я чувствую чакру, я чувствую ветер, но когда я пытаюсь соединить их вместе, всё разваливается. Как будто они не хотят быть вместе. Как будто они борются друг с другом. — Ты пытаешься её сломать, — сказала Акари, глядя на водопад. Вода всё так же падала вниз, и в её падении было что-то успокаивающее, что-то, что говорило о вечности, о том, что этот поток шёл здесь тысячи лет и будет идти ещё тысячи, не зная усталости, не зная поражений. — А нужно её понять. — Понять? — Наруто приподнялся на локте, и в его глазах мелькнуло удивление. — Это же просто вода. Она падает, и всё. Что там понимать? — Вода — это не просто вода. — Акари не отводила взгляда от водопада. — Она течёт. Она движется. Она знает, куда ей нужно. Тысячи лет она падает здесь, и за это время она научилась обходить любое препятствие. Камень, который пытается её остановить, она обтекает. Дерево, которое встаёт на её пути, она омывает и терпеливо ждёт, пока оно сгниёт. Ты не можешь остановить её силой. Ты можешь только стать частью её движения. Направить. Разрезать там, где она слабее всего. Там, где она сама себе не враг. Наруто смотрел на неё, и в его глазах было что-то, похожее на понимание. Не то, которое приходит от чужих слов, а то, которое рождается внутри, когда кусочки пазла наконец встают на свои места, когда ответ, который всё время был перед глазами, наконец становится видимым. — Как ветер, — сказал он тихо, и в его голосе было удивление открытия. — Как ветер, — повторила она. — Ветер не борется с преградами. Он огибает их. Он находит щели, трещины, места, где стена тоньше всего. Он терпелив. Он может ждать. И только потом — когда он уже внутри — он показывает свою силу. Не потому что он злой. Потому что так устроен мир. Наруто встал, отряхнулся и пошёл обратно к водопаду. Ямато, стоявший на краю обрыва, кивнул ему — коротко, одобрительно. Наруто сложил печати, и сотни теневых клонов появились вокруг него, готовые к новой попытке. Но на этот раз он не бросился в атаку сразу. Он стоял перед водопадом, закрыл глаза и просто... стоял. Клоны тоже замерли. Водопад шумел, вода падала, разбиваясь о камни, но Наруто не двигался. Он слушал. — Что он делает? — спросил Какаши, и в его голосе впервые за день прозвучало искреннее любопытство. — Слушает, — ответила Акари. — Воду. Ветер. Себя. Они смотрели, как Наруто делает глубокий вдох, и сотни клонов делают то же самое. Как он медленно поднимает руку, и в его ладони начинает вращаться Расенган — сначала медленно, потом быстрее, быстрее. Как чакра в нём меняется, становится не плотной и тяжёлой, а лёгкой, текучей, похожей на поток воздуха. — Он понял, — сказал Какаши. — Да, — ответила Акари. Наруто открыл глаза. В них не было той слепой ярости, что была раньше. Только сосредоточенность. Только понимание. Он шагнул вперёд и бросил Расенган в воду. И вода расступилась. Не разлетелась брызгами, не отпрянула в стороны — она расступилась, разрезанная потоком ветра, который бил из его ладони. Расенган вошёл в воду, как нож в масло, и на мгновение в водопаде образовалась брешь — чистая, ровная, как разрез на ткани. Сквозь неё было видно скалу, скрытую за водой, покрытую мхом и мелкими трещинами. — Он сделал это, — сказала Акари. — Он только начал, — ответил Какаши, но в его голосе была гордость. — Теперь ему нужно научиться делать это без клонов. И научиться удерживать технику. И сделать её сильнее. И... — Он справится, — перебила Акари. — Он ведь — Наруто. Какаши посмотрел на неё, и в его глазе мелькнуло что-то, что можно было назвать улыбкой. — Да, — сказал он. — Он Наруто. Прошло несколько дней. Наруто продолжал тренировки, и теперь в водопаде то и дело появлялись разрезы — сначала короткие, едва заметные, потом всё длиннее и глубже. Он учился контролировать ветер, учился чувствовать его, становиться им. Ямато менял силу потока, делая его то мощнее, то слабее, и Наруто подстраивался, находил новые точки, новые способы. Акари приходила на водопад каждый день. Она сидела на камне и смотрела, как Наруто растёт, как его техника становится острее, точнее. Она не давала советов — он больше не нуждался в них. Она просто была рядом. А потом пришло известие. Они узнали об этом от Цунаде, которая вызвала их всех в свой кабинет. Акари шла по коридорам администрации, и её шаги гулко отдавались в пустоте. В здании было тихо — слишком тихо. Сотрудники не переговаривались, не шуршали бумагами, не бегали с отчётами. Они сидели на своих местах, опустив головы, и в этой тишине чувствовалось что-то, что заставляло сердце сжиматься. Цунаде встретила их у двери. Она была бледна, под глазами залегли тени, и даже её обычно непроницаемое лицо сейчас было открытым, уязвимым. — Команда номер девять вернулась, — сказала она. — Асума... Асума Сарутоби погиб в бою. Акари почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Она смотрела на Цунаде, на её лицо, на котором застыло выражение, которое трудно было назвать скорбью — скорее, усталость. Бесконечная усталость человека, который слишком много раз хоронил. — Как? — спросил Какаши, и его голос был спокоен, слишком спокоен. — В бою с членами Акацуки. — Цунаде отвернулась к окну. — Его не смогли спасти. Наруто стоял рядом, и его лицо было белым, как бумага. Он смотрел на Цунаде, и в его глазах было что-то, что Акари видела только раз — когда он узнал о смерти Джирайи. Тот же ужас. Та же неспособность принять реальность. — Мы должны... — начал он. — Не сейчас, — перебила Цунаде. — В ближайшие дни — похороны. Траурная церемония началась на рассвете. Небо над Конохой было серым, тяжёлым, будто сама природа скорбела вместе с теми, кто остался. Облака висели низко, почти касаясь крыш, и в их неподвижности чувствовалось что-то неестественное, что-то, что заставляло людей говорить шёпотом, даже когда они находились далеко от места прощания. Дождь не шёл, но воздух был влажным, пропитанным той особой сыростью, которая проникает под одежду и забирается в самое нутро, заставляя дрожать даже тех, кто никогда не жалуется на холод. Акари пришла раньше всех. Она стояла в тени большого дерева на краю кладбища, наблюдая, как служители готовят место для церемонии. Сегодня Тэн был оставлен дома. Акари считала, что не нужно привлекать внимани. Кладбище Конохи располагалось на западном склоне холма, откуда открывался вид на всю деревню. Отсюда были видны крыши домов, шпили административных зданий, огромные ворота, через которые Асума ушёл в последний раз и через которые он возвращался теперь — в деревянном гробу, покрытом белой тканью с символом Сарутоби. Четыре лица на скале Хокаге смотрели на происходящее сверху вниз, и среди них — лицо Третьего, отца Асумы, который не дожил до этого дня всего несколько лет. Первыми пришли старейшины. Хомура и Кохару — в чёрных одеждах, с лицами, на которых застыло выражение, которое трудно было назвать скорбью. Скорее, это была привычная маска официальной печали, которую они надевали на все подобные мероприятия. Они встали в первых рядах, не глядя друг на друга, и замерли, ожидая начала. За ними потянулись другие — шиноби, гражданские, те, кто знал Асуму лично, и те, кто пришёл просто отдать дань уважения сыну Третьего Хокаге. Акари видела знакомые лица: Куренай, бледная, с красными от слёз глазами, которую поддерживала под руку молодая медсестра из госпиталя; Конохамару, племянник Асумы, который шёл рядом с ней, и его лицо было таким бледным, что казалось, он вот-вот упадёт; команда Гая — все в чёрном, даже Гай, который впервые за многие годы не улыбался и не говорил о силе юности; команда Какаши — Наруто, Сакура; и многие другие, чьи имена Акари знала, но чьи лица сейчас сливались в одно — лицо скорби. Команда девять пришла последней. Они шли медленно, и в их походке чувствовалась тяжесть, которая бывает только у людей, вернувшихся с войны. Ино шла впереди, её длинные светлые волосы, обычно аккуратно уложенные, растрепались, на лице застыло выражение, которое трудно было назвать скорбью — скорее, оцепенение. Она смотрела прямо перед собой, и в её глазах не было ничего — ни боли, ни злобы, ни слёз. Только пустота, которую заполняет только время, и то не до конца. Чоуджи шёл следом, сжимая в руках что-то, что когда-то было его любимой закуской, но сейчас он даже не смотрел на неё. Его обычно добродушное лицо было искажено гримасой, в которой угадывалось что-то, похожее на ярость, но ярость эта была направлена внутрь, на себя. Он шёл, опустив голову, и его плечи были напряжены так, что, казалось, вот-вот треснут, не выдержав груза вины, который он сам на себя взвалил. Шикамару замыкал шествие. Он шёл ссутулившись, руки в карманах, его взгляд был устремлён в землю, и в его походке не было ничего от той ленивой, расслабленной походки, которую Акари знала. Он шёл как человек, который нёс на плечах груз, слишком тяжёлый для его лет, и который не знал, как сбросить его, да и хотел ли. Их сенсей, Асума, был в гробу. Церемония была короткой. Жрец в белых одеждах читал молитвы, его голос звучал ровно, монотонно, и в этой монотонности было что-то успокаивающее, что-то, что помогало тем, кто остался, принять то, что изменить уже нельзя. Гроб опустили в землю, и лопаты застучали по влажной почве, глухо, тяжело, будто каждый удар отдавался в сердцах присутствующих. Конохамару стоял в первом ряду, и Акари видела, как его плечи дрожат. Ему было всего тринадцать, он был ещё ребёнком, хотя и носил протектор генина. Он потерял дядю — того, кто заменил ему отца, того, кто учил его играть в карты, того, кто всегда находил для него время, даже когда был занят своими миссиями. Того, кто был для него всем. Он не плакал. Сначала. Он стоял, сжав кулаки, и смотрел, как земля закрывает гроб, и в его глазах было что-то, что Акари видела только раз — в зеркале, когда ей было одиннадцать и она потеряла Шисуи. Тот же огонь. Та же решимость не показывать слабость. То же желание быть сильным, когда мир рушится вокруг. А потом он заплакал. Это были не те слёзы, которые текут ручьями по щекам, когда боль становится невыносимой. Это были слёзы, которые он сдерживал все эти дни, с того момента, как узнал, с того момента, как увидел тело, принесённое командой девять. Они вырвались наружу внезапно, без предупреждения, и Конохамару, который так хотел быть сильным, который так хотел быть похожим на своего дядю, упал на колени и зарыдал в голос, не стесняясь, не пытаясь сдержаться. Куренай шагнула к нему, обняла, прижала к себе, и её плечи тоже дрожали. Она потеряла не просто друга, не просто коллегу — она потеряла будущего отца своего ребёнка, которого носила под сердцем. Об этом знали немногие, но Акари знала. Она видела, как Куренай смотрит на могилу, и в её глазах была такая боль, что трудно было поверить, что она сможет пережить это. Наруто стоял чуть поодаль, и его лицо было мрачнее тучи. Он смотрел на Конохамару, и в его глазах было понимание — он знал, что такое терять. И сейчас он смотрел на мальчика, который только начинал свой путь, и в этом взгляде было обещание: «Я не дам тебе упасть. Я буду рядом». Акари не плакала. Она стояла в тени дерева, и её лицо было спокойным, но внутри неё что-то сжималось каждый раз, когда она слышала всхлипы Конохамару, когда видела, как Куруенай гладит его по голове, не находя слов утешения. Она думала о Шисуи. О том дне, когда она стояла у его могилы и не могла плакать, потому что слёзы закончились ещё до того, как гроб опустили в землю. О том, как она смотрела на уходящих людей и чувствовала, что мир стал меньше, чем был вчера. Когда церемония закончилась и люди начали расходиться, Акари осталась. Она стояла у дерева, глядя на свежую могилу, на венки, которые возложили у изголовья, на табличку с именем Асумы Сарутоби. — Ты не подошла, — сказал голос сзади. Акари обернулась. Какаши стоял в нескольких шагах, его руки были в карманах, лицо скрыто маской, но глаз был открыт и смотрел на неё с пониманием. — Я не знала, что сказать, — ответила она. — Иногда не нужно говорить, — сказал Какаши. — Просто быть рядом. Они постояли молча, глядя на могилу. — Конохамару держится, — сказала Акари. — Держится, — согласился Какаши. — Но ему нужна поддержка. Не сейчас. Потом. Когда боль немного утихнет. — Ты говоришь как человек, который знает. — Я знаю, — просто ответил Какаши. — И ты, тоже знаешь. Они ещё постояли, а потом Акари кивнула и пошла к выходу с кладбища. На выходе она столкнулась с Шикамару. Он стоял у ворот, прислонившись к столбу, и смотрел в одну точку — туда, где небо смыкалось с землёй, туда, где они оставили Асуму. Его лицо было спокойным, слишком спокойным для человека, который только что похоронил учителя. Ино и Чоуджи ушли вперёд, оставив его одного, понимая, что сейчас ему нужно побыть наедине с собой. — Шикамару, — сказала Акари, останавливаясь рядом. — Акари, — ответил он, не глядя на неё. — Ты как? — Нормально, — сказал он, и это было ложью, которую они оба знали. Они стояли молча, глядя, как люди расходятся по домам. Где-то вдалеке плакал ребёнок, и его плач казался неестественным в этой тишине. Вороны кружили над кладбищем, и их крики были похожи на прощание. — Акари, — сказал Шикамару, не глядя на неё. — Я, как-то слышал, что твой учитель погиб. Когда тебе было сколько? Десять? — Мне было девять, — ответила Акари. — И ты хотела отомстить? — Он повернулся к ней, и в его глазах, обычно таких ленивых, сейчас горел огонь. Тот самый, который она видела у себя в зеркале много лет назад. — Ты хотела найти того, кто это сделал, и убить? Хотела, чтобы он почувствовал ту же боль, что и ты? Акари смотрела на него долго. Она помнила ту боль, помнила, как сидела на крыше и смотрела на звёзды, не зная, куда идти дальше. Помнила, как хотела найти Данзо, как хотела вонзить кунай ему в горло, как хотела, чтобы он почувствовал ту же боль, что и она. Помнила, как ненависть заполняла её, как она думала только об одном — о мести, и как эта ненависть жгла её изнутри, не давая спать, не давая дышать. — Да, — сказала она. — Хотела. — И что остановило тебя? — спросил Шикамару, и в его голосе прозвучала та же боль, что и у неё тогда. — Ничего. — Она покачала головой, и в этом жесте было столько же горечи, сколько и мудрости. Шикамару молчал. Его лицо было неподвижно, но в глазах что-то менялось — боль не уходила, но к ней примешивалось что-то ещё. — Но это не значит, что я забыла, — продолжила Акари, и её голос стал твёрже. — И не значит, что я простила. Наступит день, когда я встречусь с ним. И тогда я посмотрю ему в глаза и мы с ним рассчитаемся. Честно. Резко. Но как есть. Она не жила местью, как младший Учиха. Но она знала: Данзо умрет от ее руки. За Шисуи, за Итачи, за Саске, за клан Учиха. — И что ты решишь? — спросил Шикамару, и в его голосе было то, что можно было назвать мольбой, если бы он умел молиться. — Не знаю. — Она посмотрела на небо, которое наконец начало светлеть, и в его свете было что-то успокаивающее. — Но я знаю, что это будет мой выбор. Не его. Не чей-то ещё. Мой. И я сделаю его, когда буду готова. Шикамару смотрел на неё долго, а потом его губы дрогнули в чём-то, что можно было назвать улыбкой, если бы она была не такой горькой. В тот же вечер Цунаде вызвала их в свой кабинет. Наруто, Какаши, Акари — они стояли перед картой, на которой были отмечены последние передвижения Акацуки. Цунаде была бледна, под глазами залегли тени, но голос её был твёрд. — Команда номер девять вышла на след, — сказала она. — Тех, кто убил Асуму. Хидан и Какудзу. Но они не справятся одни. — Мы идём на помощь, — сказал Наруто, и в его голосе не было вопроса. — Да. — Цунаде посмотрела на него, на Какаши, на Акари. — Вы идёте. Наруто, твоя сила может стать решающей. Какаши, ты возглавишь отряд. Акари... Она замолчала, подбирая слова. — Акари, ты пойдёшь с ними, — сказала она наконец. — Если потребуется... ты знаешь, что делать. Акари кивнула. Она знала. — Когда выходим? — спросил Какаши. — Сейчас, — ответила Цунаде. — Времени мало. Они вышли через час. Акари шла рядом с Наруто, и он был непривычно молчалив. Какаши шёл впереди, его шаги были уверенными, но в его походке чувствовалось напряжение. Тэн летел над ними, высматривая опасность, его чёрное тело едва выделялось на фоне вечернего неба. — Акари, — сказал Наруто, когда они остановились на привал. — Ты веришь, что мы успеем? — Должны, — ответила она. — А если нет? Она посмотрела на него. В его глазах была та же боль, что и у Шикамару на похоронах, что и у Конохамару, когда он упал на колени у могилы дяди. — Не думай об этом, — сказала она. — Думай о том, что мы успеем. Что мы сделаем всё, что можем. И что они — команда номер девять — наши товарищи. Они справятся. — Ты правда так думаешь? — Я знаю, — сказала она. — Потому что они — шиноби Конохи. Наруто смотрел на неё, и в его глазах постепенно гасла тревога. Они двинулись дальше, когда солнце уже клонилось к закату. Лес шумел, ветер качал ветви, и где-то вдалеке слышались голоса — может быть, это была команда номер девять, а может, просто игра воображения. Акари двигалась вперёд, и мысли её были далеко. Она думала о Шикамару, о его вопросе, о том, что сказала ему. О том, что наступит день, когда она встретится в бою с Данзо. О том, что она тогда сделает. Она думала о Наруто, о его тренировках у водопада, о том, как он учится резать воду. О том, что он станет сильнее, чем кто-либо из них. О том, что он изменит мир. Она думала о Какаши, о его спокойной уверенности, о том, как он ведёт их вперёд. О том, что он всегда был рядом, даже когда его не было рядом. — Акари, — сказал Наруто, прерывая её мысли. — Ты когда-нибудь жалела, что вернулась? Она посмотрела на него. Он шёл рядом, его лицо было серьёзным, и в его глазах не было той детской наивности, что была раньше. — Нет, — сказала она. — Никогда. — Почему? Она помолчала, подбирая слова. — Потому что здесь мой дом, — сказала она. — Потому что здесь те, кого я люблю. Потому что я нужна здесь. И потому что я знаю, что смогу защитить их. — Даже если для этого придётся убить? — спросил Наруто. Акари посмотрела на него долгим взглядом. — Даже если для этого придётся убить, — ответила она. Наруто кивнул, и они пошли дальше. Лес встретил их тишиной, которая была тяжелее любого крика. Акари чувствовала это ещё за километр до того, как они увидели первые следы битвы. Воздух стал другим — не тем свежим, прохладным воздухом раннего утра, которым она дышала всю дорогу от Конохи, не тем, к которому привыкло её тело за годы скитаний. Теперь он был густым, липким, пропитанным запахом крови и чужой, неестественной чакры, которая висела в воздухе, как туман над болотом. Эта чакра была старой, тяжёлой, пропитанной смертью, и от неё хотелось кашлять, будто в лёгкие попал дым. Руны на её руке пульсировали в такт сердцу — медленно, тяжело, предупреждая об опасности. Тэн, летевший над ними, вдруг резко снизился и сел ей на плечо, его когти впились в ткань куртки с такой силой, что Акари почувствовала, как они царапают кожу даже через плотную материю. Он издал короткий, тревожный крик — тот самый, который Акари слышала только в самые опасные моменты их совместных странствий с Итачи и Кисаме, когда воздух пах смертью, а земля под ногами была готова разверзнуться. — Они рядом, — сказала она, и её голос прозвучал глухо, приглушённо, будто лес не хотел выпускать её слова наружу. Тэн дёрнул головой, соглашаясь. Какаши, бежавший впереди, кивнул. Его рука уже лежала на рукояти куная, пальцы сжимали её с той особой уверенностью, которая появлялась у него только перед самым серьёзным боем. Обычно он казался расслабленным, даже ленивым, его плечи были опущены, походка — небрежной, а единственный видимый глаз прикрыт в вечной полудрёме. Но сейчас его плечи были напряжены, спина прямая, а глаз сузился, превратившись в узкую щель, за которой скрывалась холодная, расчётливая сосредоточенность. Он не выглядел как человек, который читает книгу, лёжа на крыше. Он выглядел как тот, кем был на самом деле — один из сильнейших шиноби Конохи, копирующий ниндзя, чьё имя знали во всех пяти великих деревнях. Наруто сжал кулаки, и его пальцы побелели от напряжения. Он не говорил ничего с тех пор, как они вышли из Конохи, и это молчание было красноречивее любых слов. Обычно он болтал без умолку, пересказывал всё, что видел и слышал, задавал вопросы, на которые не нужны были ответы. Но сейчас он шёл молча, глядя прямо перед собой, и в его походке чувствовалось что-то, что Акари видела только у него — когда он знал, что нужно быть серьёзным. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но в глубине зрачков горел огонь — тот самый, который Акари видела у водопада, когда он наконец разрезал воду. Только теперь этот огонь был другим. Не столько решимостью, сколько яростью, которую он с трудом сдерживал. — Быстрее, — сказал он, и в его голосе была мольба, которую он сам, вероятно, не замечал. Они побежали. Ветви хлестали по лицам, оставляя на коже тонкие красные полосы, которые начинали саднить сразу же, как только пот попадал в ранки. Корни старых деревьев норовили сбить с ног, цеплялись за подошвы, путались между собой, создавая живые ловушки. Где-то в глубине леса кричала птица — резко, тревожно, и её крик эхом разносился по ущелью, пугая более мелких пернатых. Но они не снижали скорости. Акари чувствовала, как чакра пульсирует в её рунах, как тепло разливается по предплечью, готовясь к бою. Тэн сорвался с её плеча и ушёл вперёд, разведчик, который принесёт весть о том, что их ждёт. Они вышли на поляну через несколько минут, и картина, представшая перед ними, заставила их замереть. Это было место, где земля перестала быть землёй. Вокруг, насколько хватало глаз, валялись поваленные деревья. Их стволы, толщиной в два обхвата, были переломаны, как спички, корни торчали вверх, обнажённые и мёртвые, будто кто-то вырвал их из земли с корнем и бросил в сторону, небрежно, как надоевшие игрушки. Ветви, ещё недавно полные жизни, теперь лежали на земле, их листья уже начали увядать, сворачиваться в трубочки, терять цвет. Воронки от взрывов усеивали поляну, словно оспины на лице, и в каждой из них ещё тлели остатки чакры — красноватые, пульсирующие, похожие на тлеющие угли, которые не могли погаснуть, потому что их питала ненависть. Воздух дрожал от напряжения, и в этой дрожи чувствовалось нечто древнее, нечеловеческое. Чакра, которая принадлежала тем, кто перешагнул пределы обычного шиноби, тем, кто продал свои души за силу и бессмертие. В центре этого хаоса команда номер девять вела бой. Шикамару стоял на коленях в центре поляны, и его лицо было залито кровью. Она текла из глубокой раны на лбу, заливая глаза, смешиваясь с потом и грязью, но он не вытирал её — его руки были сложены в печать, и малейшее движение могло разрушить технику. Тени, которые он контролировал, тянулись от его ног к противнику, но они были рваными, прерывистыми, похожими на нити, которые вот-вот оборвутся. Он держал их из последних сил, и его пальцы дрожали от напряжения, но он не разжимал их. Ино была рядом, стоя на коленях позади него. Её техника перехода сознания требовала полной концентрации, и она отдала ей все силы. Её лицо было белым, как бумага, на которой пишут последние письма, на лбу выступили крупные капли пота, и она едва держалась, но не отпускала контроль. Её пальцы, сложенные в печать, дрожали мелкой дрожью, но она не разжимала их, потому что знала — если она отпустит, если её сознание вернётся в тело хотя бы на секунду, Хидан вырвется, и тогда всё будет кончено. Её дыхание было поверхностным, частым, и каждый вдох давался ей с трудом. Чоуджи лежал неподалёку. Его гигантская форма, та самая, которой он так гордился, была распластана на земле. Он не двигался. Воздух вокруг него едва заметно колебался — он дышал, но дыхание было тяжёлым, прерывистым, и на его груди багровела глубокая рана, из которой всё ещё сочилась кровь, медленно, но не останавливаясь. Его правая рука была неестественно вывернута, левая всё ещё сжимала кунай, который он не успел применить. Он был жив, но каждая секунда, каждая капля крови, стекающая на землю, приближала его к той черте, за которой не было возврата. А напротив них стояли двое. Первый был высоким, худым, с неестественно бледной кожей, которая, казалось, никогда не видела солнца. Его тело было покрыто странными чёрными линиями, образующими узор, похожий на скелет, нарисованный на коже. Символ Джашина был вырезан на его шее, и этот символ пульсировал в такт его сердцебиению, живой, зловещий, словно второе сердце, которое билось отдельно от первого. Он держал в руках огромную косу с тремя лезвиями, и каждое лезвие было покрыто кровью — тёмной, почти чёрной, уже засохшей, въевшейся в металл так глубоко, что никакая чистка не могла бы её смыть. Он улыбался — широко, неестественно, обнажая зубы, которые были такими же белыми, как его кожа, и в этой улыбке было что-то от зверя, который загнал добычу и теперь наслаждается её страхом. Хидан. — Вы что, сдыхать собрались, уроды? — его голос был резким, визгливым, и в нём не было ничего человеческого. Он звучал как скрежет металла по стеклу, как крик чайки над свалкой. — А ну давайте, веселите меня! Я только вошёл во вкус! Асума хоть немного повеселил, а вы — жалкое дерьмо! Сопляки! Ничтожества! Трачу на вас время, а вы даже сдохнуть красиво не можете! Он перекинул косу с руки на руку, и лезвия сверкнули в лучах утреннего солнца, пробивающихся сквозь кроны деревьев. От этого движения поднялся ветер, который донёс до них запах крови — чужой, старой, въевшейся в лезвия за многие годы. Второй стоял чуть позади, скрытый тенью деревьев. Он был крупным, массивным, и от него исходила такая плотная, тяжёлая чакра, что воздух вокруг, казалось, сгущался, превращаясь в кисель, который можно было резать ножом. Его лицо было скрыто тканью, и только глаза — два чёрных провала, в которых не было ни зрачков, ни радужки, ни намёка на что-то живое — светились в полумраке, как угли догорающего костра. На его спине висели странные конструкции, похожие на маски, и каждая из них пульсировала собственной чакрой — красной, синей, белой, чёрной. Четыре маски. Четыре сердца. Четыре жизни, которые он украл у других и присвоил себе. Какудзу. — Шикамару! — крикнул Наруто, бросаясь вперёд, его ноги уже оторвались от земли, готовые нести его к друзьям, к бою, к мести. — Не лезь! — крикнул в ответ Шикамару, и в его голосе была такая ярость, такая боль, такая решимость, что Наруто замер на месте, как вкопанный. — Это наш бой! Мы закончим его! Мы обещали! Мы поклялись на могиле Асумы-сенсея! Хидан рассмеялся — отрывисто, лающе, и в этом смехе было что-то животное, нечеловеческое, что-то от зверя, который загнал добычу и теперь наслаждается её страхом. Он провёл пальцем по лезвию косы, и на коже выступила кровь — его собственная, такая же тёмная, как и та, что покрывала лезвия. — Обещали, говоришь? — Он слизнул кровь с пальца, и его глаза загорелись безумным огнём. — Асума тоже много чего обещал. Перед тем, как я вырвал ему сердце. Ты сдохнешь раньше, чем успеешь закричать. — Заткнись! — закричала Ино, и её голос сорвался на визг, такой высокий, что, казалось, стекла в ближайших домах должны были треснуть. Её техника дрогнула, и Хидан почувствовал это — его улыбка стала шире. — А вот это уже интересно! — Он рванулся вперёд, и тени Шикамару едва успели сомкнуться вокруг его ног. — Твоя девка слабая, Шикамару! Слабая, как и ты! Как и все вы! Какаши шагнул вперёд, его рука уже светилась молнией, готовая вырваться в любой момент, но Акари положила руку ему на плечо. Её пальцы были холодными, но в этом прикосновении была такая сила, что Какаши замер. — Подожди, — сказала она тихо, и в её голосе не было просьбы — только уверенность, которую она переняла у Итачи за годы скитаний. — Дай им. — Но они... — Они должны. — Она смотрела на Шикамару, на его руки, сложенные в печать, на его лицо, на котором не было ни капли страха. Только решимость. Только боль. Только желание закончить то, что начал Асума. — Это их бой. Они не простят себе, если мы отнимем у них это. Асума отдал жизнь, чтобы они могли сражаться. Не отнимай у них это право. Какаши посмотрел на неё, потом на команду номер девять, и его рука медленно опустилась. Молния на ладони погасла. — Три минуты, — сказал он, и в его голосе была сталь, которую не согнуть. — Если они не справятся — мы вступаем. — Справятся, — ответила Акари, и в её голосе была вера, которую она не могла объяснить, но чувствовала каждой клеткой своего тела. — Они — шиноби Конохи. Шикамару поднялся. Его ноги дрожали, из раны на плече текла кровь, заливая рукав куртки, делая ткань тяжёлой и липкой, но он стоял прямо, не сгибаясь. Он посмотрел на Хидана, и в его взгляде было что-то, что заставило бессмертного на мгновение замереть. Не страх — Хидан не знал страха. Но что-то, что можно было назвать уважением, если бы он вообще был способен на уважение. — Ты убил Асуму-сенсея, — сказал Шикамару, и его голос был спокоен — слишком спокоен для человека, который сжимал в руках смерть. — Ты думаешь, что ты бессмертен. Что тебя нельзя остановить. Что ты — рука самого бога. Но ты ошибаешься. Ты не бог. Ты просто идиот с косой, который нашёл способ не умирать. — Ошибаюсь? — Хидан усмехнулся, перебрасывая косу из руки в руку, и лезвия сверкнули, отбрасывая блики на лица тех, кто стоял напротив. — Давай, покажи мне, гений. Покажи, как можно остановить того, кто не может умереть. Покажи, что ты умнее всех. Или ты просто болтун, как и все эти ублюдки, которых я отправлял к Джашину? Он рванулся вперёд, и его коса свистнула в воздухе — низкий, зловещий звук, от которого кровь стынет в жилах. Шикамару не отступил. Его руки дёрнулись, и тень, которую он контролировал, метнулась к ногам Хидана, пытаясь сковать его движения. — Тень! — крикнул он, и техника сомкнулась вокруг лодыжек бессмертного. Но Хидан был быстр — слишком быстр для человека, который должен был быть мёртв уже сотню раз. Он отпрыгнул, рубанул косой, и тень рассеялась, не успев сомкнуться. Клинок просвистел в сантиметре от лица Шикамару, и он почувствовал, как лезвие срезает несколько волосков с его виска. — Слишком медленно! — закричал Хидан, раскручивая косу над головой так, что она превратилась в размытый круг смерти. — Твой учитель был быстрее! Гораздо быстрее! Но он всё равно умер! Сдох, как собака, под моими ногами! Знаешь, что он сказал перед смертью? Он сказал: «Шикамару, не сдавайся!». Глупость какая! Он сдох, а ты всё равно сдохнешь! Так зачем было стараться? Он бросился на Шикамару, и в этот момент Ино шагнула вперёд. Её руки сложились в печать, и её глаза засветились холодным, призрачным светом — техника перехода сознания, та самая, которой её учил отец, та самая, которая требовала не просто контроля, а полного, безраздельного подчинения своей воли чужому телу. — Сейчас! — крикнула она, и её сознание метнулось к Хидану. Хидан замер на мгновение — на одно короткое, бесконечно долгое мгновение, когда его тело перестало подчиняться ему, а его разум заполнило чужое присутствие. Этого было достаточно. Шикамару дёрнул руками, и тень, его верная, послушная тень, скользнула по земле, накрыла ноги бессмертного, приковав его к месту. — Попался, — сказал Шикамару, и в его голосе не было радости. Только холодная, ледяная решимость. — Попался? — Хидан рассмеялся, и этот смех был таким громким, что, казалось, лес дрожал от него. — Ты думаешь, это остановит меня? Думаешь, какая-то херня с тенями может остановить того, кого благословил сам Джашин? Он рванулся, и тень затрещала, заскрипела, но не разорвалась. Шикамару напрягся, его лицо покрылось потом, кровь из раны на лбу заливала глаза, но он держал. Он держал, потому что не мог отпустить. Потому что если он отпустит, всё будет кончено. — Чоуджи! — крикнул он, и в его голосе была мольба, которую он никогда бы не позволил себе в другой ситуации. Гигантская фигура Чоуджи пришла в движение. Он лежал на земле, его грудь была разорвана, но он слышал. Он всегда слышал Шикамару. Он поднялся, его лицо было искажено болью, но он поднялся, потому что Шикамару позвал. Потому что они друзья. Потому что они команда. Он разбежался, и его тело, огромное, неуклюжее, превратилось в шар, который катился, набирая скорость, сминая всё на своём пути. Земля дрожала под его весом, деревья ломались, как спички, и в этом движении было что-то от стихии — неудержимое, неумолимое, смертельное. — Бабочка! — закричал он, и его голос, обычно такой добродушный, сейчас был полон ярости. Он обрушился на Хидана, и удар был такой силы, что земля содрогнулась, и бессмертный отлетел в сторону, врезавшись в дерево с такой силой, что ствол треснул пополам. Древесина затрещала, и дерево, вековое, могучее, рухнуло на землю, поднимая облако пыли и сухих листьев. — Молодцы, — сказал Какаши, но в его голосе не было радости. Только напряжение. — Но этого недостаточно. Хидан поднялся. На его лице не было ни крови, ни синяков — только та же безумная улыбка, только тот же безумный взгляд. Он отряхнулся, как пёс, вылезший из лужи, и его улыбка стала шире. — Больно, сука, — сказал он, потирая бок, где удар Чоуджи пришёлся с наибольшей силой. — Но это не смертельно. А знаете, что смертельно? Знаете, что отправляет ваши тупые души прямиком к Джашину? Он достал чёрный кунай — не обычный, а тот, который носил всегда при себе, ритуальный, освящённый кровью сотен жертв, с рукоятью, обмотанной чёрной кожей. И, не раздумывая, не колеблясь, не чувствуя боли, вонзил его себе в бедро. Кровь брызнула, тёмная, густая, но Хидан даже не поморщился. Он провёл рукой по лезвию, собирая кровь на пальцы, и начал чертить на земле круг — странный, пульсирующий символ, от которого веяло чем-то древним и злым. Символ Джашина. Символ смерти, которая не знает пощады. Круг расширялся, линии становились чёткими, и в их пульсации чувствовалась сила, которая была старше, чем любая деревня, чем любой народ. — Сейчас вы увидите, что значит сила Джашина, — сказал он, и его голос изменился — стал глубже, торжественнее, почти религиозным. — Сейчас вы поймёте, что значит быть бессмертным. Что значит быть избранным. Что значит быть тем, кто несёт смерть во имя бога. Он встал в центр круга, и его тело покрылось странными чёрными линиями — они пульсировали, двигались, жили своей жизнью, и в этом движении было что-то гипнотическое, что-то, от чего невозможно было отвести взгляд. Он засмеялся, и в этом смехе было что-то от зверя, почуявшего кровь, и от священника, творящего обряд. — Стойте! — крикнул Какаши, бросаясь вперёд. — Не дайте ему закончить! Но было поздно. Круг замкнулся, и Хидан встал в его центре, его тело стало чёрным от символов, которые покрывали его кожу. — Тень, — сказал он, глядя на Шикамару. — Ты управляешь тенями. А я — смертью. И сейчас ты увидишь, что сильнее. Что сильнее — твоя жалкая тень или воля Джашина? Он вонзил кунай себе в грудь, и в тот же миг Шикамару, стоявший в десятке метров, пошатнулся и схватился за сердце. Кровь хлынула из раны на груди Хидана, и в тот же миг такая же рана открылась на груди Шикамару. Его лицо побелело, он упал на колени, и из его губ вырвался сдавленный, хриплый стон. — Шикамару! — закричала Ино, бросаясь к нему. — Что... — прошептал Шикамару, падая на колени, и его руки, ещё минуту назад такие уверенные, задрожали. — Что это... — Техника проклятия, — сказал Какаши, и его голос был напряжён до предела. — Всё, что он делает с собой, отражается на том, чья кровь у него на языке. Он взял кровь Асумы. И теперь... — И теперь твой учитель умрёт снова, — закончил Хидан, вытаскивая кунай из груди. Его собственная рана затягивалась на глазах, но на груди Шикамару она оставалась — глубокая, кровавая, смертельная. — Но на этот раз — навсегда. И ты умрёшь вместе с ним! Вся ваша команда сдохнет! Как собаки! Как дерьмо! Он занёс руку для нового удара, и в этот момент Какаши оказался рядом с ним. Молния засверкала на его ладони — Райкири, техника, которая прославила его на весь мир, которая пробивала любую защиту и оставляла после себя только пепел. Он ударил, но Хидан отпрыгнул, и техника прошла мимо, высекая искры из земли, оставляя в ней глубокую борозду. — Какаши-сенсей! — крикнул Наруто. — Прикрывай Шикамару! — ответил Какаши, уворачиваясь от удара косы, которая свистнула в сантиметре от его головы. — Я займусь им! Хидан рванулся вперёд, и его коса свистнула в воздухе снова и снова, каждый раз быстрее, каждый раз смертоноснее. Какаши блокировал кунаем, но сила удара была такой, что его отбросило на несколько метров. Он перекатился, вскочил на ноги, и его рука снова засветилась молнией. — Райкири! — крикнул он, бросаясь вперёд. На этот раз он ударил точнее — молния пронзила плечо Хидана, и бессмертный отлетел, оставляя за собой кровавый след, врезался в дерево и рухнул на землю. Но он тут же поднялся, и его рана начала затягиваться, плоть срасталась прямо на глазах, кости вставали на место. — Не выйдет, — усмехнулся Хидан. — Меня нельзя убить. Джашин не отпускает своих. — А кто сказал, что я пытаюсь тебя убить? — спросил Какаши. Он сложил печати, и из его рук вырвался поток воды — Суйтон: Суйдан, техника Водяного Дракона, которая требовала огромного количества чакры и идеального контроля. Вода ударила в Хидана, сбивая его с ног, утягивая вниз, размывая круг проклятия, начерченный на земле. Символы поплыли, кровь смешалась с водой, и связь, которая связывала Хидана с Шикамару, начала ослабевать. — Ты, сука! — закричал Хидан, выбираясь из воды. Его лицо было искажено яростью, глаза налились кровью. — Ты разрушил мой круг! — Да, — сказал Какаши, тяжело дыша. — И теперь ты уязвим. Но Хидан не собирался сдаваться. Его ярость, лишённая выхода, обратилась на того, кто посмел встать между ним и его жертвой. Он развернулся к Какаши, и в его руках коса засверкала с новой силой. — Ты, копирующий ублюдок! — закричал он, бросаясь на Какаши. — Думаешь, вода меня остановит? Думаешь, твои фокусы сработают против того, кого благословил сам Джашин? Какаши отступил, уклоняясь от ударов, но Хидан был бешен. Коса свистела в воздухе, разрубая ветки, оставляя глубокие борозды на стволах деревьев. Какаши блокировал, уворачивался, но силы были неравны — Хидан не чувствовал усталости, не чувствовал боли, его тело двигалось с механической, нечеловеческой скоростью. В этот момент Акари шагнула вперёд. Она не кричала. Не бросалась сломя голову. Она просто шагнула, и в её движениях была та холодная, расчётливая точность, которой её учили два с половиной года. Её руки сложились в печать, и чакра потекла по телу, как вода по руслу реки, набирая силу, набирая скорость. Тэн взлетел с её плеча, готовясь атаковать с воздуха. — Кайро, — сказала она тихо, и хлопнула ладонью по земле. Облако дыма взорвалось, и из него выпрыгнула лесная рысь — крупная, гибкая, с напряжёнными плечами и прижатыми ушами. Его шерсть была золотисто-рыжей, с тёмными полосами вдоль спины, и в его глазах горел тот же холодный огонь, что и у Акари. Кайро. Её призыв. Её друг. Её союзник. Он приземлился на все четыре лапы, бесшумно, и его хвост напряжённо замер. — Кайро, справа, — сказала Акари, и рысь сорвалась с места. Он не атаковал напрямую — он метнулся к Хидану, отвлекая его, заставляя развернуться. Коса свистнула, и Кайро едва успел увернуться, оставив на боку глубокую царапину, но его задача была выполнена. Хидан развернулся к новой угрозе, и в этот момент Акари оказалась рядом. — Шикамару! — крикнула она, не оборачиваясь. — Бери его! Я его держу! Шикамару, который уже поднялся, несмотря на рану в груди, кивнул. Его руки снова сложились в печать. — Тень! — крикнул он, и его тень метнулась к ногам Хидана. Но Хидан был быстр. Он отпрыгнул, и тень прошла мимо. — Не выйдет! — закричал он, бросаясь на Акари. — Ты, сука, тоже хочешь сдохнуть? Я тебя быстро отправлю к Джашину! Его коса свистнула в воздухе, и Акари едва успела уйти в сторону, чувствуя, как лезвие проносится в миллиметре от её лица. Она откатилась, вскочила на ноги, и её руки снова засветились молнией. — Райто: Сансэн! — крикнула она, и три тонких разряда ударили в Хидана, отбрасывая его назад. — Больно, сука! — заорал он, поднимаясь. — Но это не смертельно! А я тебя убью! Обязательно убью! Он рванулся вперёд, и его коса описала широкую дугу. Акари блокировала кунаем, но сила удара была такой, что её отбросило на несколько метров. Она ударилась спиной о дерево, и из лёгких вырвался хриплый выдох. — Акари! — крикнул Наруто. — Не лезь! — крикнула она в ответ, поднимаясь. — Я его держу! Кайро снова бросился вперёд, вцепившись зубами в руку Хидана, не давая ему поднять косу. Хидан зарычал, ударил рысь свободной рукой, но Кайро не отпускал. Кровь текла по его шерсти, но он держался. — Тварь! — закричал Хидан, пытаясь стряхнуть рысь. — Отвали, тварь! — Шикамару! — крикнула Акари. — Сейчас! Шикамару, собрав последние силы, дёрнул руками. Тень скользнула по земле и накрыла ноги Хидана, приковав его к месту. — Есть! — крикнул он. Акари поднялась, её руки снова светились молнией. Она не стала использовать сложные техники — она просто ударила, вложив в удар всю свою чакру, всю свою ярость, всю свою боль. Молния ударила в грудь Хидана, и он отлетел, оставляя за собой кровавый след, врезался в дерево и рухнул на землю. Кайро отскочил, тяжело дыша, его шерсть была в крови, но он держался. — Хороший мальчик, — сказала Акари, и рысь ткнулся носом в её ладонь. Хидан поднялся, но его движения были медленнее. Кровь текла из ран, которые не заживали — чакра Акари делала своё дело, не давая его телу восстанавливаться. — Что ты сделала? — прохрипел он, глядя на неё с ненавистью. — Сделала так, что ты не сможешь исцелиться, — ответила Акари. — Хотя бы на время. Хидан зарычал, но в этот момент из леса вырвался Какудзу. Его маски засветились, и из них ударили потоки огня и молнии — Катон и Райтон, две стихии, которые слились в один удар, разрушительный, неудержимый. Какаши едва успел уклониться, но один из ударов пришёлся в землю рядом с ним, и взрывная волна отбросила его в сторону, швырнув о ствол дерева с такой силой, что хрустнули рёбра. — Какаши-сенсей! — крикнул Наруто. — Я в порядке! — ответил Какаши, поднимаясь, но его голос был сдавленным, а рука прижата к груди. — Наруто, на помощь! Наруто сложил печати, и сотни теневых клонов появились вокруг него, заполняя поляну оранжевыми фигурами. Они бросились на Какудзу, окружая его со всех сторон, создавая живую стену из плоти и чакры. Какудзу сражался яростно — его маски плевались огнём, молниями, ветром, разрывая клонов в клочья. Они падали, исчезали в облаках дыма, но на их месте появлялись новые, сотни, тысячи, и в этом потоке было что-то, что даже Какудзу не мог остановить. — Расенган! — крикнул Наруто, и его клоны бросились в атаку, каждый с вращающимся шаром чакры в руке. Какудзу блокировал, но один из клонов прорвался и ударил его в спину. Расенган разорвал одну из масок, и Какудзу закричал от боли — впервые за весь бой. Из разорванной маски вырвался поток чакры, который растворился в воздухе, и Какудзу пошатнулся, потеряв одно из пяти сердец. — Одно сердце, — сказал он, поворачиваясь к Наруто. Его голос был ровным, безэмоциональным, но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Ты забрал одно моё сердце. Но у меня их ещё четыре. — Тогда я заберу и их! — крикнул Наруто, создавая новых клонов. Но Какудзу был быстрее. Он выбросил руку вперёд, и чёрные нити, вырвавшиеся из его тела, обвили Наруто, сжимая его, не давая дышать. Чакра Наруто пульсировала, пытаясь вырваться, но нити были плотными, как стальные тросы, и они сжимались всё сильнее. — Наруто! — крикнул Какаши, бросаясь на помощь. Какудзу ударил его другой рукой, и чёрные нити обвили и его, прижимая к земле, высасывая силы. — Вы слабы, — сказал Какудзу. — Слабее, чем я думал. Слабее, чем те, с кем я сражался раньше. В этот момент Акари, которая только что отпустила Кайро, шагнула вперёд. Её руки сложились в печать, и чакра потекла по телу, собираясь в ладонях. — Кайро, — сказала она, и рысь метнулся к чёрным нитям, которые сжимали Какаши. Его когти, острые, как лезвия, разрубили их одним движением. Какаши упал на землю, тяжело дыша, но сразу же поднялся, потирая шею. — Спасибо, — сказал он. — Не благодари, — ответила Акари, и её руки уже светились молнией. — Прикрывай. Она бросилась вперёд, и Кайро метнулся следом, двигаясь параллельно, создавая угрозу с двух сторон. Какудзу попытался ударить её чёрными нитями, но рысь перехватила их, вцепившись зубами в один из жгутов, рванув его в сторону. Акари проскочила под ударом, и молния вспыхнула на её ладони — Райто: Сансэн, три тонких, как иглы, разряда, которые ударили с разных направлений, заставляя Какудзу отступить. Один из них попал в маску на его спине, и она треснула, зашипела, но не лопнула. — Слабо, — сказал Какудзу. — Слишком слабо. Твоя молния не сравнится с тем, что я видел. Он выбросил руки вперёд, и из его тела вырвались сразу четыре маски, каждая из которых извергала свою стихию. Огонь, вода, ветер, молния — всё смешалось в одном ударе, и Акари едва успела уйти в сторону, перекатившись по земле, обжигая руки о горячие камни. Кайро не успел — удар пришёлся ему в бок, и рысь отлетела, ударившись о дерево с такой силой, что ствол треснул. — Кайро! — крикнула Акари. Рысь поднялся, хромая, его шерсть была обожжена, из бока текла кровь, но он не отступал. Он встал рядом с ней, и его рык был низким, угрожающим, полным боли и ярости. — Наруто! — крикнул Какаши, поднимаясь. — Акари! Вместе! Наруто кивнул. В его руке закрутился Расенган — не обычный, а тот, который он учился создавать у водопада. Ветряной. Смертоносный. Расенсюрикен. В его руке завыл ветер, такой сильный, что, казалось, воздух вокруг разрывался на части, и даже Какудзу на мгновение замер, оценивая угрозу. — Расенсюрикен! — крикнул Наруто, и в его руке засвистел ветер, как тысяча лезвий, как ураган, который готов был смести всё на своём пути. Акари встала рядом с ним. Её руки сложились в печать, и чакра потекла по телу, собираясь в ладонях. Молния вспыхнула, и она соединила её с ветром, который кружил в руке Наруто, не борясь с ним, а усиливая, делая острее, быстрее, смертоноснее. — Сейчас! — крикнула она. Они ударили одновременно. Ветер и молния слились в один удар — Райто: Фуудзин, техника, которой её учил Итачи, техника, которая требовала идеального контроля и полного доверия к тому, кто стоит рядом. Какудзу, несмотря на все свои сердца, на всю свою силу, на все свои столетия жизни, не смог уклониться. Техника ударила его в центр груди, и он отлетел, ломая деревья, и исчез в темноте леса. Маски на его спине лопнули одна за другой, и из них вырвались потоки чакры, которые растворились в воздухе, оставляя после себя только запах озона и гари. Наруто упал на колени, тяжело дыша. Его руки дрожали, лицо было белым, но он улыбался. Акари стояла рядом, её руки тоже дрожали, на ладонях виднелись ожоги от перенапряжения. Кайро подошёл к ней, ткнулся носом в ладонь, и она провела рукой по его шерсти, чувствуя, как бьётся его сердце — быстро, но ровно. — Хорошая работа, — сказала она тихо. Они повернулись в сторону куда Шикомару загнул Хидана. Акари знала, что Нара справится с ним. Шика — гений, кто бы и что не говорил, этот лентяй воспринимает бой всерьез. Хидана подписал себе смертный приговор, когда вырвал сердце Сарутоби Асумы. Шикамару стоял над Хиданои, и в его руке блеснула стальная зажигалка. Бессмертный лежал на земле в глубокой яме, его тело было изрезано, изранено, из него всё ещё сочилась кровь, но он всё ещё улыбался. — Ты не сможешь убить меня, — сказал он, и в его голосе была та же уверенность, что и всегда. — Я бессмертен. Джашин не отпустит меня. Я его избранный. Я его... — Я знаю, — ответил Шикамару. — Поэтому я не буду тебя убивать. Он поднял руку, и тени сомкнулись вокруг Хидана. Они были плотными, как стены, тяжёлыми, как могильные плиты, и они тянули его вниз, в землю, в темноту, из которой нет возврата. Земля разверзлась, принимая его, засасывая, как трясина. — Что ты делаешь?! — закричал тот, и в его голосе впервые прозвучал страх. Настоящий, животный страх человека, который понял, что его бессмертие — не защита. — Что ты, сука, делаешь?! — Хороню тебя, — спокойно ответил Шикамару. — Здесь, в лесу, где никто не найдёт. Ты будешь лежать в земле, пока не сгниёшь. А потом, когда сгниёшь, ты будешь лежать дальше. Вечность. И твой Джашин ничего не сможет с этим сделать. — Нет! — закричал Хидан, пытаясь вырваться, но тени держали его крепко, не давая двинуться. — Джашин! Спаси меня! Я твой слуга! Я твой меч! Я... Но Джашин не ответил. Земля сомкнулась, и Хидан исчез. Навсегда. Шикамару стоял над могилой, и его лицо было спокойным. Ино подошла к нему, взяла за руку. Чоуджи, всё ещё в гигантской форме, стоял рядом, и его глаза были полны слёз, которые он не мог сдержать. — Мы сделали это, — сказал он. — Ради Асумы-сенсея. — Да, — ответил Шикамару. — Ради него. Акари стояла в стороне, и Кайро сидел рядом, тяжело дыша, но живой. Она смотрела на команду номер девять, и на душе у неё было тяжело, но в этой тяжести было что-то правильное. — Ты как? — спросил Какаши, подходя. — Нормально, — ответила она. — А ты? — Жить буду, — сказал он, и в его голосе была та ленивая нотка, которую она знала с детства. — Ещё лет пятьдесят протяну. Они стояли на поляне, среди разрушенных деревьев и разорванной земли, и в этой тишине было что-то, что нельзя было выразить словами. — Кайро, — сказала Акари, и рысь поднял голову. — Возвращайся. Отдыхай. Он лизнул её руку и исчез в облаке дыма. — Хороший зверь, — сказал Какаши. — Лучший, — ответила Акари. Она посмотрела на небо, которое начинало светлеть на востоке. Первые лучи солнца пробивались сквозь тучи, освещая поляну, на которой закончилась война, начавшаяся с убийства одного человека. — Пора домой, — сказала она.