Глава 37. Этой ночью я буду с тобой

Иногда самый короткий путь к сердцу — это просто быть рядом, когда всё остальное рушится. Но иногда — это путь, который ведёт в пропасть»

Сознание возвращалось медленно, словно вязкая смола, которая по капле просачивается сквозь трещины в плотине, сдерживающей целое море. Сначала были только звуки — приглушённые, искажённые, будто она слушала их из-под толщи ледяной воды, из такой глубины озера, куда не проникает ни единый луч солнца. Где-то за стеной мерно капала вода, и этот звук, навязчивый и ритмичный, был единственным, что связывало её с миром живых, не давая окончательно соскользнуть обратно в беспамятство. Затем проступили шаги по деревянному полу — лёгкие, скользящие, чужие. Их ритм был неровным, спорящим: кто-то в соседней комнате ходил из угла в угол, сопровождая свои перемещения насмешливым, высоким говором, который то и дело перебивал другой голос — резкий, женский, отвечавший на каждую шутку укусом разъярённой кошки, которой наступили на хвост. Потом пришла очередь запахов: терпкий травяной чай, что-то жареное на кунжутном масле, и сквозь всё это — лёгкий, едва уловимый аромат серы, который витал в самом воздухе, пропитывая каждую деревянную балку, каждую бумажную перегородку, каждую нить ткани, из которой было сшито кимоно, надетое на неё. Горячие источники. Она была на источниках. Акари с усилием разлепила веки. Потолок нависал низко, тёмный, с грубыми деревянными балками, на которых плясали причудливые, танцующие тени, отбрасываемые масляной лампой в углу. Комната оказалась маленькой, но безупречно чистой, с раздвижными стенами сёдзи, разделявшими пространство на несколько уютных отсеков. В этой камерности, в этой нарочитой отгороженности от внешнего мира чувствовалось что-то успокаивающее, защищающее, как в коконе, где можно спрятаться от всего, что ждёт снаружи. Футон под ней был мягким, одеяло — тонким, но согревающим, и она с удивлением отметила, что тело ноет уже не так сильно, как прежде. Кто-то заботливо обработал её раны, сменил пропитанные кровью бинты на свежие, стянул с неё грязную, прожжённую в местах одежду. На ней было простое хлопковое кимоно с выцветшим узором из стилизованных цветов — не её, чужое, но чистое, пропитанное запахом целебных трав. Она повернула голову, и этот простой жест отозвался острой болью в шее, прострелившей до самого плеча. Сквозь шипение, вырвавшееся сквозь стиснутые зубы, она увидела его. Саске сидел рядом, прислонившись спиной к стене, и смотрел на неё. Его лицо было спокойным, почти расслабленным, но в глазах, чёрных и бездонных, как колодцы, в которые лучше не заглядывать, горел тот же холодный, далёкий огонь, что и всегда. Он не выглядел обеспокоенным. Он выглядел так, будто всё это время просто ждал, когда она перестанет быть обузой и сможет продолжить путь. Его поза была расслабленной, но в этой расслабленности угадывалась хищная готовность — как у змеи, свернувшейся кольцами, но в любой момент готовой к молниеносному броску. Пальцы его рук были сплетены в замок на коленях, и только большой палец левой руки мерно выстукивал какой-то невидимый ритм — то ли от нетерпения, то ли от давней привычки, оставшейся с детства. — Ты долго спала, — произнёс он ровным, лишённым интонаций голосом, словно констатировал факт, не имеющий к нему лично никакого отношения. — Сколько? — спросила Акари, и её собственный голос прозвучал хрипло, непривычно, будто она не говорила несколько дней. — Почти сутки, — ответил Саске, не сводя с её лица изучающего, сканирующего взгляда. — Твоё тело восстанавливалось. Этот подрывник оказался сильнее, чем я предполагал. Ты не должна была лезть. Я бы справился сам. Она попыталась сесть, и тело воспротивилось этому с той жестокой прямотой, с какой земля не отпускает упавшего. Мышцы ныли, голова шла кругом, каждое движение давалось через силу. Саске не пошевелился, чтобы помочь. Он лишь наблюдал, как она мучается, как её лицо покрывается испариной, как пальцы впиваются в край футона, и только когда она пошатнулась, готовая упасть обратно, его рука метнулась вперёд, схватив её за плечо. Его пальцы впились в кожу с такой силой, что она почти физически ощутила, как там, под тканью кимоно, останутся багровые следы — метки его присутствия, его собственнической жадности. — Не геройствуй, — процедил он, и в его голосе не было и тени заботы. Только холодное раздражение человека, которого заставляют ждать. — Если не можешь стоять — сиди. Он отпустил её так же внезапно, как и схватил, и она опустилась обратно на футон, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Где мы? — спросила она, обводя взглядом комнату. В углу стоял низкий столик с остывшим чаем, на стене висел календарь с изображением гор в осенней дымке, у двери были аккуратно поставлены её ботинки. — Гостиница на источниках, — сказал Саске. — В стороне от основных дорог. Нам нужно было место, чтобы восстановиться. Здесь нас не найдут. Никто не ищет шиноби в таких местах. — Это твоя команда? — Акари кивнула в сторону бумажной перегородки, за которой всё ещё слышались голоса. Суйгетцу что-то доказывал Карин с обычной для него напористой насмешливостью, а та отвечала ему с нарастающим раздражением, и в её голосе звенела знакомая нота обиды. Они были шумными. Такими же шумными, как сама жизнь, которую Саске, казалось, пытался выжечь из себя дотла. — Да, — его голос оставался ледяным. — Суйгетцу, Карин и Джуго. Это не должно тебя беспокоить. — Вот как, — Акари попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, больше похожей на гримасу боли. — Они громкие. — Они полезны, — отрезал Саске, и это было всё, что он счёл нужным сказать о своих спутниках. Она снова попыталась подняться, и на этот раз ноги её дрогнули сразу — слишком долгое лежание, слишком большая кровопотеря, слишком много сил ушло на тот бой, где она едва не погибла. Саске снова не двинулся с места, но его взгляд стал острее, внимательнее, как у хищника, следящего за добычей. Когда она пошатнулась во второй раз, он поднялся и молча подхватил её, его рука легла на её талию, помогая удержать равновесие. Его ладонь обжигала жаром, и это тепло разлилось по телу, заставляя путаться мысли. — Спасибо, — выдохнула она. Он кивнул, отпуская её, но остался стоять рядом, нависая тенью. — Тебе нужно поесть, — сказал он. — И принять ванну. Ты была в грязи и крови. Твои волосы спутались. Ты выглядишь так, будто тебя переехала повозка с камнями. — Звучит заманчиво, — в её голосе, к её собственному удивлению, прорезалась та прежняя лёгкость, которую он, казалось, помнил. Она направилась к двери, но он остановил её, взяв за руку. Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья — не больно, но твёрдо. — Акари, — произнёс он, и в этом коротком слове прозвучало нечто, заставившее её замереть. — Где тебя носило три года? Она повернулась, встретив его взгляд. Его лицо было непроницаемо, но в глубине чёрных глаз горело что-то, что она не могла прочитать. Ревность? Подозрение? — Ты знаешь, — ответила она ровно. — Цунаде дала миссию. В это время проходила обучение… — С кем? — спросил он, и его голос стал тише, опаснее, как у змеи, изготовившейся к прыжку. — С учителем, — сказала она, выдерживая его взгляд. Он смотрел на неё долго, слишком долго, и она чувствовала, как он сканирует каждое её микродвижение, каждое изменение пульса, каждую частицу чакры, исходящую от её тела. Его шаринган не был активирован, но она знала, что он видит больше обычного человека. — В бою, — произнёс он, почти шёпотом, — твой стиль показался мне знакомым. Что-то в нем было... не твоё. — Возможно, — Акари заставила себя говорить спокойно, хотя сердце бешено колотилось о рёбра. — Я много тренировалась. Мои техники изменились. Я много путешествовала. Училась в разных местах. — То, как ты двигалась, — его пальцы на её запястье сжались сильнее, — это напомнило мне... — Тебе показалось, — перебила она, и в её голосе прорезалась сталь. — Я училась у разных мастеров. Ничего особенного. Ничего, что могло бы тебя заинтересовать. Он смотрел на неё ещё мгновение, потом резко разжал пальцы, и она почувствовала, как воздух в комнате снова стал легче. — Иди, — бросил он. — Приведи себя в порядок. Потом поговорим. В общей комнате, куда она вышла, царил привычный для этой странной четвёрки хаос. Суйгетцу сидел на подушке по-турецки, с нахальным видом жестикулируя так широко, что то и дело задевал чашки. Карин стояла у стола, сжимая ручку чайника с такой силой, что костяшки её пальцев побелели, а сам фарфор, казалось, вот-вот треснет. Джуго замер в углу, молчаливый и неподвижный, как изваяние из серого камня, и только его спокойные глаза следили за перепалкой с отстранённым интересом. — О, очнулась! — воскликнул Суйгетцу, и в его голосе зазвучала обычная насмешка. — А мы уж думали, ты так и будешь дрыхнуть вечно. Саске всё ухо прожужжал: «Акари, Акари». Прямо как... — Заткнись, Суйгетцу, — резко оборвала его Карин. — Что? — он усмехнулся, поворачиваясь к ней. — Ты ревнуешь, Карин? Неужели нашей Карин... — Я сказала, заткнись! — она замахнулась на него чайником, и он едва успел увернуться, опрокинув при этом свою чашку, которая разбилась с жалобным звоном, расплескивая горячую жидкость по половицам. — Сумасшедшая! — завопил он, отскакивая. — Это не моё! Нам потом за него платить! — Если ты не заткнёшься, я сломаю не только чайник! — Карин перешла на визг. Акари смотрела на эту сцену, и на её лице невольно появилась лёгкая улыбка. Они были странными, шумными, непредсказуемыми, похожими на стаю диких зверей, случайно оказавшихся в одной клетке. — Хватит, — голос Саске, раздавшийся из дверного проёма, был подобен ушату ледяной воды. Оба замерли на месте. — Вы шумите. — Он первый начал! — выпалила Карин, и в её голосе прозвучала искренняя обида. — Я просто пошутил! — Суйгетцу поднял руки в примирительном жесте. — Никто не умер. Все живы. Даже чайник цел. Почти. Акари перевела взгляд на Карин, на её руки, покрытые мелкими шрамами — следами её уникальной способности исцеления. — Ты ведь, Карин? — сказала она тихо, и девушка повернулась к ней. — Спасибо, что перевязала мои раны и позаботилась обо мне. Карин помолчала. Её лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то, что она не смогла скрыть. — Да, — ответила она наконец, и её голос стал холоднее. — Твои ожоги были серьёзными, но не смертельными. Твой запас чакры помог быстрой регенерации. — Спасибо, — сказала Акари, и в её голосе была искренняя благодарность. Карин смотрела на неё долгий миг, затем резко отвернулась. Её плечи чуть опустились, словно она сбросила тяжёлый груз. — Не за что, — бросила она уже тише. — Ты была с ним. Я бы не оставила тебя умирать. — Где душ? — спросила Акари. — В конце коридора, — Карин махнула рукой. — Там есть горячие источники. Пользуйся. Ванная комната оказалась просторной, выложенной светлым, отполированным до блеска камнем, на котором играли блики масляных ламп. В центре возвышалась глубокая купель из тёмного дерева, из которой поднимался густой пар, клубящийся и плотный, наполняющий помещение ароматом серы, эвкалипта и лаванды. Всё здесь было устроено так, чтобы заставить человека забыть о ранах, хотя бы на время. Она разделась, и её отражение в мутной поверхности воды, ещё не успокоившейся после последнего посетителя, показало ей её саму — чужую и знакомую одновременно. Шрамы, ожоги, синяки — следы недавнего боя, которые Карин обработала, но не смогла стереть. Руны на её левой руке слабо светились золотистым светом, успокаивающе пульсируя в такт сердцу. «Ты жива. Ты сильна. Ты справишься». Она погрузилась в горячую воду, и тепло разлилось по телу, снимая напряжение, вымывая усталость. Она закрыла глаза, позволив себе наконец расслабиться, позволив воде унести всё, что накопилось: боль, страх, сомнения. Мысли кружились в её голове, как те самые клубы пара, поднимающиеся над водой, — рождались и таяли, оставляя после себя лишь самое важное. Она думала о Саске. Его вопрос. Он не верил ей. Он чувствовал в её чакре что-то, что напомнило ему о брате, и это терзало его. Она вспомнила, как его пальцы сжались на её запястье, оставляя синяки. Он видел в ней то, что считал своим, отмеченным его печатью, и не хотел ни с кем этим делиться. Даже с прошлым. Даже с тем, кого он поклялся убить. Почему он не оставил её? Шиноби Конохи, деревни, которую он предал. Та, кто должна была его остановить. Но он принёс её сюда, позволил лечить, ждал, пока она очнётся. Почему Акари не торопится уйти? Девушка знала причину. Внутри себя она признала это, только не хватало смелости сказать об этом вслух. Потому что она была его. Потому что судьба решила, что она будет его. А затем пришла другая мысль — та, что жила в ней уже несколько месяцев, с того самого момента, как она узнала правду о Десятихвостом и о том, какой может быть цена запечатывания Кагуи. Она не была глупой. Она понимала, что в грядущей битве выживут не все. И если потребуется, если не останется другого выхода, она сделает это. Она пожертвует собой, чтобы мир, в котором есть Саске, продолжил существовать. Но если это случится, если её тело и чакра станут частью новой печати, а сознание канет в бесконечную тьму, — она не хотела уходить с пустотой в душе. Не хотела жалеть о том, чего так и не сделала. Поэтому сегодня. Именно сегодня, пока они здесь, в этой маленькой комнате, отрезанные от всего мира, она позволит себе то, о чём читала в книгах, которые прятала под матрасом в детстве. Ту близость, о которой шептались девушки в Конохе за спиной у своих учителей. Ту самую, после которой тело помнит прикосновения долгие годы. Не из расчёта, не из жалости к себе, а потому, что если суждено умереть, она хотела унести с собой память о том, как он держал её в своих руках, как его дыхание смешивалось с её дыханием, как на мгновение они стали единым целым, а не двумя осколками, которые вечно пытались склеить разбитое. Стыд обжёг щёки даже под горячей водой, но она не отогнала эту мысль. Она приняла её. Потому что это было честно. Потому что врать себе в такой момент — последнее дело. Она не знала, сколько прошло времени. Вода начала остывать, и она с сожалением выбралась из купели, вытерлась мягким полотенцем и надела чистое кимоно, оставленное для неё. Ткань была приятной на ощупь, пахла травами, смешивающимися с ароматом её собственной разгорячённой кожи. Она вернулась в комнату, и там был только Саске. Он сидел на футоне, всё в той же позе, и смотрел на неё. В его руке была чашка с чаем, но он не пил. Он просто ждал. — Где остальные? — спросила она, усаживаясь напротив. — Выполняют моё поручение, — ответил он, не двигаясь. — Я сказал им, что нам нужно поговорить наедине. — О чём? — О том, почему ты оказалась там, — его голос стал тише, опаснее. — Почему бросила всё и пришла. Она молчала, подбирая слова. Её взгляд скользнул по его фигуре, задержавшись на открытом вороте его рубашки, спустился ниже на руки, и вдруг что-то блеснуло в свете лампы, приковав её внимание. На его ладони, на тонком кожаном шнурке, висел тот самый кулон, который она носила, — серебряная пластина в форме веера Учиха. Её сердце пропустило удар. Она машинально поднесла руку к своей ключице, где обычно ощущала прохладное прикосновение металла, и не нашла украшения. Пустота обожгла пальцы. — Где… — начала она, но он перебил её, отставив чашку в сторону. Он заметил её жест. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах зажёгся тот самый холодный огонь, который она боялась разжечь. — Ищешь это? — спросил он, и его голос был обманчиво спокоен. Он медленно, почти небрежно, продемонстрировал на руке кулон, который она носила три года. Её кулон. Символ Учиха. — Оно было у тебя. Я снял его, пока ты была без сознания. — Он посмотрел на серебряную пластину, затем перевёл взгляд на неё. — Откуда он у тебя, Акари? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как нависшая перед грозой туча. Акари почувствовала, как её горло сжалось от спазма. Она смотрела на эту вещицу, такую знакомую, такую родную, и в голове пронеслись обрывки воспоминаний: прохладные пальцы, вкладывающие коробочку в ее ладонь, тихий голос, говорящий: «Это тебе. От Шисуи». — Это… подарок, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Чей? — вопрос прозвучал как удар хлыста. Акари молчала, лихорадочно соображая. Сказать правду? Что кулон передал ей Итачи, получивший его от Шисуи? Саске взбесится. Поймёт, что она связана с его братом, что она предательница, что она… Но лгать ему, глядя в эти чёрные глаза, было невозможно. Сил сопротивляться тоже не было. — Это… — она запнулась, и в этот момент её взгляд упал на дверь, где бесшумно возникла фигура Джуго, но Саске, не оборачиваясь, резким жестом приказал ему уйти. Дверь закрылась, и они снова остались одни в давящей тишине. Саске подался вперёд, сокращая расстояние между ними. — Ты носишь символ моего клана, — произнёс он медленно, чеканя каждое слово. — Который был уничтожен. Который принадлежит только мне. И ты не хочешь сказать, откуда он у тебя. Он наклонился ещё ближе, и его пальцы, всё ещё держащие кулон, коснулись её шеи, скользнув по вороту кимоно. Акари вздрогнула от этого прикосновения, но не отстранилась. Она видела, как его взгляд задержался на том месте, где обычно висело украшение, и в его зрачках отразилось что-то первобытное, собственническое. — Ты носила это здесь, — сказал он, и его голос стал хриплым. Он большим пальцем провёл по ложбинке между её ключицами, едва касаясь, но это прикосновение обжигало. — Прямо у сердца. Чей подарок ты носила у сердца, Акари? — Саске… — начала она, но он перебил её, сжав её подбородок пальцами, заставляя смотреть прямо в его глаза. — Чей? — повторил он, и в этом вопросе уже не было просто любопытства. Была ревность. Острая, всепоглощающая, как яд, текущий по венам. — Кто этот человек, который дал тебе право носить имя моего клана на своей шее? — Это был не Итачи, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. Она увидела, как его лицо исказилось. На миг в его глазах промелькнуло что-то, похожее на боль, но тут же сменилось ледяной яростью. Его рука, сжимающая кулон, дрогнула. Он думал об Итачи. Он всегда думал о нём. И тот факт, что его брат мог иметь к ней отношение, был для него, казалось, самым страшным оскорблением. Но услышав, что это не Итачи, он не успокоился. Наоборот, его хватка стала жёстче. — Тогда кто? — прошипел он. — Говори. Акари понимала, что скрывать дальше бессмысленно. Его ревность была подобна пожару, и если не дать ему ответ, он сожжёт всё сам. — Это подарок Шисуи, — сказала она тихо, глядя прямо в его чёрные, расширенные зрачки. Слова повисли в воздухе. Саске замер, его пальцы на её подбородке ослабли. На его лице отразилась сложная гамма чувств: удивление, непонимание, и затем — новая, ещё более глубокая волна ярости, которую он попытался, но не смог скрыть. Его брови сошлись к переносице, губы сжались в тонкую линию. — Шисуи? — переспросил он, и в его голосе прозвучало такое презрение, что Акари передёрнуло. — Тот, кто… — он не договорил, но она поняла. Тот, кого он знал с детства. Тот, кто был для Итачи больше, чем друг. Тот, чья смерть стала одной из трещин, расколовших клан. — Какое право он имел? Какое право он имел дарить тебе, посторонней, символ нашего клана? — Саске, это был просто подарок, — попыталась успокоить его Акари, но он резко отшатнулся от неё, поднявшись на ноги. Он смотрел на кулон, зажатый в его пальцах, с ненавистью, как на живого врага. В его голове, она видела это, проносились картины прошлого: Шисуи, всегда такой спокойный, такой талантливый, всегда рядом с Итачи. Шисуи, которого все уважали. Шисуи, который осмелился сделать подарок ей. — Ты даже не Учиха, — произнёс он, и его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Ты не имела права. А он… — он задохнулся от злости, сжимая кулон так, что металл, казалось, готов был треснуть. — Он не имел права тебе его дарить. Он начал расхаживать по комнате, и в каждом его шаге чувствовалось напряжение тигра в клетке. Акари видела, как его пальцы сжимаются и разжимаются, как мышцы на челюсти перекатываются под кожей. Он пытался скрыть эту ревность, но она вырывалась наружу с каждым его словом, с каждым его движением. — Ты носила это всё время? — спросил он, резко останавливаясь перед ней. — Для меня это было важно, — ответила она, поднимаясь с футона. — Шисуи был… — Не смей! — рявкнул он, и в его глазах полыхнул шаринган — три томоэ завертелись в бешеном танце. — Не смей говорить о нём так, будто он был для тебя кем-то важным. — Он был моим учителем! Это никогда не было тайной от тебя, — сказала Акари, и этот факт, казалось, ударил его сильнее, чем любое оскорбление. Он замер, и она увидела, как в его глазах мелькнуло что-то, похожее на боль, смешанную с дикой, животной ревностью. Он ревновал её к мёртвому. К тому, кто был частью его собственного проклятого прошлого. К тому, кто был другом его брата. К тому, кто знал её лучше, чем он сам. — Ученицей, — повторил он, и в его голосе не было вопроса. Только холодная констатация факта, которая обжигала. — Значит, только поэтому? А ты его воспринимаешь как учителя? Он… — он не договорил, но его взгляд скользнул по её фигуре с такой откровенной собственнической жадностью, что у неё перехватило дыхание. Он подошёл к ней вплотную, и она почувствовала жар его тела. Он снова сжал кулон в руке, теперь уже так, что тонкая верёвочка больно впилась ему в пальцы. — Никто, — прошипел он, наклоняясь к её уху, — никто не имеет права дарить тебе то, что принадлежит мне. Понимаешь? Никто. Ни живой, ни мёртвый. — Он отстранился, и в его глазах, несмотря на вращающиеся томоэ шарингана, горела такая мучительная, такая яростная ревность, что Акари почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Этот кулон… — он поднял его перед её лицом, — избавься от него. — Саске… — начала она, но он перебил её, резко и грубо. — Ты прятала его от меня всё это время. Даже будучи в Конохе… Ни разу даже не рассказала. Всегда уходила от ответа. Может, дело в том, что Шисуи для тебя… — он не закончил фразу, но угроза повисла в воздухе, тяжёлая и недвусмысленная. Он резко развернулся, швырнул кулон на футон, словно тот обжёг ему руку, и направился к выходу. У самой двери он остановился, не оборачиваясь. — Ешь, — бросил он через плечо, и его голос снова стал ледяным, спокойным, как будто только что не было этой вспышки животной ревности. — Отдыхай. Завтра мы уходим. Дверь за ним скользнула в сторону и закрылась, оставив Акари одну в комнате. Она стояла, глядя на кулон, одиноко лежащий на белой ткани футона. Её сердце колотилось где-то в горле. Она видела впервые его ревность, такую жестокую, такую всепоглощающую. Он ревновал её к Шисуи. К мёртвому парню, который сделал ей подарок как своей ученице. Оставил подсказку. Но как сейчас об этом рассказать Саске? Не так она себе представляла этот разговор. Всё не так. Она медленно опустилась на футон, взяла кулон в руки. Металл был холодным. Она провела пальцем по гравировке веера Учиха, и перед глазами снова встало лицо Итачи, передающего ей этот подарок. Она сжала кулон в кулаке. В комнату бесшумно скользнул Тэн, сел на её плечо, и его тепло было единственным, что согревало её в этот момент. Она погладила его по чёрным перьям, глядя в закрытую дверь, за которой скрылся Саске. — Что же ты делаешь, Саске? — прошептала она. — Как теперь всё тебе объяснить? Ответом ей была тишина, нарушаемая только мерным капаньем воды где-то в глубине гостиницы. Кап-кап-кап. И этот звук казался ей теперь звуком чего-то необратимо сломанного. Она не знала, сколько прошло времени. Может быть, час. Может быть, всего лишь несколько мгновений, растянувшихся в бесконечность. Тэн давно улетел, почувствовав её напряжение, её желание остаться одной, и теперь кулон лежал на её раскрытой ладони, холодный и чужой, как всё, что связывало её с прошлым, которое она пыталась удержать. Дверь снова скользнула в сторону. Акари подняла голову, и её сердце пропустило удар. Саске стоял на пороге, и свет масляной лампы падал на его лицо, выхватывая из полумрака острые скулы, твёрдую линию подбородка, глаза, в которых всё ещё горел тот же опасный огонь. Он вернулся. И в том, как он стоял, как его пальцы сжимали косяк, как его плечи были напряжены, чувствовалось что-то, от чего воздух в комнате стал тяжёлым, плотным, почти осязаемым. — Ты не поела, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, не таким, каким она слышала его прежде. — Не хотелось, — ответила она, и её собственный голос прозвучал чужим, далёким. Он шагнул внутрь, и дверь за ним закрылась с тихим, но отчётливым щелчком, отрезая их от всего остального мира. Он не спрашивал разрешения войти. Он не спрашивал, хочет ли она его видеть. Он просто вошёл, потому что считал это своим правом. Он подошёл к ней, и она не двинулась с места, продолжая сидеть на футоне, глядя на него снизу вверх. Её пальцы всё ещё сжимали кулон, и она чувствовала, как острые края металла впиваются в кожу. Он заметил это. Его взгляд упал на её руку, и в его глазах снова мелькнула та же собственническая жадность, та же ревность, которую он пытался подавить, но не мог. — Выброси это, — сказал он, и в его голосе не было просьбы. — Нет, — ответила она, и это слово повисло между ними как вызов. Он наклонился, и его рука метнулась вперёд, выхватывая кулон из её пальцев с такой стремительностью, что она не успела даже сжать ладонь. Он бросил его на столик в углу, и металл звякнул о дерево, прокатившись до самого края, застыв на грани падения. — Я сказал, — он опустился перед ней на колени, и его лицо оказалось так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах, — выброси. — Это моё, — сказала она, и её голос дрожал, но не от страха. Взгляд — глаза в глаза. Её — с полной уверенностью, что не отступит. Его — уже принявший решение. Этот день и ночь станут для них точкой сближения. Оба знают. То, что нельзя сказать словами, выйдет наружу. Его рука легла на её шею, пальцы скользнули по вороту кимоно, и она почувствовала, как ткань чуть сползает с плеча, открывая кожу прохладному ночному воздуху. Но он не торопился. Он смотрел на неё, и в этом взгляде было что-то, от чего у неё перехватывало дыхание. — Ты всегда была такой, — сказал он тихо, и его голос вдруг потерял всю свою жёсткость, став почти неслышным. — В каком смысле? — спросила она, и её пальцы непроизвольно сжались на его запястье, не отталкивая, но удерживая. — Недосягаемой, — он усмехнулся уголком губ, но в усмешке не было насмешки. Только боль, которую он носил в себе так долго, что она стала частью его. Она хотела возразить, сказать что-то, но он прижал палец к её губам, и она замолчала. — А сейчас, — он убрал руку, и его глаза впились в неё с такой силой, что она почувствовала, как внутри неё что-то обрывается и собирается заново, — сейчас я смотрю на тебя и вижу, как ты бережно хранишь память о нём. Как бережно ты носишь это внутри себя. Она вздрогнула, и её пальцы на его запястье дрогнули. Она не спрашивала, о ком он. Между ними давно уже не было нужды в именах для таких вещей. — Ты носишь его с собой повсюду, — продолжал он, и его голос стал тише, но от этого только острее, словно лезвие, которое режет тем точнее, чем медленнее ведут. — В каждом своём решении. В том, как сидишь сейчас здесь, сжимая этот кусок металла, который для тебя дороже, чем… — он замолчал, и его челюсть напряглась. — Чем? — выдохнула она, и её сердце билось где-то в горле, мешая дышать. — Это выворачивает меня наизнанку, — сказал он, и в его голосе не было гнева. В нём была правда, та самая, которую он никогда не показывал никому. — Видеть, как ты цепляешься за прошлое, которое я не могу тебе вернуть. Которое не могу заменить. Которое… — он снова замолчал, и его пальцы впились в её плечо, не больно, но так, что она чувствовала каждое прикосновение как удар. — Саске, — начала она, и её голос дрогнул. Она сглотнула, собираясь с мыслями, которые разбегались, как тени от лампы. — Слишком много всего. Нам пришлось пройти через многое, что мы забыли, как говорить просто. Она замолчала, пытаясь найти слова. В её глазах мелькнула та самая растерянность, которую он видел в ней всего несколько раз за все годы, что они знали друг друга. Растерянность человека, который привык действовать, но не привык чувствовать вслух. — Я не знаю, что сейчас между нами, — сказала она, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Я не знаю, как это назвать. И я боюсь… ошибиться. — она замолчала, не в силах закончить, и её пальцы разжались на его запястье, упав на колени. Саске слушал. Он смотрел на неё — на то, как она хмурится, подбирая слова, как её ресницы дрожат, когда она опускает глаза, как её плечо, обнажённое сползшей тканью, поднимается и опускается в такт дыханию. Она была сильной. Она всегда была сильной. Тишина затянулась. Акари подняла взгляд, чтобы понять, что он думает, и наткнулась на его глаза. Он смотрел пронзительно. Так, будто видел её насквозь — через кожу, мышцы, кости, через годы разлуки и боли, через всё, что они оба сделали и чего не смогли сделать. В его взгляде не было вопроса. В нём был ответ, который он принял для себя уже давно, может быть, ещё тогда, когда они были детьми, а может быть, только что, в эту самую секунду. Он уже знал. Знал, кто она для него. Знал, чем всё это стало. Знал, что ответ, который она ищет, давно пророс в нём где-то между тем моментом, когда она встала между ним и тьмой, даже не думая о себе. Он не сказал этого вслух. Он вообще не был из тех, кто разбрасывается словами, которые можно использовать как оружие или как щит. Но сейчас его взгляд говорил за него всё. Он говорил: «Ты — моя. И это не требует доказательств. И никакое прошлое, никакие воспоминания, никто из тех, кого ты носишь в своём сердце, не изменят этого». Акари почувствовала это. Её сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что она испугалась, что он услышит. Она вдруг осознала, что вопрос «кто мы друг другу» повис в воздухе, но он перестал быть мучительным. Потому что он знал. И смотрел так, будто этот ответ был для него истиной, не требующей обсуждения. Истиной, которую не нужно произносить, потому что она живёт в нём, в каждой его клетке, в каждом его движении. Она медленно выдохнула, и напряжение в её плечах чуть спало. Она всё ещё не знала, что сказать. Но, кажется, слова были уже не нужны. Его рука легла на её шею, пальцы скользнули по вороту кимоно, и она почувствовала, как ткань сползает с другого плеча, открывая кожу прохладному ночному воздуху. — Ты носила его здесь, — сказал он, и его палец провёл по тому месту, где обычно висел кулон, оставляя за собой дорожку мурашек. — Прямо у сердца. — Он наклонился, и его губы коснулись её ключицы, сначала мягко, почти нежно, а затем его зубы впились в кожу, оставляя укус, который будет гореть ещё долго. — Теперь здесь хочу быть я. Его рука, всё ещё лежащая на её шее, скользнула ниже, пальцы прошлись по ключице, ощутив биение пульса под горячей кожей. Акари вздрогнула, но не отстранилась. Её глаза были открыты, она смотрела на него — на его лицо, освещённое лампой, на тени, которые ложились на острые скулы, на его губы, чуть приоткрытые, влажные. — Ты дрожишь, — сказал он, и это было не вопросом. Констатацией. Его большой палец провёл по ложбинке между её ключицами, едва касаясь, но это прикосновение обжигало, оставляя за собой дорожку мурашек, которые разбегались в стороны, к плечам, к груди, к животу. — Это от тебя, — ответила она, и её голос сел, стал низким, почти чужим. Он усмехнулся — той усмешкой, которая не сулила ничего хорошего, но от которой внутри разливался огонь. Его пальцы сжали ворот кимоно, и ткань, и без того сползшая с одного плеча, поддалась окончательно. Сначала левое плечо, потом правое. Ткань зашуршала, соскальзывая по её рукам, и Акари не пыталась её удержать. Она хотела этого. Она ждала этого. Всю ночь. Всю жизнь. Кимоно упало на футон, открывая его взгляду её тело — не идеальное, не то, что показывают на картинах, а настоящее. Живое. Со шрамами, которые она получила в боях. С ожогами, которые Карин залечила, но не до конца. С синяками, оставленными его собственными пальцами всего несколько часов назад. Он смотрел на неё долго, и в этом взгляде не было восхищения. Было изучение. Оценка. Присвоение. Он провёл ладонью от её шеи вниз, по грудине, между грудей, ощущая, как её сердце колотится под его пальцами. Акари выгнулась, непроизвольно, не контролируя себя, потому что каждое его прикосновение было как электрический разряд — короткий, болезненный, но такой желанный, что она хотела просить ещё. — Саске… — прошептала она, и её руки поднялись, пальцы вцепились в ворот его рубашки. — Что? — спросил он, не останавливаясь. Его ладонь легла на её грудь, и она почувствовала, как его пальцы сжимаются, как он ощупывает, изучает, запоминает. — Что ты хочешь сказать? Она не могла говорить. Его большой палец нашёл сосок, твёрдый от холода и напряжения, и провёл по нему, один раз, другой, третий — медленно, почти лениво, как будто у него была вся вечность. Акари закусила губу, чтобы не застонать, но звук всё равно вырвался — низкий, гортанный, непривычный для неё самой. Он наклонился, и его губы заменили пальцы. Горячий, влажный рот обхватил сосок, язык скользнул по нему, описывая круги, и Акари вцепилась в его волосы, притягивая ближе, не думая о том, что делает, не думая о том, что он подумает. Она хотела чувствовать. Она хотела, чтобы этот момент длился вечно. Он отстранился, но не полностью. Его губы скользнули выше, к её шее, к тому месту, где обычно висел кулон. Он поцеловал это место — сначала мягко, почти нежно, а затем его зубы впились в кожу, оставляя укус, который будет гореть ещё несколько дней. Акари вскрикнула — от боли, от неожиданности, от того, как это ощущение смешалось с чем-то другим, более глубоким, более тёмным, что тянуло её вниз, в водоворот, из которого не было возврата. Он отстранился, и она увидела его лицо — напряжённое, сосредоточенное, с горящими чёрными глазами, в которых отражался свет лампы, придавая им почти демоническое свечение. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, и она чувствовала, как его пальцы дрожат, когда он начал расстёгивать свою рубашку. Пуговицы не слушались, и он просто рванул ткань, и она разошлась в стороны, открывая его тело — мускулистое, покрытое шрамами, с чёткими линиями мышц, которые перекатывались под кожей при каждом движении. Акари смотрела на него, и в её глазах не было страха. Было желание — чистое, первобытное, не замутнённое сомнениями. Она хотела его. Он скинул рубашку на пол, и его руки потянулись к поясу штанов. Акари видела, как его пальцы справляются с застёжкой — быстро, привычно, но в этой быстроте чувствовалась дрожь, которую он не мог скрыть. Он хотел её так же сильно, как она хотела его. Может быть, даже сильнее. Штаны упали, и он остался в одном белье, которое туго облегали его бёдра. Акари перевела взгляд ниже, и её дыхание перехватило. Даже сквозь ткань было видно, как он возбуждён. Его член стоял твёрдым, прижимаясь к ткани, и очертания были отчётливыми, пугающими и манящими одновременно. Он заметил её взгляд и усмехнулся — криво, почти зло. — Боишься? — спросил он. — Нет, — ответила она, и это было правдой. Он опустился перед ней на колени, и его руки легли на её бёдра, пальцы впились в кожу, оставляя багровые следы. Он раздвинул её колени, и она не сопротивлялась. Она хотела, чтобы он видел её всю — без прикрас, без защиты, без той брони, которую она носила годами. Его взгляд скользнул вниз, к её животу, ниже, к влажным складкам между ног, которые уже блестели от желания. Он провёл пальцем по её бедру, затем по внутренней стороне, медленно и мучительно. Акари снова закусила губу, чтобы не застонать. — Ты уже мокрая, — сказал он, и в его голосе не было вопроса. Только констатация факта, которая прозвучала как приговор. — Ты хотела этого. — Да, — прошептала она. — Да, хотела. Его палец скользнул между её складок, и она вскрикнула — от неожиданности, от остроты ощущения. Он нашёл клитор, маленький, твёрдый бугорок, и провёл по нему, один раз, другой, третий, и каждый раз Акари выгибалась, как тетива лука, её пальцы впивались в футон, её дыхание сбивалось. — Смотри на меня, — приказал он, и она послушалась. Её глаза встретились с его глазами, и она увидела в них шаринган — три томоэ вращались медленно, завораживающе, и она почувствовала, как её сознание начинает плыть, как реальность становится вязкой, как время замедляется. Его палец скользнул внутрь неё — сначала один, потом два. Акари почувствовала давление, растяжение, почти болезненное, но смешанное с таким наслаждением, что она не могла понять, где боль, а где удовольствие. Его пальцы двигались внутри неё, сгибались, искали, находили то самое место, которое заставляло её тело содрогаться, а голос срываться на стоны. — Саске… — выдохнула она, и её голос был умоляющим. — Пожалуйста… — Что «пожалуйста»? — спросил он, не прекращая движений. Его большой палец массировал клитор, а два других работали внутри, и она чувствовала, как её оргазм нарастает, как волна поднимается всё выше, готовая накрыть её с головой. — Я хочу тебя, — сказала она, и в этом признании было всё — и стыд, и гордость, и то тёмное, запретное наслаждение, которое она так долго отрицала. Он убрал пальцы, и она застонала от пустоты, которая образовалась внутри неё. Но он не заставил её ждать. Он стянул с себя белье, и его член вырвался наружу — твёрдый, напряжённый, с блестящей каплей предсемени на головке. Акари смотрела на него, и её сердце билось где-то в горле. Он навис над ней, его тело накрыло её, и она почувствовала жар его кожи, запах его пота, смешанный с запахом серы и трав. Его член упёрся в её живот, оставляя влажный след, и она выгнулась, прижимаясь к нему, чувствуя, как его твёрдость давит на неё. Он приподнялся на руках, и его глаза снова встретились с её глазами. — Смотри на меня, — повторил он. — Всё время. Поняла? Она кивнула. Он направил член ко входу в неё, и она почувствовала, как головка касается её влажных складок, скользит по ним, ищет, находит. Он надавил, и она почувствовала, как он начинает входить — медленно, мучительно медленно, сантиметр за сантиметром. Боль была острой, режущей, как лезвие, которое рассекает живую плоть. Акари закусила губу, и на губах выступила кровь. Её пальцы впились в его плечи, ногти вонзились в кожу, оставляя алые полумесяцы. Она чувствовала, как её тело растягивается, принимая его, как внутренние мышцы сжимаются вокруг его члена, как он заполняет её целиком, не оставляя места ни для чего другого. — Терпи, Акари. — простонал он, и его голос был хриплым, напряжённым. — Терпи. Он вошёл до конца, и она почувствовала, как его бёдра прижались к её бёдрам. Он замер, давая ей время привыкнуть, и она чувствовала, как его член пульсирует внутри неё, как его дыхание сбивается, как мышцы его пресса напряжены до предела. Саске опустился ближе к лице девушки, убирая с ее лица прядь волос. Его губы встретились с ее. Этот поцелуй не был романтичным, не был таким как в той гребанной книжке. Он был наполнен эмоциями: страстью, болью с перемешкой похоти. Слишком развязано. Слишком возбуждающе. Акари почувствовала, как новая волна желания прошла по ее телу, ноги сами по себе разошлись шире, позволяя Учиха поникнуть еще глубже. Танака застонала уже не от боли. — Саске… давай… Он начал двигаться. Сначала медленно, плавно, почти нежно, и каждое его движение отдавалось в её теле вспышкой боли, смешанной с таким наслаждением, что она не могла понять, где заканчивается одно и начинается другое. Его член скользил внутри неё, растягивая, наполняя, и она чувствовала, как её тело привыкает к нему, как боль отступает, уступая место чему-то другому — тёплому, глубокому, всепоглощающему. Он ускорился. Его толчки стали жёстче, глубже, и каждое проникновение заставляло её тело содрогаться, её грудь подпрыгивать, её голос срываться на стоны, которые она не могла сдержать. Он входил в неё резко, почти грубо, и она чувствовала, как его член упирается в самое глубокое место, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него, не желая отпускать. Его руки сжали её бёдра, пальцы впились в кожу, и она знала, что там останутся синяки. Он приподнял её таз, меняя угол, и новый толчок заставил её вскрикнуть — громко, отчаянно, потому что он нашёл то самое место, которое заставило её мир взорваться тысячей осколков. — Здесь? — спросил он, и его голос был низким, рокочущим. — Да… — прошептала она. — Да, здесь… Он сосредоточился на этой точке, и каждый его толчок был как удар молнии — короткий, ослепительный, оставляющий после себя только пепел и желание. Акари чувствовала, как её оргазм нарастает, как напряжение внизу живота становится невыносимым, как её мышцы начинают сокращаться непроизвольно, сжимая его член внутри себя. — Не смей, — прошептал он, чувствуя это. — Не смей без меня. Он замедлился, и она застонала от разочарования. Но он не дал ей времени на протесты. Его рука скользнула между их телами, и его пальцы нашли её клитор, начали массировать его в такт толчкам — быстро, ритмично, безжалостно. Акари закричала. Её тело выгнулось дугой, её пальцы вцепились в его спину, оставляя глубокие царапины, её ноги обвились вокруг его талии, притягивая ближе, глубже, сильнее. Оргазм накрыл её как цунами — сначала волна, потом стена воды, которая обрушилась на неё, унося сознание, стирая границы между телом и душой, между реальностью и сном. Она чувствовала, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг его члена в серии быстрых, ритмичных сокращений, как её тело содрогается в конвульсиях, как её крик затихает, превращаясь в хриплый, прерывистый стон. И в этот момент он кончил. Она почувствовала, как его член пульсирует внутри неё, как горячая, густая жидкость заполняет её, выплёскивается, стекает по внутренней стороне бёдер. Его тело напряглось, мышцы свело судорогой, и он замер, прижавшись к ней, его лицо было спрятано в её волосах, его дыхание — горячим, прерывистым. — Акари, — сказал он, и его голос был спокойным, почти безмятежным, как будто ничего не случилось. Как будто не было той ревности, той ярости, той тьмы, которая вырвалась наружу всего пару часов назад. — Что? — спросила она, и её голос был хриплым, непривычным. — Ты останешься, — сказал он, и это было не вопросом. Это было утверждением. Она не ответила. Она смотрела в потолок, на тёмные балки, на тени, которые плясали на них, и думала о том, что он не знает. О том, что она не может остаться. О том, что у неё есть другая правда, другая миссия, другой долг, который она должна выполнить. Его рука сжалась на её талии сильнее, и она почувствовала, как его пальцы впиваются в кожу, оставляя новые следы. — Ты слышишь меня? — спросил он, и в его голосе снова появилась та сталь, которую она так хорошо знала. — Да, — сказала она. — Я слышу. Потом он перекатился на бок, увлекая её за собой, и его рука обвилась вокруг её талии, прижимая к себе. Она чувствовала его тепло, его запах, его присутствие, которое было таким же ощутимым, как стены этой комнаты, как пол под её ногами, как воздух, которым она дышала. Она чувствовала, как его семя вперемешку с ее кровью вытекает из неё, тёплое, липкое, оставляя влажные следы на её бёдрах. Она чувствовала боль — ноющую, глубокую, которая напоминала ей о том, что только что произошло. Она чувствовала удовлетворение — такое полное, такое абсолютное, что у неё не было слов, чтобы его описать. Она повернула голову и посмотрела на него. Его глаза были закрыты, дыхание ровное, и она поняла, что он засыпает. Его пальцы на её талии всё ещё сжимались, даже во сне, даже в беспамятстве, он не отпускал её, не позволял себе потерять то, что считал своим. Они лежали так долго. Может быть, минуту. Может быть, час. Время потеряло смысл, растворилось в темноте, которая окружила их, в тишине, которая наступила после бури. — Саске, — прошептала она, но он не ответил. Она прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с её сердцем. И внутри неё рос холод. Холод, который был сильнее, чем жар его тела. Холод, который говорил ей, что она должна уйти. Что она не может остаться. Что она никогда не сможет остаться, сколько бы он ни сжимал её в своих объятиях, сколько бы ни оставлял следов на её теле, сколько бы ни шептал её имя во сне. Она ждала, пока его дыхание станет глубоким и ровным, пока его пальцы расслабятся настолько, чтобы она могла освободиться. Это заняло много времени. Он держал её крепко, даже во сне, даже в той бездне, куда уходило его сознание, он не хотел её отпускать. Но в конце концов его рука ослабла. Медленно, осторожно она выскользнула из его объятий, и её тело сразу же стало холодным, словно она лишилась единственного источника тепла. Она протянула руку и коснулась его щеки. Её пальцы скользнули по его скуле, по линии челюсти, по губам, которые ещё хранили тепло их последнего поцелуя. — Прости, — прошептала она, и её голос был таким тихим, что даже она едва слышала его. — Я не могу. Не сейчас. Скорее всего, никогда. Она поднялась, и её тело отозвалось болью в каждом месте, которого он касался. Синяки на бёдрах, укусы на шее, царапины на спине — всё это было его. Всё это напоминало о нём. Она нашла свою одежду — ту, что была на ней, помятую, пропахшую дымом и кровью, и начала одеваться. Каждое движение было медленным, осторожным. Она не хотела его разбудить. Она не могла его разбудить. Она натянула штаны, застегнула куртку. Надела сандалии. Проверила, что меч на месте. Её взгляд упал на столик в углу, где всё ещё лежал кулон. Она подошла, взяла его в руки. Металл был холодным, и она сжала его в кулаке, чувствуя, как острые края впиваются в кожу. Она посмотрела на Саске, потом на кулон. Она надела его обратно, на то место, где и носила. Кулон был на ее шее, как напоминание и дань памяти. Но Саске был прав, теперь в ее сердце — он. Она повернулась и посмотрела на Саске в последний раз. Он спал. Его лицо было спокойным, почти безмятежным. И она поняла, что запомнит его таким. Не тем убийцей, который шёл по пути мести. А просто мальчиком, который спал. Который был уязвимым. Который был её. — Может еще встретимся, — сказала она, и в этом обещании была ложь, которую она хотела сделать правдой. — Когда всё закончится. Надеюсь, ты сможешь принять правду. Она вышла из комнаты, и её шаги были такими лёгкими, что даже половицы не скрипнули, даже бумажные стены не дрогнули. Она прошла по коридору, мимо комнат, где спали Суйгетцу, Карин, Джуго, и никто не проснулся. Никто не знал, что она уходит. Она вышла на улицу, и ночной воздух обжёг её лицо. Небо было чёрным, бесконечным, усыпанным звёздами, которые смотрели на неё с холодным равнодушием. Где-то вдалеке кричала ночная птица, и её крик был похож на прощание. Она пошла вперёд, в темноту, и её шаги были твёрдыми. Она не знала, куда идти. Не знала, что делать. Но она знала одно: она не может остаться. Не сейчас. Не тогда, когда его ненависть к Итачи была такой сильной, что могла уничтожить всё на своём пути. Не тогда, когда она знала правду, которую он не готов услышать. Тэн вынырнул из темноты, бесшумно, как тень, и сел на её плечо. Его тепло было единственным теплом в этой холодной ночи. — Найди Итачи, — сказала она. — Передай послание, я должна его увидеть. Ворон каркнул и исчез в темноте, растворившись в ночном небе. Акари осталась одна. Она шла по пустынной дороге, и её мысли были далеко. Она думала о Саске, о его руках на её теле, о его голосе, который говорил: «Ты моя». Она думала о его ревности, такой жестокой, такой всепоглощающей. Она думала о том, что, возможно, никогда не сможет дать ему то, что он хочет. Что, возможно, он никогда не сможет простить ей того, что она знает. Что, возможно, они оба обречены на одиночество, на которое сами себя обрекли. — Прости, — сказала она снова, и ветер унёс её слова в ночь. Она шла, пока небо не начало светлеть на востоке, пока звёзды не начали гаснуть одна за другой, пока первые лучи солнца не коснулись верхушек деревьев. И только тогда она позволила себе остановиться. Она села на камень у дороги, глядя на восходящее солнце, которое поднималось над горизонтом, окрашивая небо в розовые и золотистые тона. Тэн вернулся через час. Он сел на её плечо и тихо каркнул. — Нашёл? — спросила она. Ворон каркнул снова. — Тогда идём, — сказала она, поднимаясь. Она сделала несколько шагов и остановилась. Её рука поднялась к шее, туда, где раньше висел кулон, и она коснулась пустоты. Она закрыла глаза, и перед ней снова встало лицо Саске — его глаза, его губы, его голос, который шептал её имя. Она развернулась и пошла на восток, туда, где поднималось солнце, туда, где её ждала правда, которую она должна была узнать. И она знала, что когда она вернётся, всё будет по-другому. Или ничего не будет. Тэн летел над ней, указывая путь, и его чёрные крылья рассекали утренний воздух, поднимая маленькие вихри. Акари шла вперёд, и её шаги были твёрдыми, но сердце её осталось там, в маленькой комнате на источниках, рядом с мальчиком, который спал и не знал, что она ушла.