Глава 49. Возможно в другой раз

Они остановились у порога её дома, и тишина ночи обволакивала их, как мягкое, тёплое одеяло — то единственное тепло, которое оставалось у них после долгого дня, наполненного смехом, светом фонарей и ложной надеждой. Саске остановился первым. Его рука скользнула по плечу Акари — медленно, почти невесомо, пальцы задержались на мгновение, поглаживая кожу, впитывая её тепло, которое лунный свет делал ещё более ощутимым, почти осязаемым. Он чувствовал, как её кожа покрывается мурашками от его прикосновения, и это знание наполняло его странным, тихим торжеством. Но затем он медленно убрал руку, словно нехотя отпуская её, словно каждое движение давалось ему с трудом. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его тёмных глазах отражался серебряный свет ночного светила, делая их почти прозрачными, как застывшая вода в глубоком колодце. — Акари, ты слишком задумчивая. — Голос его был тихим, почти шёпотом, нарушающим тишину улицы с осторожностью человека, который боится разбить хрусталь. — Я вижу это по твоим глазам. — Его пальцы коснулись её подбородка, приподнимая его так, чтобы она смотрела прямо на него, чтобы он мог видеть отражение луны в её зрачках. — Не могу понять, что с тобой… Но завтра будет новый день, Акари. Она подняла на него взгляд, чувствуя, как внутри неё что-то сжимается в тугой, болезненный узел — узел, который она не могла развязать, сколько бы ни пыталась. Он говорил о будущем, о переменах, о том, что они будут вместе, — так уверенно, так просто, будто это было само собой разумеющимся, будто мир был создан для того, чтобы они были счастливы. Но она знала. Она знала, что в её реальности у них нет будущего. Что завтрашний день не наступит для них — по крайней мере, не в том смысле, в каком он его представлял. Однако она не могла сказать ему этого. Не могла разрушить этот момент своей правдой, своей болью, своим знанием. Она просто стояла и смотрела на него, пытаясь запомнить каждую черту его лица — острые скулы, тёмные брови, линию губ, которая сейчас была чуть приоткрыта, — каждое движение, каждый вздох, каждый блик луны в его глазах. — Спасибо тебе за этот день. Голос её был тихим, почти хриплым от сдерживаемых эмоций, которые рвались наружу, готовые разорвать её изнутри. Саске нахмурился. Между его бровей пролегла глубокая складка беспокойства, которая появлялась всякий раз, когда он чувствовал, что что-то ускользает от его понимания. — Почему ты говоришь так, будто это был последний раз? В его голосе послышалась тревога, которую он не мог скрыть, даже если бы захотел. Он шагнул ближе, сокращая расстояние до одного вдоха, до одного удара сердца. Его рука снова нашла её плечо, пальцы сжались чуть крепче — не больно, но настойчиво, будто он пытался удержать её физически, если не мог удержать словами. — Это не последний раз, когда мы видимся, Акари. Я буду рядом. Всегда. Она почувствовала, как его слова отдаются в её груди тупой, ноющей болью, которая разливалась по телу, как густой яд, проникающий в каждую клетку. Он не знал, что этот день — всего лишь сладкая иллюзия, которая скоро лопнет, как мыльный пузырь, оставляя после себя только мокрые пятна на асфальте и горькое послевкусие. Она опустила взгляд, боясь, что он увидит в её глазах правду, которая прожжёт его насквозь, как кислота. — Я знаю. — Голос дрогнул, срываясь на шёпот, на тот тихий, надломленный звук, который она так старалась скрыть. — Я просто… я хочу, чтобы ты знал, что этот день был важен для меня. Даже если ты никогда не поймёшь до конца, почему. Он не стал спрашивать. В этом не было нужды — он чувствовал, что за её словами скрывается нечто большее, нечто, что она не готова была открыть, но он не стал давить. Вместо этого он шагнул к ней, сокращая последние сантиметры, и наклонился. Его губы коснулись её губ аккуратно, почти невесомо, как первый снег, падающий на землю, — холодный, чистый и одновременно обжигающий своей нежностью. В этом поцелуе не было страсти или торопливости — только обещание, тихое и тёплое, которое согревало её изнутри, даже когда мир вокруг рушился. Она закрыла глаза и позволила себе раствориться в нём, чувствуя, как его рука ложится на её щёку, как его пальцы касаются её виска, как его дыхание смешивается с её дыханием, становясь единым ритмом. Он отстранился всего на дюйм. Голос его был низким, бархатным, от которого по коже пробегали мурашки, как от лёгкого прикосновения ветра. — Я хотел бы остаться этой ночью с тобой. Но Какаши точно не пропустит меня. Он следит за тобой, словно сторожевой пес. Она улыбнулась, и эта улыбка была такой же грустной, как и мысли, которые кружились в её голове, как мотыльки вокруг пламени, готовые сгореть, но не в силах остановиться. — Он всегда был таким: заботливым и осторожным. Слишком много пережил, чтобы позволить себе не беспокоиться о близких. Его понять можно… — Я заметил. — В его голосе послышалась лёгкая усмешка, которая тронула уголки его губ. — Но скоро ему придётся привыкнуть к тому, что ты со мной. — Он сделал паузу, и его пальцы скользнули по её щеке к подбородку, приподнимая его, заставляя её смотреть в его глаза. — Ты станешь Учиха, Акари. И тогда он ничего не сможет сказать против. Она не ответила. Не могла. Её сердце сжалось так сильно, что перехватило дыхание, и воздух застрял в горле, как комок льда. Потому что она знала — знала с той жестокой, кристальной ясностью, которая приходит только перед самым страшным выбором, — что этого никогда не произойдёт в её мире. Она никогда не станет Учиха, не наденет символ его клана на свою одежду, не будет стоять рядом с ним у храма, не произнесёт клятв, которые могли бы связать их навечно. — Как прошёл фестиваль? Надеюсь, вы не устроили беспорядков в моё отсутствие, — резко донёсся голос Какаши. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди, прислонившись к деревянному косяку с ленивой грацией человека. На нём была домашняя одежда, волосы были слегка растрёпаны — он явно уже готовился ко сну, но услышал их голоса, и привычка проследить за своей подопечной и ее настойчивого ухажера, оказалась сильнее усталости. Голос его был саркастичным, но в нём чувствовалась тёплая насмешка, которая всегда смягчала его слова. Саске обернулся, и его лицо мгновенно приняло привычное выражение холодного превосходства, которое он надевал, как маску, когда чувствовал себя уязвимым. Но в глазах его всё ещё теплился отблеск нежности, который он не мог скрыть полностью. — Всё было спокойно. — В его голосе послышалась сталь, хотя уголки его губ чуть дрогнули, выдавая его. — Тебе не стоит беспокоиться, но стоит начать привыкать к тому, что Акари скоро не будет возвращаться в этот дом, Какаши. Какаши не изменился в лице, хотя его бровь слегка приподнялась вверх, а единственный видимый глаз стал чуть более внимательным, чуть более острым, как у хищника, который оценивает опасность. — Пока она моя подопечная. — Голос его был ровным, как зеркальная гладь воды, без единой рябинки, без тени эмоций. — И я не разрешаю тебе торопить события. У неё есть свой дом, свои решения и свои мечты. Она сама выберет. А теперь иди домой, Саске. Уже поздно. Саске усмехнулся, но в его взгляде мелькнуло уважение к этому человеку, который всегда стоял на страже, даже когда это казалось излишним. Он повернулся к Акари и ещё раз коснулся её руки, сжимая пальцы в коротком, но крепком пожатии — пожатии, в котором было больше смысла, чем в любых словах. — Увидимся завтра. Он развернулся и пошёл прочь, его тёмная фигура быстро растворилась в ночной темноте, сливаясь с тенями домов и деревьев, становясь частью этого серебряного мира, который был таким красивым и таким хрупким. Акари стояла на пороге и смотрела ему вслед, пока последние очертания его спины не исчезли за поворотом, и только тогда перевела дыхание — глубоко, с болью, словно она дышала впервые за этот долгий вечер. Какаши ждал её, прислонившись к дверному косяку, и когда она наконец вошла в дом, он закрыл за ней дверь, щёлкнув замком, отсекая ночной мир и всё, что было в нём. Они прошли в гостиную, где на столе горела тусклая масляная лампа, отбрасывая тёплые золотистые круги на деревянный пол и старые циновки, пахнущие сухими травами и временем. Он сел на стул, скрестив ноги, и посмотрел на неё через стол. Взгляд его был внимательным, изучающим, как взгляд врача, который ставит диагноз. — Как прошёл вечер на самом деле? Голос его стал мягче, хотя в нём всё ещё чувствовалась усталость человека, который видел слишком много, чтобы верить в простые ответы. Акари опустилась на диван, чувствуя, как усталость накрывает её тяжёлой, липкой волной, отнимая последние силы. — Была небольшая стычка с Шисуи. Он выпил слишком много и, кажется, наговорил… лишнего. Саске отреагировал. Слишком резко. Какаши тяжело вздохнул. Его плечи опустились, и он откинулся на спинку стула, прикрыв глаза на мгновение, собираясь с мыслями. — Шисуи, как бы он ни был хорош как шиноби, иногда слишком доверяет сакэ. — Голос его звучал с усталостью старшего, который уже не раз видел подобные сцены. — Но я должен сказать тебе одну вещь, Акари. Я доверяю ему больше, чем Саске. Шисуи зарекомендовал себя, как отличный шиноби и приличный человек. Он был рядом, когда ты нуждалась в нём. Он всегда был честен с тобой. А вот Саске… Он замолчал. Его лицо стало серьёзным, глаза потемнели, потеряв свою привычную ленивую искорку. — Он слишком избалован, даже несмотря на то, что отец стал проявлять к нему внимание в последнее время. Я вижу, как он меняется, как он пытается быть лучше. Но его душа… она… словно черна. И я до конца не понимаю его… Акари смотрела на свои руки, сцепленные на коленях, на побелевшие костяшки, которые выдавали её напряжение. — Он плохой человек? Голос её был тихим, почти дрожащим, как лист на ветру. — Нет. — Какаши наклонился вперёд, опираясь локтями о колени, сокращая расстояние между ними. Его голос стал мягче, почти отеческим, с той тёплой нотой, которую он позволял себе только в самые редкие моменты. — Он не плохой. Но он должен повзрослеть, прежде чем сможет стать тем, кого ты заслуживаешь. Прежде чем он сможет дать тебе то, что ты хочешь. Иначе ты будешь нести его внутренних демонов на своих плечах, а он даже не заметит, как ты сгибаешься под их тяжестью. Акари просто молча кивнула, чувствуя, как слова Какаши оседают в ней тяжёлым, свинцовым грузом, который давил на грудь, мешая дышать. «Какаши всегда смотрел в суть проблемы. И сейчас он понимает о чем говорит, даже не подозревая насколько близок к истине мой реальности» — Акари, ты в порядке? — И да, и нет… Я устала, Какаши. Иногда мне хочется, упасть и не вставать. Но ч хочу кричать. — У вас какой то разлад с Саске? Он что-то сделал? — Нет. Саске… Он такой, каким бы я и хотела его видеть. — Тогда в чем дело? Акари помедлила, слова вертелись на языке, но сказать сейчас Хатаке о том, что этот «идеальный» Саске, в принципе никогда ей не встретиться, не могла. — Я просто перенервничала после ситуации с Шисуи. Все хорошо. Не переживай за меня… Она поднялась и направилась в свою комнату, каждый шаг давался с трудом, ноги казались ватными, а внутри нарастала глухая, пульсирующая тяжесть — та тяжесть, которую невозможно сбросить, от которой нельзя убежать. Она закрыла за собой дверь и опустилась на пол, прислонившись спиной к холодной стене, которая обожгла кожу даже через ткань одежды. В комнате было душно, и ей казалось, с что воздух становится всё гуще, всё плотнее,жимая лёгкие, как тиски. Она схватилась за горло, чувствуя, как паника накатывает на неё мутными, липкими волнами, застилая глаза, мешая видеть, мешая думать. «Что я делаю? — дыхание её становилось прерывистым, рваным, словно она пыталась дышать сквозь вату, сквозь толщу воды, которая заливала её лёгкие. Я не хочу умирать. Я хочу жить. Я хочу быть с ним. Я хочу быть счастливой в мире, где всё так просто, так правильно. Но если я выберу этот мир, я потеряю настоящий. Если я останусь здесь — я предам всех, кто верит в меня. Если я уйду — я потеряю его. Навсегда» Она не могла дышать. Комната казалась слишком маленькой, слишком тесной, стены сдвигались, сжимали её, давили на плечи, на грудь, на горло. Она вскочила на ноги, сорвала с себя лёгкое хаори, чувствуя, как ткань цепляется за плечи, и натянула тёмную одежду, которая не привлекала внимания — чёрные облегающие штаны и плотный топ, которые стали её второй кожей за эти долгие годы. Она подошла к окну и рывком открыла его, впуская свежий ночной воздух, который ударил в лицо прохладой, возвращая её к реальности, возвращая её к жизни. Она стояла у окна, вдыхая холодный ночной воздух, смотрела на звёзды, которые мерцали где-то далеко, и думала о том, что завтра она проснётся в другом мире. В мире, где его нет. Танака вылезла на улицу, перемахнув через подоконник, и побежала. Ноги несли её вперёд по пустынным улочкам, ветер бил в лицо, трепал волосы, разгонял мысли. Она бежала, не зная куда, чувствуя, как сердце колотится в груди, как лёгкие горят от недостатка воздуха. Она хотела кричать, выплеснуть из себя всю эту боль, весь этот страх, но не могла издать ни звука — слова застревали где-то в горле, превращаясь в беззвучный вой. Она просто бежала, петляя по переулкам, надеясь, что когда-нибудь этот кошмар закончится. Ноги привели её на один из старых тренировочных полигонов, расположенных на самой окраине Конохи, там, где город встречался с лесом. Она узнала это место сразу — по вытоптанной траве, которая за многие годы так и не смогла восстановиться, по изношенным деревянным мишеням, покрытым сетью трещин и следов от бесчисленных попаданий, по старому раскидистому дубу, чьи корни выступали из земли у самого края поляны, словно пальцы, вцепившиеся в почву. Когда-то здесь её тренировал Шисуи, его голос звучал спокойно и уверенно, направляя её движения, а позже к ним иногда присоединялся Итачи, который сидел на ветке дерева и наблюдал за ними с той мягкой, понимающей улыбкой, которую она так хорошо помнила. Тогда всё было просто. Мир казался понятным, как раскрытая книга на знакомой странице, и будущее не было окутано тем густым, непроглядным туманом, в котором она сейчас не видела ни шагу. Она могла ошибаться, падать, вставать — и рядом всегда был кто-то, кто направлял её руку, поправлял, объяснял, как правильно дышать, как держать равновесие, как не бояться падений. Акари остановилась в центре поляны, и её ноги утонули в мягкой, примятой траве. Лунный свет заливал всё пространство холодным, почти призрачным серебром, делая очертания деревьев и мишеней размытыми, словно в старом, выцветшем воспоминании. Ветер играл с её волосами, касался открытых плеч, прохладный и свежий, но она почти не замечала его. Она чувствовала только, как прохлада ночи касается её кожи, обжигая лёгким холодом, и как бешено бьётся сердце, отдаваясь где-то в горле. Она глубоко вздохнула, пытаясь успокоить этот хаос внутри, но мысли не уходили — они клубились в голове, как тяжёлые тучи перед грозой, сталкиваясь и перекрывая одна другую. Её рука сама потянулась к набедренной сумке, пальцы нащупали знакомую рукоять, и она достала кунай. Металл блеснул в лунном свете холодной, острой искрой, и она резко, почти с яростью метнула его в мишень, стоящую на другом конце поляны. Клинок вонзился в самый центр с глухим, удовлетворяющим стуком, и мишень качнулась от силы удара. Она не остановилась — она достала сюрикены, по три в каждой руке, и бросила их один за другим, каждый следующий точнее предыдущего, вонзаясь в дерево с коротким, резким звуком, как будто она пыталась отбросить вместе с ними свои мысли, вышвырнуть их из головы, оставить там, в темноте, пригвоздить к мишеням. Она снова и снова бросала оружие, её дыхание становилось всё тяжелее, пальцы онемели от напряжения, но она не останавливалась. Каждый бросок был как удар, как попытка заглушить тот тихий, настойчивый голос, который шептал ей, что она не знает, как поступить. Что она не знает, какой путь выбрать. — Ты всегда была хороша в этом. Голос раздался из темноты — приятный, спокойный, как тёплый ветер, касающийся лица на закате. Акари резко обернулась, застыв на месте. Сердце пропустило удар, прежде чем снова забиться с удвоенной силой. Из тени вышел Итачи. На нём была обычная одежда клана Учиха — тёмно-синяя кофта с высоким воротником, закрывающая шею, и светлые штаны, заправленные в сандалии. Он остановился на краю поляны, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с тем особым выражением, которое она всегда ценила в нём — мудрым, принимающим, без осуждения. — Итачи-сан... Её голос сорвался, плечи слегка опустились, будто она сбросила с себя часть тяжести. — Я не ожидала тебя здесь увидеть. — Я тоже не ожидал увидеть тебя в этот час. Он медленно двинулся вперёд, сандалии почти бесшумно ступали по траве. В голосе его слышалась лёгкая обеспокоенность, хотя лицо оставалось спокойным. — Что ты делаешь здесь так поздно, Акари? Разве Саске не проводил тебя до дома? — Проводил. Она опустила взгляд на землю, разглядывая примятую траву у своих ног. Пальцы всё ещё сжимали последний сюрикен, и она с усилием разжала их, позволяя металлу упасть на землю с мягким стуком. — Я просто… мне нужно было подышать. Итачи наклонил голову. Его взгляд стал более внимательным, почти проницательным, когда он изучал её лицо, напряжённые плечи, сжатые кулаки. — Вы поссорились из-за сегодняшней ситуации с Шисуи? Я знаю, что Шисуи может быть… настойчивым, особенно когда позволяет себе лишнего. Акари резко подняла голову, посмотрела на Итачи. Она хотела спросить его, задать тот самый вопрос, который жёг её изнутри, но слова застревали в горле, превращаясь в колючий комок. Она заставила себя произнести их, чувствуя, как внутри неё всё сжимается, как перед прыжком в холодную воду. — Итачи-сан... — голос дрогнул, пальцы вцепились в ткань бриджей у бёдер. — Ты знаешь, что Шисуи… что он чувствует ко мне? Итачи задержал взгляд на ней. На его губах появилась лёгкая, почти печальная улыбка, которую она видела лишь несколько раз за всё время их знакомства. Он помедлил, словно собирался с мыслями, и голос его стал чуть тише. — Шисуи — мой близкий друг. Я знаю его лучше, чем кого-либо. И я вижу, что он чувствует к тебе. Он не говорит об этом прямо, но я вижу. Когда он обращается к тебе, как он находит причины быть рядом, даже когда они не нужны. Акари почувствовала, как дыхание перехватывает. Она на мгновение закрыла глаза. — И что ты думаешь об этом? Голос её был почти шёпотом, срывающимся на дыхании. Итачи сделал ещё один шаг вперёд, сокращая расстояние между ними, и его руки опустились вдоль тела. — Акари, любовь — это не выбор логики. Она не подчиняется правилам и не слушается приказов. Она не спрашивает разрешения и не ждёт удобного момента. Любовь приходит, когда её не ждут, и остаётся, когда её пытаются прогнать. Шисуи — хороший человек. Он честен и предан, он любит тебя так, как умеет. Но это не значит, что ты должна отвечать ему тем же. Это не значит, что ты обязана чувствовать то же самое. — Я люблю его. Голос её дрогнул, глаза защипало от слёз. Она сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Но не так, как ему бы хотелось. Я привязана к нему, дорожу им больше, чем могу выразить словами. Он был моей опорой в те моменты, когда я чувствовала, что падаю. И мне его не хватает, Итачи. Но я не могу дать ему то, что он просит. Это было бы нечестно по отношению к нему. Итачи кивнул. Его лицо стало чуть теплее, взгляд — мягче, почти отеческим. — Тогда ты уже сделала свой выбор. Ты не должна оправдываться перед ним или перед кем-либо ещё. Твоё сердце уже знает, кого оно выбирает. Ты боишься боли, которую можешь причинить другим. — Но тогда, как выбрать между долгом и любовью? Она в отчаянии посмотрела на него, голос сорвался. — Как понять, что правильно, Итачи-сан? Как не ошибиться, когда цена ошибки — всё? Итачи замолчал. Его взгляд стал задумчивым, почти отстранённым. Он поднял голову к небу, где луна висела над ними огромным серебряным глазом, заливая поляну призрачным светом. — Долг и любовь часто идут рука об руку. Но иногда они требуют разных жертв. Долг — это то, что мы должны сделать, потому что так надо, потому что так правильно. Любовь — это то, что мы хотим сделать, потому что наше сердце не знает другого пути. Истинное искусство, Акари, — найти баланс, не предавая ни того, ни другого. Но если ты выбираешь любовь, ты выбираешь себя. Ты выбираешь своё счастье, свой путь, свою правду. А если ты выбираешь долг, ты выбираешь мир, выбираешь других, выбираешь то, что больше тебя. Ни один выбор не будет лёгким. Ни один не будет безболезненным. Но он будет правильным, если он исходит из твоего сердца. Если ты чувствуешь, что это твой путь. — Но я боюсь. Голос её был почти неслышным, сорвавшимся на беззвучный шёпот. — Я боюсь ошибиться. Итачи подошёл к ней. Его рука легко коснулась её плеча — тёплое, успокаивающее прикосновение, которое вернуло её в реальность. Пальцы чуть сжались, и она почувствовала, как дыхание начинает выравниваться. — Страх — это часть пути. Он не исчезает, он просто становится тише. Но если ты не сделаешь этот шаг, ты никогда не узнаешь, куда он приведёт. Теперь осталось только довериться себе. — Итачи-сан... Голос Акари стал тише, почти смущённым. Она опустила взгляд на свои руки, всё ещё сжимавшие остатки оружия, разжала пальцы, позволяя последнему сюрикену упасть на траву с мягким стуком, и подняла глаза на него. — Твои советы всегда были мне важны, Итачи. Но сейчас… сейчас они нужны мне как никогда раньше. Итачи наклонил голову. Его тёмные глаза слегка сузились, в них мелькнула тень недоумения, смешанная с лёгкой тревогой. Он внимательно изучал её лицо, её позу, дрожь в пальцах, и его брови чуть сошлись на переносице. — О чём ты говоришь, Акари? Ты никогда не стеснялась спрашивать меня о чём угодно. Почему сейчас ты говоришь так, будто прощаешься? Она глубоко вздохнула, чувствуя, как холодный ночной воздух наполняет лёгкие, обжигая изнутри. Ей нужно было найти силы, чтобы сказать то, что она должна была сказать, — слова, которые могли разрушить всё. Она повернулась к нему всем корпусом, и её глаза встретились с его тёмным, внимательным взглядом, не позволяя себе отвести их. — Итачи. Я хочу попросить тебя кое о чём. Примени на меня Мангекье Шаринган. Итачи замер. Его лицо мгновенно стало серьёзным, почти каменным. Брови нахмурились, и он сделал шаг назад, инстинктивно увеличивая дистанцию между ними. Ветер колыхнул его тёмные волосы, и луна осветила его лицо, делая черты ещё более резкими. — Сейчас не время для тренировок. Ты устала, Акари. Завтра мы можем поговорить, когда ты будешь в лучшем состоянии. — Нет. Её голос стал громче, пронзая тишину поляны. Она шагнула вперёд, и её ноги утонули в траве. — Я не прошу тренировку. Я прошу тебя посмотреть на меня. Настоящую. Увидеть то, что скрыто за моими словами. Она сделала ещё один шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до трёх шагов. Глаза её горели решимостью, которая не оставляла места для сомнений. Она чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле, как пальцы дрожат, но она не отступала. — Это не мой мир. Голос сорвался на шёпот, но он был отчётлив, как звон колокола. — Для меня это иллюзия. Всё это — для меня не настоящее. В моём мире всё по-другому. Там уже нет Шисуи. Нет тебя. Там только пепел и тишина. Всё, что ты знаешь, всё, что ты любишь, было разрушено. Итачи молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, как маска, но в глазах мелькнула тень сомнения — быстрая, как вспышка молнии. Он смотрел на неё, его взгляд был тяжёлым, изучающим. Рука медленно поднялась, пальцы чуть дрогнули. — Ты понимаешь, что говоришь и о чём просишь? Мангекье не просто техника, Акари. — Я никогда не была уверена ни в чём так сильно. Её голос был твёрдым, как сталь, хотя внутри всё дрожало. Итачи кивнул, медленно, словно принимая тяжёлое решение. Его глаза начали меняться. Три томоэ Мангекё Шаринган проступили на его глазах, вращаясь в зловещем танце, и мир вокруг неё начал меняться. Воздух стал плотнее, цвета потускнели, а звуки ночи — стрекот сверчков, шелест листвы — отдалились, словно она погружалась под воду. Она почувствовала, как его чакра коснулась её — мягко, но настойчиво, как пальцы, скользящие по её разуму, открывая двери, которые она держала закрытыми. Она почувствовала, как его разум скользит по её воспоминаниям, перелистывая их один за другим, как страницы старой, пыльной книги. Дыхание перехватило, когда она поняла, что он видит. Он видел девочку лет десяти, стоящую на этом же полигоне рядом с Шисуи, и он учил её правильно держать меч, его голос был терпеливым и мягким, а его рука направляла её запястье. Он видел её улыбку, когда она наконец попала в цель. Затем — резкий переход, и он видел смерть Шисуи. Он видел ночь, когда клан Учиха пал — кровь, заливающую улицы, пустые дома с распахнутыми дверями. Он видел самого себя. Он видел всё. Каждую деталь. Каждую боль. Каждую потерю. Каждый момент, когда она падала и вставала. Когда Мангекье наконец погас, его глаза вернулись к нормальному состоянию. Оба тяжело дышали, воздух вокруг них казался слишком густым. Его глаза широко раскрыты, и он смотрел на неё так, будто видел впервые — с ужасом, с пониманием, с болью, которую невозможно было скрыть. — Это слишком… — Его голос был хриплым, сорванным, как будто он не говорил часами. — Это слишком жестоко, чтобы быть иллюзией. Акари посмотрела на него. Её глаза блестели от слёз, которые она больше не могла сдерживать. Они текли по её щекам, оставляя влажные дорожки, но голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало и трещало. — Для меня всё, что сейчас — это иллюзия. Здесь я счастлива, Итачи. Здесь есть ты, Шисуи, все те, кого я потеряла. Но это не настоящее. И это будет цена за мою жизнь, если я соглашусь на этот мир. Я должна сделать выбор, который спасёт всех. Даже если это значит потерять вас снова. Итачи смотрел на неё. Его глаза были полны понимания, смешанного с бесконечной грустью. Он медленно выпрямился, и его рука легла на её плечо, сжимая его с тёплой, поддерживающей силой, которую она так хорошо помнила. — Ты ведь уже всё решила, не так ли, Акари? Это было скорее утверждение, чем вопрос. Она помедлила. Внутри неё что-то дрогнуло — глубоко, там, где прятались самые сокровенные страхи. Она посмотрела на свои руки, затем подняла взгляд на Итачи. Кивнула, едва заметно, но в этом жесте было столько тяжести, что даже воздух вокруг них стал плотнее, наполняясь электричеством. — Да. Голос её был тихим, почти беззвучным, словно она боялась, что слова разбудят что-то, что лучше оставить спящим. Она замолчала, чувствуя, как горло сжимается от подступающих слёз, которые она пыталась проглотить. Ветер коснулся её волос, и она вздрогнула, обхватив себя руками. — Здесь я смогла вздохнуть. Впервые за долгое время я почувствовала, что могу дышать полной грудью. Я увидела всех, кто был мне дорог. — Из какой бы реальности ты ни была, Акари, я горжусь тобой. В его голосе звучала искренняя, глубокая гордость, которая согревала её изнутри. — Шисуи тоже гордился бы тобой. Он всегда верил в тебя. И я верю. Акари подняла на него взгляд. Её глаза блестели от влаги, которую она пыталась сдержать, но она не отводила взгляда. — Я знаю. Голос её был хриплым, почти сдавленным. — Я знаю, Итачи. И это даёт мне силы. — Я подозревал, что ты не обычный шиноби. Его голос стал чуть легче, почти насмешливым, разряжая напряжение. — Твоя чакра всегда была другой. Необычной. Но я не ожидал, что ты дочь самого Мудреца Шести Путей. Это несколько меняет картину мира, Акари. Акари невольно улыбнулась, хотя в этой улыбке была горечь, смешанная с теплотой. Она провела рукой по лицу, вытирая глаза, и тихо рассмеялась — хрипло, почти беззвучно, но в этом смехе было облегчение. — Есть и свои минусы. Тяжело знать, что твои руки могут принести как спасение, так и гибель. Итачи наклонил голову. Его голос стал серьёзным, но тёплым. — Клан был бы горд принять такую шиноби, как ты, в качестве жены главы клана. Ты бы украсила собой Учиха. Акари снова рассмеялась — тихо, но уже с большей искренностью, чем раньше. Она почувствовала, как напряжение в груди чуть отпускает, и её плечи расслабились. Она подняла на него взгляд, и её глаза были полны тёплого света, смешанного с грустью. — Спасибо, Итачи. Она шагнула к нему, обнимая его за талию, прижимаясь щекой к его груди. Итачи обнял её в ответ. Его рука коснулась её волос, аккуратно, почти по-отечески, гладя их в успокаивающем ритме. — Что ты сделаешь в последние часы? У тебя есть время. Что хочешь успеть? Она отстранилась. Её лицо стало серьёзным, решительным, хотя в глазах всё ещё блестели слёзы. — Я должна поговорить с Шисуи. Увидеть Саске. Итачи кивнул. Его глаза стали тёплыми, понимающими. — Тогда сейчас самое время. Квартал клана Учиха спал. Узкие улочки, вымощенные гладким камнем, утопали в густой, почти осязаемой тишине, которую нарушал лишь редкий шелест листьев — ночной ветер срывал их с вековых деревьев, посаженных вдоль дорог ещё в те времена, когда клан только обосновался в Конохе. Луна клонилась к горизонту, отбрасывая длинные, причудливые тени на деревянные стены домов с резными карнизами. В некоторых окнах ещё горел свет — тусклый, тёплый, как напоминание о том, что жизнь не замирает даже в этот поздний час. Где-то вдалеке залаяла собака, и снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием спящего квартала. Акари шла рядом с Итачи. Шаги её почти не звучали на гравийной дорожке, усыпанной мелкими камешками. Она чувствовала, как его присутствие успокаивает её — эта тихая, уверенная сила, которая всегда исходила от него, — хотя внутри всё дрожало от предвкушения и страха, смешанного с горькой решимостью. Итачи остановился у одного из домов — чуть меньше соседних, но такого же ухоженного, с аккуратным садом перед входом, где ночные цветы источали сладкий, тягучий аромат. — Это дом Шисуи. Голос его был тих, едва слышен — он не хотел нарушать ночную тишину. Он кивнул в сторону окна, за которым горел мягкий свет. Акари посмотрела на дом. Сердце сжалось в тугой узел. Она знала: этот разговор будет самым тяжёлым из всех, что ей предстояли. Итачи указал рукой чуть южнее, туда, где в тени раскидистых деревьев угадывался больший дом — с широким крыльцом и садом, утопающим в лунном серебре. — Там дом главы клана. Мой дом. И Саске. Отец сегодня на ночном дежурстве, так что можешь не беспокоиться о встрече с ним. Комната Саске в конце коридора, ближе к саду. Если захочешь зайти к нему — лучше через задний вход. Так меньше шансов разбудить маму. Она кивнула, впитывая каждую деталь, словно драгоценный камень, который хотела сохранить навсегда. — Спасибо, Итачи-сан. Голос её был мягок, почти благодарен. Он посмотрел на неё. В его глазах — та особенная, тёплая уверенность, которую она так ценила: спокойная, как глубокая вода, и тёплая, как солнечный свет. — Удачи, Акари. Что бы ты ни решила — я знаю, ты справишься. Он развернулся и пошёл к своему дому. Тёмная фигура быстро растворилась в ночи, оставляя её одну перед дверью Шисуи. Она смотрела ему вслед, пока он не исчез за поворотом, и только тогда перевела дыхание. Акари глубоко вдохнула — ночной воздух наполнил лёгкие прохладой, пахнущей листвой и влажной землёй. Выпрямилась, расправила плечи, сжала кулаки, чтобы унять дрожь в пальцах. Шагнула вперёд и постучала. Костяшки коснулись тёплого дерева — стук раздался в тишине глухо, настойчиво, не терпя отказа. Через мгновение за дверью послышались лёгкие шаги — быстрые, но не суетливые. Щелчок замка. Дверь медленно открылась, издав тихий скрип. На пороге стоял Шисуи. Простая белая рубашка, расстёгнутая у ворота, тёмные свободные штаны, волосы слегка растрёпаны — он уже собирался ложиться, но глаза были ясными и внимательными. Лицо выразило удивление, затем в тёмных глазах мелькнула тень беспокойства, смешанная с надеждой. — Акари? Голос хриплый от неожиданности, чуть сонный. Он шагнул вперёд, опираясь рукой о дверной косяк. — Что случилось? — Шисуи, — голос её был тих, но твёрд, как сталь. — Мне нужно поговорить с тобой. Он помедлил, изучая её лицо, позу, дрожь в пальцах, которую она не могла скрыть. Затем отступил в сторону, открывая дверь шире, жестом приглашая войти. Внутри было тепло. Масляная лампа на низком деревянном столике отбрасывала золотистые круги на циновки и стены. В воздухе пахло сухими травами и старым деревом. Она остановилась в центре комнаты, чувствуя, как руки слегка дрожат. Заставила себя повернуться к нему, встретиться взглядом. — Ты пришла не просто так. Это не был вопрос. Голос его был ровен, но в нём чувствовалась сталь. Он закрыл дверь и прислонился к ней спиной, скрестив руки на груди. Акари подняла взгляд и встретилась с его тёмными, глубокими глазами. Усталость — и та особенная, непоколебимая сила, которая всегда была в нём: тихая, уверенная, как течение реки. — Помнишь, как я впервые показала тебе свою первую технику? Голос её был лёгок, почти беззаботен, хотя внутри всё дрожало. Она улыбнулась — в этой улыбке было столько тепла, сколько она могла собрать. — Ты тогда чуть не упал с дерева. Шисуи усмехнулся. Глаза засветились тёплым светом воспоминаний. — Я не упал, я просто наклонился, чтобы лучше рассмотреть. Ты была так горда собой. Даже когда чуть не снесла мне голову сюрикеном. Хороший урок — не стоять слишком близко к ученику с острым оружием. — Это была лучшая техника до тренировок с мечом. — Она слегка улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Ты сказал тогда, что я слишком тороплюсь. Что нужно сначала научиться чувствовать чакру, слышать её течение, а не бросаться в бой сломя голову. — И ты слушала меня. — В голосе его слышалась гордость, смешанная с нежностью. — Даже когда упрямилась в мелочах и спорила. — Я не упрямилась. — Улыбка стала шире, глаза блеснули. — Это называется принципиальность. Он покачал головой. Улыбка его стала мягче, почти печальной. — Ты никогда не боялась спорить со мной. Это было твоей силой. И, возможно, слабостью. Ты всегда знала, чего хочешь, и шла к этому, даже когда я говорил, что это опасно. — Лучше спорить, чем молчать. — Голос её стал серьёзнее. — Я научилась этому у тебя. Ты всегда говорил: истина рождается в споре. — Я говорил это, потому что хотел, чтобы ты стала сильной. — Голос его стал тише, почти интимным. — Чтобы умела постоять за себя. Чтобы не сгибалась под давлением мира. — Ты научил меня не только силе. — Взгляд её стал пристальнее, почти пронзительным. — Но и верности. Верности себе. Тем, кто дорог. Своим идеалам. Шисуи посмотрел на неё. В его взгляде не было боли — только тихое понимание, которое говорило громче слов. — Верность — не всегда лёгкий выбор. Иногда она означает оставаться, когда всё внутри кричит, что нужно уйти. Иногда — уходить, чтобы остаться верным себе. Не предать свои принципы. — Это сложно. — Шёпот её был почти неслышен. — Иногда я не знаю, что правильно. Иногда я просто хочу, чтобы кто-то сказал мне, как поступить. Чтобы снял этот груз. Она опустила взгляд. Пальцы начали рисовать узоры на полу, следуя линиям деревянных половиц. — Я боюсь. — Голос сорвался на дыхание. — Боюсь, что, если сделаю выбор, потеряю слишком много. Что не смогу справиться с последствиями. — Ты сильнее, чем думаешь. — Голос его стал мягче, почти отеческим. — А ты? — Она подняла взгляд, встретилась с ним глазами. — Ты всегда был сильным. Но ты когда-нибудь боялся? Шисуи задумался. Взгляд его стал устремлённым куда-то вглубь себя. — Каждый день. — Голос его был ровен, но в нём слышалась правда. — Каждый день я боюсь за своих близких. За будущее. Что не успею сделать то, что должен. Но я научился не показывать этого. Потому что, если покажу страх, он станет больше. Заполнит всё пространство. Они замолчали. Тишина между ними была наполнена тем, что нельзя выразить словами, — всеми чувствами, копившимися годами. Акари чувствовала, как сердце бьётся тише, как напряжение уходит, оставляя место чему-то тёплому и спокойному. — Ты была моим лучшим учеником. — Голос его был мягок, почти нежен. — Ты всегда была для меня больше, чем просто ученица. — Я знаю. — Улыбка её стала тёплой, хотя глаза блестели от слёз. — Ты показывал мне это поступками. Это было важнее слов. Шисуи посмотрел на неё. Глаза его стали серьёзными, почти торжественными. — Ты знаешь, что я всегда буду любить тебя, Акари. — Голос его был почти шёпотом, но каждое слово падало тяжело и отчётливо. — Не как учитель. Не как друг. — Да. И мне жаль, что я не могу ответить тебе тем же. Ты заслуживаешь всей любви мира, Шисуи. Но я не могу притворяться. Это было бы нечестно по отношению к тебе. И к себе. — Ты не должна извиняться. — Голос его стал мягче, хотя в глазах мелькнула боль. — Ты выбрала свой путь. И я уважаю твой выбор. Даже если он разбивает мне сердце. Она улыбнулась ему. В глазах — слёзы, которые она больше не могла сдерживать. Они текли по щекам, оставляя влажные дорожки. — Спасибо, Шисуи. За всё. За каждый урок. За каждую улыбку. За каждую минуту, что ты был рядом. Мне так тебя не хватает… — девушка всхлипнула, воздух застрял в легких. — Когда я одна, мне кажется что именно ты меня поддерживаешь. Даже находясь так далеко. Я рада, что у меня есть шанс сказать тебе это всё… Она шагнула к нему. Руки обвили его шею — последнее объятие. Она чувствовала, как его руки обнимают её, как он дрожит, понимая, что это прощание. Она была так близко, что могла чувствовать его дыхание на своей коже. Прижалась губами к его губам — не в поцелуе, а просто прикоснулась, прощаясь, оставляя на его губах вкус соли от своих слёз. Затем аккуратно сняла с шеи кулон и вложила в его ладонь. Пальцы задержались на его руке на мгновение дольше, чем нужно, чувствуя тепло его кожи в последний раз. — Всё, что было здесь, пусть останется здесь. — Шёпот её был почти неслышен, сорвался на дыхание. — Я отпускаю прошлое и всё, что меня держало. Я готова идти дальше. Я буду бороться за своё будущее, чего бы это ни стоило. Шисуи сжал кулон в руке. Глаза его наполнились болью, которую он не пытался скрыть. — Спасибо тебе, Шисуи. — Голос дрогнул. — За всё. За то, что ты был в моей жизни. Она развернулась и вышла за дверь, оставляя его одного в тишине. Ночной воздух коснулся лица — прохладный, свежий, как ветер перед самым рассветом, когда небо на востоке начинает светлеть, а звёзды ещё не погасли. Она остановилась на пороге, закрыв за собой дверь, и прислонилась спиной к тёплому деревянному косяку. Сердце колотилось в груди, отдаваясь глухими ударами в висках. Она подняла голову к небу. Звёзды начинали бледнеть перед наступающим рассветом, растворяясь в сероватой дымке на горизонте. Глубокий вдох — холодный воздух наполнил лёгкие, прогоняя остатки сна и тумана, который ещё клубился в голове. Я сделала это. Попрощалась. Отпустила его. И теперь я должна вернуться. Сделать этот шаг. Она ступила вперёд. Ноги сами понесли её по тихой улочке, вымощенной гладким камнем, который серебрился в лунном свете. Она смотрела на спящие дома с тёмными окнами, на деревья, качающиеся от лёгкого ветра, на длинные тени, что тянулись от фонарей, — и чувствовала, как внутри созревает решение. Твёрдое. Неумолимое. Как сталь, закалённая в огне. Она больше не колебалась. Не искала лазеек. Она знала, что должна сделать. Я вернусь. Я приму участие в войне. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы защитить их. Всех, кто мне дорог. Я не позволю этому миру рухнуть. Я не позволю их жертвам стать напрасными. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и пошла дальше — к дому главы клана, к заднему входу, который указал ей Итачи. К Саске. К последнему разговору, который ждал её в этой ночи. Она остановилась на мгновение. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони — боль приземляла, возвращала к реальности, не давая раствориться в этой сладкой иллюзии. Она снова двинулась вперёд. Шаги стали увереннее, тяжелее, оставляя лёгкие отпечатки на гравии. Она почти дошла до дома Саске, когда воздух вокруг неё вдруг сгустился, стал плотным, почти осязаемым — словно кто-то сжал пространство в невидимый кулак. Она застыла. Волоски на руках встали дыбом от внезапного холода, пробежавшего по коже. Подняла голову — и замерла. В нескольких метрах от неё стоял Мадара. Полупрозрачный, мерцающий в лунном свете, переливающийся серебряными и синими оттенками, как призрак, сотканный из ночного тумана. Оранжевая маска с чёрными завитками скрывала лицо, оставляя лишь прорезь для глаз, в которой мерцал холодный, безумный свет. Он не двигался, но его присутствие заполняло всё пространство, делая его почти осязаемым — как давящая тишина перед бурей. Руки скрещены на груди, поза неподвижная, но взгляд через прорези маски пронзал насквозь. — Я знал, что ты выберешь этот путь. Голос его был спокоен, ровен — но в нём слышалась лёгкая насмешка, режущая слух, как битое стекло. — Ты всегда была верна своим решениям. Даже когда они вели тебя к гибели. Внутри неё поднялось раздражение — тёплое, колючее, как искры от костра, раздуваемого ветром. Она сжала кулаки, встретила его взгляд с вызовом, не отводя глаз, хотя внутри всё дрожало. — Ты не удивлён. Голос её был холоден, как лёд, но в нём звенела сталь. — Ты знал, что я не приму этот мир. Знал, что не променяю реальность на иллюзию. Даже если она даёт мне всё, чего я хотела. Ты знал это с самого начала. Мадара слегка наклонил голову. В голосе его послышалась усмешка — тихая, самоуверенная, от которой по коже пробежали мурашки. — Ты думаешь, я хочу тебя обмануть? Я предлагал тебе выбор. Ты сама сделала его. Но знаешь ли ты, что твои идеалы — всего лишь иллюзия, созданная твоими учителями? Они учили тебя верить в добро, в справедливость, в надежду. Но это ложь, Акари. Мир не станет лучше от твоей жертвы. Он просто продолжит крутиться, как всегда. Кровь будет проливаться, люди будут умирать, и никто не вспомнит твоего имени. — Мне плевать на твои слова. Голос её стал твёрже, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — Мне плевать на твою философию. Я верю тем, кто был рядом со мной. Тем, кто учил, кто защищал меня, кто держал меня за руку, когда я падала. И я не позволю тебе разрушить это. Мадара усмехнулся. Фигура его стала чуть ярче, почти осязаемой — словно он набирал силу, питаясь её сопротивлением. — Упрямая дура. Как и все, кто верит в свои идеалы. Взгляд Акари горел холодным, яростным огнём, который не гасил даже ночной ветер, касавшийся её лица. — У меня остался один нерешенный вопрос. После я хочу вернуться. С меня хватит этого мира. Мадара кивнул — медленно, словно принимая её слова. Голос его стал почти торжественным, как у судьи, выносящего приговор. — Так тому и быть. У тебя есть последние минуты. Не трать их на пустые слова. Он исчез. Растворился в воздухе, как утренний туман, и воздух снова стал лёгким, прозрачным, будто его и не было. Только лёгкое эхо его голоса ещё дрожало в тишине, оседая на коже липким холодом. Акари стояла одна в центре улицы. Сердце колотилось быстрее, кровь стучала в ушах, заглушая звуки ночи. Она бесшумно ступала по саду поместья главы клана Учиха. Обнажённые ступни почти не касались мокрой от росы травы, оставляя на ней лишь лёгкие, быстро исчезающие следы. Где-то вдалеке мерно стрекотали цикады, воздух был наполнен сладким, пьянящим запахом ночных цветов — жасмина и хризантем, — смешанным с прохладой, подступающей перед рассветом. Она двигалась как кошка: плавно, беззвучно, каждое движение отточено годами тренировок. Пальцы скользнули по деревянной раме раздвижной двери сёдзи, ощущая гладкую, тёплую поверхность. Она аккуратно, почти беззвучно, отодвинула дверь в сторону — ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь. Главное, чтобы Учиха не кинулся на неё в темноте. Она знала его рефлексы, его мгновенную реакцию на любой шорох, его готовность защищаться даже во сне. Она вошла. Татами мягко, упруго пружинила под ногами, поглощая звук шагов. Лунный свет просачивался сквозь тонкие бумажные перегородки, освещая комнату тусклым, серебристым сиянием, делая очертания мебели мягкими и размытыми. На татами, спиной к дверям, лежал Саске. Дыхание его было ровным и спокойным, плечи слегка поднимались и опускались в ритме глубокого сна. Тёмные волосы разметались по подушке, одна рука небрежно отброшена в сторону, пальцы чуть сжаты. Она замерла, глядя на него. Внутри всё сжалось. Здесь, в этой иллюзии, он был в умиротворении. Спал, не зная о войне, о боли, о ненависти, которая поглощала его в реальности. Лицо расслабленное, без привычной маски холодности. Но там, в её мире, он был потерян во тьме, и она не знала, сможет ли вернуть его. Сможет ли пробиться сквозь стену, которую он выстроил вокруг своего сердца. Она присела рядом с ним на колени. Татами тихо скрипнула под её весом. Протянула руку — пальцы легко коснулись его волос: мягких, шёлковистых, пахнущих сандалом и ночной прохладой. Она провела по ним медленно, нежно, словно пыталась запомнить это ощущение навсегда. Саске дрогнул. Тело его напряглось. Он повернулся к ней, и глаза открылись — тёмные, сонные, но уже настороженные. В них мелькнула искра узнавания. — Наше время, Саске… Голос её дрогнул. Пальцы скользнули по его щеке, чувствуя тепло его кожи. Глаза блестели от слёз. — Я хочу, чтобы ты знал: если не в этой жизни, то может в другой. Возможно, в другой реинкарнации у нас всё получится. Возможно, там мы встретимся снова, и всё будет иначе. Не будет войны. Не будет боли. Не будет того груза, который мы оба несём. — Акари? Голос его был хриплым со сна, срывающимся на шёпот. Он приподнялся на локте, взгляд стал более осмысленным, тревога проступила в глубине тёмных глаз. — Что ты… Она улыбнулась ему. В этой улыбке была вся её решимость — тёплая, но горькая, как прощание. — Прости, что разбудила. Голос её был тих, почти шёпотом, чтобы не нарушать ночную тишину. — Но я должна была сказать тебе кое-что. То, что давно уже вертелось на языке. Саске нахмурился. Сонный взгляд стал более внимательным, почти пронзительным. Он не понимал, о чём она говорит, но чувствовал: что-то изменилось. Что-то важное ускользает от него. Рука потянулась к ней, коснулась запястья, пальцы сжались — словно он пытался удержать её. — Ты почему здесь так поздно? Я не понимаю о чем ты… Откуда эти загадки? Голос его был ещё хриплым, но в нём слышалась тревога, смешанная с мольбой. — Останься со мной. — Возможно, в следующий раз, Саске… Она наклонилась и поцеловала его в лоб — аккуратно, почти невесомо, как обещание, которое она не могла сдержать, как прощание, которое не хотела произносить вслух. Затем поднялась — тело двигалось плавно, словно во сне, — и направилась к двери, оставляя его одного в лунном свете, заливавшем комнату серебряным сиянием. — Акари! Голос его стал резче, отчаяннее, но она уже вышла. Тень её скользнула за дверью. Она закрыла за собой сёдзи. Шаги были быстрыми, решительными, когда она шла по коридору, не оглядываясь. Она знала: это конец. И начало. Она чувствовала, как мир вокруг неё начинает истончаться, как краски бледнеют, а звуки становятся приглушёнными, словно кто-то выкручивает громкость жизни. Внезапно мир вокруг неё вспыхнул ослепительным белым светом, пронзившим веки. Тело пронзила резкая, пронизывающая боль — как тысячи игл, вонзающихся в каждую клетку, в каждое нервное окончание. Она открыла глаза и тяжело задышала, хватая ртом воздух. Она сидела в том же каменном зале. Холодные стены, тусклый свет факелов, чадящих и потрескивающих, отбрасывающих длинные, дрожащие тени. Холодный, спёртый воздух, пахнущий пылью и древностью. Она тяжело дышала, чувствуя, как техника иллюзии отпускает её, оставляя после себя странную, тянущую усталость во всём теле — в мышцах, в костях, в самой глубине души. Она перевела дыхание, приходя в себя. И поняла, что её глаза были влажными от слёз — она даже не заметила их, пока была там. Слёзы текли по щекам, оставляя влажные дорожки, и она вытерла их тыльной стороной ладони. Она была в своей одежде — в той самой, что носила в реальности: плотные брюки, не стесняющие движений, кунаи на поясе. Напротив неё, закинув ноги на каменный стол, сидел Мадара. Оранжевая маска с чёрными завитками скрывала лицо, но она чувствовала его взгляд — холодный, оценивающий, как у хищника, изучающего свою добычу. Он слегка покачивал ногой, поза расслабленная, почти скучающая. — Ну как путешествие? В голосе его слышалась лёгкая насмешка, режущая слух. — Понравилось в мире, где всё идеально? Она смерила его взглядом. В глазах горел холодный, яростный огонь. Она не ответила на его насмешку, не позволила ему увидеть свою слабость. Голос был ровным и твёрдым: — Где Саске? Мадара хрипло рассмеялся. Смех отразился от каменных стен, усиливаясь эхом, создавая зловещую какофонию. — Он пришёл в себя. Голос его был спокоен, почти безразличен. — Теперь он готов действовать. Готов выполнить свою часть плана. А тебе я советую привести себя в порядок. Она поднялась на ноги. Тело ещё дрожало от пережитого, но она выпрямилась — готовая встретить свою судьбу, какой бы она ни была. В груди пульсировала странная, горькая лёгкость — смесь освобождения и потери, надежды и прощания. Она сделала глубокий вдох. Холодный воздух наполнил лёгкие. Внутри неё больше не было страха — только решимость. «Я вернусь к ним. Ко всем, кто мне дорог. И я буду бороться. Даже если это будет стоить мне жизни»