PART IV. // Глава 50. Расставим точки над i

Акари нашла душ — длинное, сырое помещение с грубыми каменными стенами, покрытыми пятнами плесени и ржавчины. Вдоль стен тянулись кабинки с потрескавшимися, ржавыми кранами. Внутри было холодно, как в склепе, — ледяной воздух обжигал лёгкие при каждом вдохе, сырость пробиралась сквозь одежду, заставляя зябко поёживаться. Мурашки бежали по коже, оставляя после себя липкий холод. Она сняла куртку, оставшись в одной лёгкой майке. Босые ноги коснулись каменного пола — холод проник в подошвы, поднимаясь выше, сковывая мышцы. Она повернула кран. С громким, скрежещущим стоном оттуда хлынула ледяная вода — такая холодная, что перехватило дыхание, что воздух вырвался из лёгких судорожным вздохом. Она стояла под струёй. Вода стекала по лицу, по шее, по плечам, смешиваясь со слезами, которые она больше не пыталась скрывать. Тело дрожало от холода, мышцы судорожно сокращались, но она не закрывала кран. Ей нужно было почувствовать эту боль. Она хотела проснуться окончательно, стереть с себя осколки иллюзии, которые всё ещё цеплялись за кожу, за мысли, за сердце — как липкая паутина, от которой невозможно избавиться. Вода была адски холодной. Но она не отворачивалась. Стояла неподвижно, впитывая эту реальность, как губка впитывает воду, — каждую каплю, каждое ощущение, каждый укол холода. Она чувствовала, как уходит пыль, уходит усталость, уходит боль, которую она принесла из того мира, где всё было правильно, но неправильно. Где Шисуи был жив и улыбался ей, где Итачи смотрел на неё с мудрой теплотой, а Саске — её Саске, не тот, что потерян во тьме, — смотрел с нежностью, которую она никогда не видела в его настоящих глазах. Закрыв кран с резким металлическим скрежетом, она провела рукой по лицу, смахивая капли воды и слёз, и прислонилась лбом к холодной каменной стене. Дыхание постепенно выравнивалось, сердце замедляло бег, но внутри всё ещё бурлила смесь гнева, скорби и странного облегчения. «Это был не мой мир. Это была иллюзия. Просто сон, который я не хотела покидать. Но всё, что я чувствовала там… все эти объятия, все эти слова, все эти прощания — это было настоящее. И теперь я должна жить с этим. Должна нести это в себе». Она оделась, натягивая одежду на мокрое тело. Ткань липла к коже, холод пробирал до костей, но она не обращала на это внимания. Она вышла в коридор. Шаги были уверенными, хотя внутри всё ещё дрожало. Она не знала, сколько времени прошло с тех пор, как она вошла в эту иллюзию. Может, часы. Может, дни. Может, недели. Время в том мире текло иначе, и теперь она не могла отличить реальность от воспоминаний. Но она знала одно: она должна найти Саске. Должна увидеть его своими глазами, услышать его голос, даже если этот голос будет холодным и колючим. Она прикрыла глаза и сосредоточилась, выпуская чакру наружу, сканируя пространство вокруг. Она чувствовала его чакру — тёмную, пульсирующую, как угасающий огонь, который ещё держится из последних сил, отчаянно цепляясь за жизнь. Она пошла на зов, следуя за этим тёмным мерцанием, как за маяком в ночи. Она почти дошла до двери, когда из тени, словно чёрная молния, на неё налетел Тэн. Крылья ворона хлопнули у её лица, когти мягко коснулись плеча, словно проверяя, настоящая ли она, не призрак ли из того мира, который она оставила позади. — Тэн! Голос её дрогнул от облегчения, от той внезапной, острой радости, которая пронзила грудь. Она погладила его по загривку, по гладким, переливающимся перьям, чувствуя под пальцами тёплое, живое тело, чувствуя, как бьётся его сердце под ладонью. Ворон тихо каркнул в ответ, прижимаясь к ней. В груди разлилось тепло, прогоняя холод, который всё ещё сидел в костях. — Я не знаю, сколько прошло времени. Голос её стал серьёзным, когда она отстранилась и посмотрела в его чёрные, блестящие глаза. — Но мне нужно, чтобы ты помог мне. Лети в Коноху. Найди Какаши. Передай весть, что я жива и скоро вернусь. Она достала из кармана ленту для волос и закрепила его на лапке Тэна. Ворон склонил голову, словно запоминая задание. Через мгновение он взмыл вверх, крылья бесшумно рассекли воздух, и он исчез в темноте коридора. Акари проводила его взглядом. Затем снова двинулась вперёд, следуя за чакрой Саске. Она чувствовала его всё ближе — пульсация становилась сильнее, ощутимее, она отдавалась где-то в груди, в висках, в кончиках пальцев. Она остановилась перед массивной каменной дверью. Рука легла на холодный металл ручки. Дверь открылась с тяжёлым, глухим стоном, и воздух, наполненный пылью и холодом, ударил в лицо. Комната была небольшой, с голыми каменными стенами, без окон, с единственным факелом, который чадил в углу, отбрасывая дрожащий, жёлтый свет на фигуру, сидящую на каменном выступе у стены. Акари вошла в комнату. Дверь за ней закрылась с глухим, тяжёлым стуком, эхо которого разнеслось по каменным стенам, отражаясь от сводчатого потолка и возвращаясь обратно приглушённым, зловещим шёпотом. Саске сидел в резном деревянном кресле, закинув ногу на ногу. Поза его была расслабленной, но в ней чувствовалась та особенная, напряжённая грация хищника, готового к прыжку. Руки скрещены на груди, глаза — холодные, как зимнее небо, как лёд, который никогда не тает, — смотрели на неё с насмешкой, от которой по спине пробежал холодок, заставляя волоски встать дыбом. Он не приветствовал её. Просто смотрел, как она заходит, как останавливается в центре комнаты. На его губах играла тонкая, почти незаметная улыбка — та самая, которая появлялась у него, когда он знал, что противник загнан в угол. Он был в своей обычной тёмной одежде, волосы аккуратно убраны, и он выглядел так, будто ждал её весь день. — Акари. Голос его был низким, почти мурлыкающим, но в нём слышалась сталь. — Какая неожиданность. Я думал, ты уже давно сбежала. Ведь это твой стиль, не так ли? Исчезать, когда становится слишком сложно. Она остановилась в нескольких шагах от него. Его слова вонзались в неё, как острые иглы, впиваясь в самую глубину. — Саске, я пришла поговорить с тобой. Голос её был ровным, хотя внутри всё дрожало, как струна перед разрывом. — Поговорить? Он переспросил, и улыбка его стала шире, но холоднее — как ледяная корка на луже. — Теперь ты хочешь говорить? А когда я спрашивал тебя раньше, ты молчала. Ты всегда молчала, когда это было нужно. Ты — мастер молчания, Акари. Я должен был догадаться с самого начала. — Я предупреждала тебя, Саске. Голос её был ровным, почти спокойным, хотя внутри всё кипело. — Я говорила тебе с самого начала. Месть не принесёт тебе покоя. Я повторяла это снова и снова, когда мы были вместе, когда ты ещё мог слышать меня. Но ты отмахивался. Ты не хотел слушать. Он медленно поднялся с кресла. Движения его были плавными, как у хищника. Он сделал шаг к ней, сокращая расстояние. — Я тоже спросил тебя, кем был твой учитель. Я задал тебе вопрос где тебя носило три года. Я спрашивал с кем ты. Хорошо ведь было прикрываться тайнами других? В голосе его слышалась язвительная насмешка. — Успела попрощаться с Итачи? Или ты уже сделала это, когда врала мне всё это время? Акари сжала кулаки. Ногти впились в ладони, но она не отвела взгляда. — Я знаю, что ты злишься. Голос её был твёрже, чем она чувствовала себя. — И ты имеешь на это право. — О, я имею право. Он подошёл так близко, что она чувствовала его дыхание на своём лице — горячее, прерывистое. — Я имею право на многое, Акари. Например, на то, чтобы знать правду. Но ты решила за меня. Ты решила, что я не заслуживаю знать, что мой брат был героем. Ты решила, что я должен оставаться в неведении, пока ты играешь свою роль. — Я пыталась защитить тебя. Голос её дрогнул, срываясь на хрип. — Защитить меня? Он усмехнулся. Смех его был горьким, как полынь, как пепел, оседающий на языке. — От чего? От правды? От того, что я должен был знать с самого начала? Ты думала, что я сломаюсь? Что я не выдержу? Что я не смогу принять эту правду? — Я боялась, что ты станешь тем, кем стал сейчас. Голос её был почти шёпотом. — И я была права. Он остановился. Глаза его потемнели, став почти чёрными, бездонными. — Ты была права? — переспросил он, и голос его стал тише, но от этого не менее опасным. — Ты думаешь, что знаешь меня? Ты думаешь, что можешь судить меня за то, кем я стал? Ты, которая сбежала, как только стало сложно. Ты, которая использовала меня, а потом исчезла, оставив меня одного с этой болью. Она чувствовала, как дыхание становится прерывистым, как воздух застревает в горле. Но она не отступала, не делала шага назад. — Я не сбегала. Голос её был твёрже, хотя внутри всё дрожало. — Я искала тебя. Я пыталась найти способ помочь тебе, спасти тебя от той тьмы, в которую ты падаешь. — Помочь мне? Он рассмеялся. В этом смехе не было радости — только горечь и боль, которые он не мог скрыть. — Ты не помогаешь мне, Акари. Ты просто притворяешься, что тебе не всё равно. Тебе всегда было всё равно. Ты заботишься только о себе, о своих идеалах, о своей праведности. Он отвернулся и прошёл к окну. Фигура его вырисовывалась на фоне тёмного неба, холодного и беззвёздного. — Ты ведь уже знаешь, что я сделаю с Конохой? Голос его стал ровным, почти спокойным, но в этом спокойствии была пугающая решимость. — Я уничтожу её. Каждый камень, каждое дерево, каждого человека. Они получат то, что заслуживают. За то, что они сделали с Итачи. За то, что они сделали с моим кланом. — Саске, это не решит твоих проблем. Голос её был почти умоляющим. Она шагнула вперёд, протягивая руку. — Это не вернёт их. — Итачи был тебе дорог? Саске не смотрел на неё — его взгляд был устремлён в окно, на тёмное небо, которое начинало светлеть на горизонте, где первые лучи рассвета пробивались сквозь ночную мглу, окрашивая облака в бледно-розовые тона. Акари замерла. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Она знала, что должна ответить честно, даже если этот ответ разорвёт её на части. — Да. Голос её был ровным, хотя внутри всё дрожало. — Итачи был дорог мне. Мы заключили уговор. Он учил меня в обмен, что я сохраню его тайны до самого конца. Он стал моим наставником, учителем и другом. И он был дорог мне как человек. Саске медленно повернулся к ней. Глаза его были холодными, как зимний лёд, как та бездна, в которую он проваливался всё глубже. — А с ним ты спала? Голос его был спокоен, почти будничен, но в нём слышалась угроза, от которой по коже пробежал холод. Он не повышал голоса, но каждое слово было как удар хлыста. Внутри неё что-то взорвалось. Ярость, смешанная с обидой и болью, которые она копила слишком долго. Глаза вспыхнули гневом, она шагнула к нему, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты не имеешь права задавать мне этот вопрос! И сам все знаешь… Голос её сорвался на крик, эхом разнёсшийся по каменной комнате. Саске усмехнулся. В этой усмешке не было тепла — только горькая, колючая насмешка, режущая хуже ножа. — Это ничего не значит. Голос его был ледяным, лишённым всякой эмоции. — Ты могла заменить меня. Ты уже сделала это с Шисуи. Ты любишь его, не так ли? Я видел это. Я видел, как ты смотрела на него, как твой голос становился мягче, когда ты говорила о нем. Ты любишь его, и ты была со мной только потому, что не могла быть с ним. Она замерла. Слова его пронзали её, как острые осколки битого стекла, впиваясь в кожу, оставляя глубокие порезы. — Ты ошибаешься. Голос её дрогнул, срываясь на хрип. — Я никогда не использовала тебя как замену. Я была с тобой, потому что я люблю тебя, Саске. Потому что ты — единственный, кто сейчас имеет значение. Ты слеп к тому, что у тебя есть. — Ты любишь меня? Голос его был полон сарказма, такой едкой горечи, что она чувствовала её на вкус. — Тогда почему ты ушла? Почему ты исчезла, оставив меня одного? Почему ты не вернулась, когда я нуждался в тебе? — Потому что я не знала, как быть с тобой! Крик сорвался с её губ, переходя в отчаянный, срывающийся шёпот. Она шагнула вперёд, руки её дрожали. — Я боялась, что ты не поймешь меня! Возненавидишь меня, за то, что я была с Итачи. Ведь ты искал его, ждал отмщения. Я видела, как ты уходишь во тьму, и я не знала, как тебя остановить! Саске замолчал. Глаза его стали более пристальными, изучающими, как будто он видел её впервые. В его взгляде была смесь гнева, усталости и чего-то ещё, что она не могла разобрать. — Ты говоришь, что любишь меня. Голос его был тих, почти беззвучен. — Но ты всегда была где-то далеко, даже когда стояла рядом. Ты хранила тайны свои, Итачи… Ты не была честна со мной. — Я даже с собой не была честна, Саске... Голос её стал тише, почти шёпотом. Руки опустились, плечи поникли. — Я знаю, что я ошибалась. Знаю, что я не смогла найти правильных слов. Если бы я могла что-то изменить, если бы я могла вернуться назад, я бы сделала всё по-другому. Но я бы все равно не предала выбор Итачи. Но время ушло, Саске. И теперь я хочу спасти то, что ещё можно спасти. Пока есть возможность. Она посмотрела ему прямо в глаза. Голос её стал твёрже, хотя в нём всё ещё звучала боль. — И я знаю, что ты нуждаешься во мне, Саске. Даже если ты не хочешь этого признавать. Он фыркнул, но не ответил. Челюсть его была сжата, взгляд устремлён куда-то в сторону, в пустоту. Молчание его было красноречивее любых слов — оно кричало о его боли, о его страхе, о его отчаянии. — Если хочешь быть ты со мной, — сказал он наконец, и голос его был низким, почти шёпотом, в котором слышалась мольба, которую он никогда бы не признал, — то присоединяйся. Мы уничтожим Коноху вместе. Ты и я. Мы сотрём её с лица земли. Акари покачала головой. Глаза её наполнились болью, которую она не могла скрыть. — Нечего уничтожать, Саске. Данзо мёртв. Ты уже отомстил за клан. Коноха в руинах. Остались только невинные. Люди, которые ничего не сделали тебе. Старики, дети, те, кто просто пытается выжить. Саске усмехнулся. В голосе его слышалась горечь, смешанная с яростью, кипящей под поверхностью. — Не все виновные понесли наказание. Совет старейшин. Они позволили этому случиться. Они пальцем не пошевелили, чтобы спасти мой клан. И они должны ответить за своё бездействие. Внутри неё поднялась волна гнева — горячая, обжигающая, грозящая захлестнуть с головой. Но она заставила себя сохранить контроль. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы на коже. Она дышала глубоко, ровно, чувствуя, как каждый вдох наполняет лёгкие холодным, спёртым воздухом. Она шагнула к нему. Расстояние между ними сократилось до одного шага. Глаза её встретились с его тёмными, холодными, как бездна, глазами. Она не отвела взгляда, хотя внутри всё дрожало. — Наруто боролся за тебя. Голос её дрогнул, но она продолжила, заставляя себя говорить. — Он борется до сих пор, даже когда ты отворачиваешься от него. Сакура была готова отказаться от всего, что у неё было, — от карьеры, от жизни, от самой себя, — чтобы быть с тобой. Коноха поднялась за тебя, дала тебе шанс, когда могла уничтожить тебя, как угрозу. Но ты остался глух и слеп. Ты выбрал ненависть вместо них. Она остановилась, чувствуя, как голос становится ровнее, как гнев уступает место чему-то более глубокому — боли, которая не проходила никогда. — А я стою здесь перед тобой, потому что верю в тебя. Как верил в тебя Итачи. Он верил, что ты сможешь найти свой путь. Он верил, что ты не станешь тем, кем стал сейчас. Он отдал свою жизнь за эту веру. Саске резко выпрямился. Глаза его сверкнули от гнева, в них вспыхнул холодный, яростный огонь. — Если Акари, тебе так по нраву этот болван — Наруто, — голос его был ледяным, как зимний ветер, — то иди к нему. Прямо сейчас. Поддержи этого идиота в его глупой вере. Иди и доказывай, что мир можно изменить добром. Я не нуждаюсь в тебе. Я не нуждаюсь в ком-либо. Слова его били, как удары хлыста, оставляя на душе кровавые полосы. Она сделала шаг назад. Голос её стал твёрже, когда она ответила, хотя внутри всё обрывалось и падало в бездну: — Я люблю тебя, Саске. Но я не буду умолять тебя о взаимной любви, которую ты не готов дать. Если ты хочешь, чтобы я ушла, — я уйду. Она развернулась. Шаги её были твёрдыми, когда она направилась к двери, чувствуя, как внутри всё дрожит, но не позволяя себе оглянуться. В этот момент в комнату бесшумно появился Мадара. Фигура его появилась из тени, словно он был частью самой тьмы. Голос его прозвучал с лёгкой, ядовитой усмешкой. — Милая сцена. Просто душераздирающая трагедия. Я бы даже прослезился, если бы мог. Акари остановилась. Внутри поднялась злость, смешанная с усталостью. Она не обернулась, но голос её был ровным и холодным: — Что тебе нужно? — Всё то же. Вы двое, ваш тандем… Это было бы хорошей партией в войне. — Мой ответ не изменился. — Глупая девочка. Голос его стал чуть жестче, в нём послышалась сталь. — Время идет, Акари. У тебя его все меньше. Твоя жизнь теперь в руках судьбы и твоего собственного пророчества. — Пошел к чёрту. Я ухожу! Голос её был спокоен, как поверхность озера перед бурей. — Спасибо, что дал мне эти дни. Дни, когда я была рядом с ним. Когда я видела его таким, каким он мог бы быть. Этого мне достаточно. Мадара молчал. Фигура его застыла в тени, неподвижная, как статуя. Он покачал головой, и голос его стал тише, почти задумчивым. — Твоя преданность трогательна. Но бесполезна. Ты не сможешь его спасти. Ты не сможешь спасти никого. Акари не ответила. Она шагнула к двери и вышла из комнаты, оставляя их обоих за спиной — Саске, застывшего с каменным лицом, и Мадару, чья фигура растворялась в тенях. Саске повернулся к Мадаре. Голос его был холодным и требовательным, в нём слышалась сталь, не терпящая возражений. — О каком пророчестве ты говорил? Мадара усмехнулся. Голос его был полон насмешки, звонящей в тишине. — Она до сих пор не рассказала тебе? Это же надо. Сколько тайн вы храните друг от друга. Это даже забавно. — Отвечай! В голосе Саске слышалась угроза. Он шагнул вперёд, рука сжалась в кулак, чакра начала пульсировать вокруг него. Мадара покачал головой. Фигура его начала растворяться в тени, становясь всё более прозрачной. — Это теперь только её дело. Если она захочет, она скажет тебе сама. Но я сомневаюсь, что у неё хватит смелости. Он исчез, оставляя Саске одного в пустой комнате. Свет факелов дрожал, отбрасывая длинные тени на каменные стены. Тишина давила на уши. Саске стоял неподвижно, его глаза горели холодным огнём, а внутри разгоралось пламя вопросов, на которые у него не было ответов. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и дыхание его стало тяжелее. «Что она скрывает от меня?» — мысль пронеслась в голове, и в груди закипела ярость, смешанная с чем-то ещё, что он не хотел признавать. Акари начала собираться. Движения её были быстрыми и точными — без лишней суеты, каждое отточено до автоматизма годами тренировок. Она подошла к двери, где на деревянном крючке висел её меч в простых ножнах, и уверенным движением пристегнула его к поясу, чувствуя привычную тяжесть оружия на бедре. Затем проверила набедренную сумку, расстегнув клапан и заглянув внутрь — глаз Шисуи был на месте. Она ощутила его гладкую, холодную поверхность под пальцами, как напоминание о том, что должна вернуться. Несколько кунаев скользнули в рукава — привычное, отточенное движение, проверка, что металл не застревает в ткани. Она двигалась сосредоточенно, не глядя на дверь, за которой только что стоял Саске, но всем телом ощущая его присутствие где-то рядом — как тень, которая не исчезает даже при свете дня, как дыхание, которое чувствуешь на затылке. — Мадара говорил о пророчестве. Какое пророчество? Что он имел в виду? Акари замерла. Пальцы застыли на пряжке сумки. Она не слышала, как он вошёл, — он появился в дверях бесшумно, как призрак, прислонившись плечом к каменному косяку. Руки скрещены на груди, глаза сверкают холодным, лихорадочным огнём, в котором не было ни тепла, ни света. Он смотрел на неё тем особенным, тяжёлым взглядом, который она знала так хорошо, — взглядом человека, который видит только свою боль. — Это не твоё дело. — Голос её был глухим, безжизненным. — Я сама со всем разберусь. — Не моё дело? Голос его стал громче, в нём послышалась сталь. — Ты только что призналась мне в любви. Ты говорила, что хочешь быть рядом. Что хочешь бороться за меня. А теперь снова тайны? Сколько можно, Акари? Сколько ещё я должен гадать, что ты скрываешь? Сколько ещё ты будешь прятаться за этой стеной? — Я устала от твоих метаний! Она резко обернулась. В глазах горел гнев, смешанный с болью, которую она больше не могла скрывать. — Ты хочешь, чтобы я была с тобой, но в следующий момент готов убить меня, если я встану у тебя на пути! Ты требуешь правды, но сам не готов её слышать! Ты хочешь, чтобы я открыла тебе душу, но сам закрылся от всего мира! — Сначала я решу вопрос с Конохой. — Голос его был ровным, безжизненным, как у человека, повторяющего заученную мантру. — Наш вопрос с тобой остаётся открытым. — Ты слышишь себя? В голосе её зазвенел гнев, который она больше не могла сдерживать. Она повернулась к нему всем корпусом, и глаза её встретились с его глазами. — Коноха заплатит. Клан Учиха. Итачи. Всё, всё, всё. Одна и та же пластинка, Саске. Год за годом. Ты говоришь это так часто, что слова потеряли смысл. Они стали пустыми, как твоя душа. — Что? Брови его нахмурились, между ними пролегла глубокая складка недоумения и раздражения. — Я говорю — ты слышишь себя? — Акари шагнула вперёд, глаза её горели яростным огнём. — Ты уже уничтожил Данзо. Ты отомстил за свой клан. Ты убил того, кто был виноват. Но ты всё ещё здесь. Ты всё ещё ищешь, кому бы отомстить, кому бы причинить боль, чтобы заглушить свою собственную. Итачи отдал свою жизнь, чтобы ты жил, Саске. Не для того, чтобы ты уничтожал Коноху. Не для того, чтобы ты становился монстром, которого все боятся. А для того, чтобы ты был счастлив. Счастлив, Саске! Ты слышишь? Счастлив! Саске сжал кулаки. Челюсти его напряглись, желваки заходили ходуном под кожей. Он шагнул вперёд, голос стал низким, почти рычащим. — Счастье — это не то, что я могу… — Можешь! Голос её сорвался, эхом разнесясь по каменным стенам. — Можешь, если перестанешь зацикливаться на прошлом! У тебя теперь глаза Итачи. Его глаза. Посмотри на мир другими глазами! Ты видишь то, чего не видел раньше. Видишь правду. Так посмотри на себя! Посмотри, кем ты стал! Посмотри на свои руки, на свою душу, и скажи мне, что это то, чего хотел Итачи! Она шагнула к нему, сокращая расстояние до одного шага. Голос её стал тише, но не менее твёрдым, в нём слышалась боль, которую она носила в себе годы. Саске шагнул к ней. Глаза его сверкнули холодным огнём, в них вспыхнула ярость, которую он пытался сдержать. — Ты не имеешь права… — Имею. Голос её стал твёрдым, как сталь. — Потому что я единственная, кто остался с тобой, когда все остальные ушли. Потому что я рисковала жизнью ради тебя, не раз и не два. Потому что я люблю тебя, идиот. И мне больно смотреть, как ты разрушаешь себя. Как ты превращаешь свою жизнь в пепел, который никто не сможет собрать. Она шагнула к двери. Рука уже потянулась к ручке, когда она остановилась и обернулась через плечо. — У меня нет времени читать тебе лекции о том, как жить. Война ждёт. Люди ждут, пока я вернусь. И я должна быть там. Пальцы коснулись деревянной поверхности, но Саске шагнул вперёд и захлопнул дверь с глухим стуком, преграждая ей путь. Рука его упёрлась в деревянную раму, и он стоял перед ней, загораживая выход, тело напряжено, как струна. — Не уходи, — сказал он. Голос его был низким, почти шёпотом, в котором слышалась мольба, которую он никогда бы не признал. — Уйди с дороги. Голос её стал ледяным, в нём не было ни тепла, ни колебаний. — Нет. Она замахнулась и ударила его наотмашь. Пощёчина звонко разнеслась по каменной комнате, отражаясь от стен и возвращаясь эхом. Саске даже не пошевелился — только голова повернулась в сторону от силы удара, и на его бледной щеке проступило красное пятно, которое начало наливаться кровью под кожей. — Ты… — начал он, и в голосе его слышалось удивление, смешанное с гневом. — Я сказала — уйди с дороги! — повторила она, и голос её сорвался на крик, в котором слышалась вся её боль и отчаяние. Вместо того чтобы отступить, Саске толкнул её в плечо. Она отступила на шаг, но не упала. Глаза её сузились, и она приняла боевую стойку, тело напряглось, готовое к бою. — Хочешь драться? — спросила она, и в голосе зазвенела сталь. — Хочу, чтобы ты осталась, — сказал он, но тело его уже приготовилось к бою — плечи развёрнуты, центр тяжести смещён, руки подняты на уровень груди. Она ударила снова — на этот раз кулаком, целясь в челюсть. Саске блокировал удар предплечьем, отбросив её кулак в сторону. Она сразу же пошла в атаку левой, нанося удар в корпус, но он уклонился, смещая корпус назад, и её кулак скользнул по его рёбрам, не причинив вреда. Акари не останавливалась. Она шагнула вперёд, сокращая дистанцию, и нанесла серию быстрых ударов — джеб в голову, хук в корпус, апперкот в подбородок. Дыхание её было ровным, глаза сосредоточенными, каждое движение выверенным и точным. Саске отражал их, движения его были быстрыми и точными, но он не атаковал — только защищался, уклоняясь и блокируя. — Ты всегда была быстрой, — сказал он, уклоняясь от очередного удара, и в голосе его слышалась странная, почти ностальгическая нотка. — А ты всегда был упрямым, — ответила она, нанося удар ногой в бедро. Он поймал её ногу и толкнул, заставляя потерять равновесие. Она отшатнулась, но удержалась на ногах. Руки снова поднялись в стойку, глаза не отрывались от него. — Ты не понимаешь, — сказал он, и голос его стал тише, почти беззвучным. — Ты не знаешь, что это такое — носить в себе эту ненависть каждый день. Видеть их лица, когда закрываешь глаза. Слышать их голоса, когда пытаешься уснуть. — Я знаю, что такое носить в себе боль. Голос её дрогнул, но она продолжала. — Я знаю, что такое просыпаться и чувствовать, как мир рушится вокруг тебя. Я знаю, что такое терять тех, кого любишь. Но я не позволяю этой боли управлять мной. Я не позволяю ей определять, кто я есть. Она атаковала снова — на этот раз серией ударов ногами. Подсечка, целясь в его колено, но он прыгнул, уклоняясь, и приземлился сзади неё. Она развернулась и нанесла удар локтем, целясь в солнечное сплетение, но он поймал её руку и закрутил, заставляя развернуться лицом к нему. Их глаза встретились. В его взгляде была смесь гнева и отчаяния. Она стояла в проёме комнаты, и воздух между ними стал тягучим, как застывающая смола. — Я просто хочу, чтобы ты вернулся, — сказала она. Голос её дрогнул, и слёзы, долго копившиеся за толщей ежедневной бравады, хлынули наружу, оставляя мокрые дорожки на скулах. — Я хочу, чтобы ты вернулся домой. Она замерла, опустив руки, словно сбросив с себя оружие. И в этой её беззащитности было больше силы, чем в любом ударе. Саске смотрел на неё, не моргая. Он видел каждую её черту: болезненный излом бровей, дрожащие губы, пальцы, которые сжимались в кулаки, чтобы унять эту дрожь, и разжимались, выдавая её отчаяние — отчаяние, которое она пыталась спрятать за маской решимости. — Дома больше нет, — ответил он. Голос его звучал глухо, как железо, опущенное на дно колодца, как звук захлопывающейся двери, за которой осталось всё, что было дорого. — Есть, — возразила Акари, и в этом слове звенела сталь, которую он так хорошо знал, — сталь, которую он сам закалил в ней годами боли и разлук. — Пока я жива — есть. Она шагнула к выходу, но он преградил ей путь, прижав к стене. Не резко, без боли, но так, что она физически ощутила тяжесть его присутствия — плотную, как якорь, удерживающий судно, когда вокруг бушует девятый вал, как единственная точка опоры в мире, который рушится на части. — Для кого ты стонала той ночью? — спросил он. Голос его был тих, но внутри него, как под тонким льдом, клокотала чёрная вода — ревность, которая разъедала его изнутри, которой он не мог управлять, которую не мог заглушить. Акари замерла. Глаза её распахнулись, в них плеснулось изумление, тут же сменившееся гневом — горячим, обжигающим, как искры от костра, которые обжигают кожу. — Что? — прошептала она, не веря услышанному, не веря, что он способен спросить такое после всего, что было между ними. — Ты не глухая, — сказал Саске, и голос его стал жёстче, в нём послышалась сталь, которую он так хорошо умел вплетать в свои слова. — Отвечай. — Ты... ты неисправим, — выдохнула Акари, и в её голосе зазвенела злость, острая как лезвие, как кунай, который она сжимала в руках столько раз. — Серьёзно? Ты задаёшь мне этот вопрос сейчас, когда мы стоим перед крахом всего мира? — Ответь. Он не отступал. Стоял перед ней, загораживая выход, и его глаза горели тем холодным, лихорадочным огнём, который она знала так хорошо — огнём, который сжигал его изнутри. — Твоя ревность, Саске, — усмехнулась она, и в этой усмешке было столько горечи, что у него свело скулы, столько боли, которую она носила в себе все эти годы. — Фантазии у тебя слишком горячие. Шисуи... он был моим первым учителем и другом. Я чту его память, но чувства... — она смотрела прямо в эти глаза, в глаза, доставшиеся ему от брата, и видела за ними только его самого, только ту боль, которую он носил в себе. — Чувства у меня только к тебе. Всегда. И если ты этого не понял за все годы, значит, ты ещё больший дурак, чем я думала. Саске молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но где-то в глубине зрачков плеснулась дрожь — та самая дрожь, которую она научилась замечать только за годы, проведённые рядом с ним. — Ты идиот, — повторила она, уже тише, и в голосе её слышалась не злость, а усталость, та глубокая, выматывающая усталость, которая накапливается годами. — Ты всегда называл Наруто болваном, но кто ты? Я смогла сказать тебе, что решила для себя. Знаешь, признав свои чувства к тебе, мне стало легче. Правда. Я не хочу больше бежать от самой себя. Ты, поступай, как знаешь. А я буду делать то, что должна. Хочешь дальше тонуть в ненависти? Без меня! Я не смогу вернуть тебе твою семью, Итачи и других, но я сделаю все, чтобы ты хотя бы жил! А дальше… Она не договорила. Не успела. Потому что он наклонился к ней и припал к её губам. Не нежно — жадно. Грубо, как человек, который в последний раз касается воды перед тем, как кануть в пучину, как воин, который понимает, что это может быть его последний поцелуй. Его руки сжали её плечи, она обвила руками его шею, и они стояли, сплетённые в тугой узел, пока слёзы смешивались с поцелуями, стирая границы между прошлым и настоящим, оставляя только этот миг — липкий, солёный и такой живой, такой настоящий, что у неё кружилась голова. Он не отпускал её запястья. Смотрел на неё тяжело, изучающе, как смотрят на единственную карту, которая может вывести из лабиринта, как смотрят на последний шанс, который нельзя упустить. — Докажи мне, что той ночью ты была только моей, — произнес он. Это не было просьбой. В его голосе звенел приказ, от которого по её позвоночнику пробежал холодок — предвкушение, смешанное со страхом, с той опасной смесью, которая заставляла её сердце биться быстрее. Акари усмехнулась, дёрнула руками. Он ослабил хват, и она тут же сама рванула его за воротник, прижимая к себе так, что их зубы столкнулись. Она впилась в его губы с голодом, с языком, с лёгким прикусом, заставляя почувствовать металлический привкус крови — привкус их общей боли, их общей страсти. Он ответил ей тем же — безжалостно, без оглядки, забывая о том, кто они и зачем они здесь. Его ладони скользнули по её бёдрам, сжимая плотную ткань брюк. Он чувствовал жар её тела даже сквозь эту преграду — жар, который проникал в его кожу, в его кровь, который сводил его с ума. Рывок — и пуговица расстёгнута, молния с визгом поползла вниз. Он стянул с её бёдер ткань вместе с бельём одним движением, обнажая её до пояса, открывая кожу, которая горела от его взгляда. Акари помогла, отбрасывая мешающую одежду ногами, пока он не прижал её обратно к холодной поверхности стены. Голая кожа коснулась камня — холод пронзил её, как удар тока, и она зашипела, выгибаясь, но не от холода — от предвкушения, от той острой, почти болезненной потребности, которая разрывала её изнутри. — Тише, — шепнул он, хотя сам дрожал, как струна перед разрывом, как человек, который стоит на краю пропасти и боится сделать шаг. Саске опустился перед ней на колени. Это было неожиданно — почти нелепо для того, кто ещё минуту назад сжимал её в железном захвате, кто готов был уничтожить целый мир ради своей мести. Но в этом поклоне было больше власти, чем в любом стоячем положении, больше силы, чем в любом ударе. Он развёл её бёдра шире, провёл большим пальцем по влажной складке — она была горячей и мокрой, несмотря на всю их злость, несмотря на все обвинения, на все слова, которые они бросали друг другу в лицо. — Не смотри, — выдохнула она, отворачивая лицо, пряча глаза, но он не послушался. Он хотел видеть её, хотел чувствовать каждую её реакцию, каждую дрожь, каждый вздох. Он склонился к ней и провёл языком — от входа до самого верха, медленно, с тягучей настойчивостью, пробуя её на вкус, впитывая каждое ощущение. Акари выдохнула резко, с шипением, вцепилась пальцами в его волосы, не зная, оттолкнуть его или прижать ближе, не зная, чего она хочет больше — остановить его или позволить ему продолжать вечность. Саске повторил движение, теперь шире, облизывая её так, словно пробовал на вкус саму её суть — терпкую, возбуждающую, пьянящую, как самое дорогое вино. Она пахла остро, пряно, — и этот запах ударил ему в кровь, заставляя собственные мышцы сжаться от напряжения, заставляя его забыть обо всём, кроме неё. Он втянул в рот её клитор, посасывая, надавливая кончиком языка, рисуя круги, которые заставляли её тело дрожать, которые выбивали из неё те звуки, которые она пыталась сдерживать. Акари выгнулась дугой, упираясь пятками в пол, и из её горла вырвался короткий, сбивчивый стон — тот самый, который он ждал, которого он жаждал. Её пальцы сжали его волосы до боли — но Саске не остановился, добавил палец: сначала один, скользкий, вошедший легко, почти без сопротивления, потому что она была готова, ждала, требовала. — Ещё, — выдохнула она хрипло, и в этом слове была вся её страсть, вся её боль, всё то, что она не могла выразить словами. Второй палец вошёл следом, растягивая её шире, заполняя её, давая ей то, что она просила. Он двигал ими внутри, нащупывая ту шершавую, шероховатую точку, от которой у неё подкашивались ноги, от которой мир перед глазами становился размытым, и одновременно продолжал ласкать её языком — ритмично, жадно, без остановки, не давая ей прийти в себя, не давая ей опомниться. Акари уже не сдерживалась. Она стонала громко, почти кричала, когда он сжал губы сильнее и нажал пальцами вверх, внутрь, проникая в неё глубже, чем когда-либо. Её ноги дрожали, мышцы живота свело судорогой, и она кончила резко, с хриплым, рваным выдохом, с грязным ругательством, которое сорвалось с её губ, с тем, как её внутренние мышцы сжали его пальцы в тугом спазме, пульсируя вокруг них, сжимая их с такой силой, что он почувствовал это всем телом. Саске медленно поднялся, облизывая губы, словно смакуя её вкус, словно пытаясь запомнить его навсегда. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах горел тёмный, тяжёлый огонь — огонь, который она зажгла в нём, который она разжигала все эти годы. — А теперь докажи, что это было не просто так, — сказал он, и голос его сел, став низким и хриплым, как после долгого молчания. Он развернул её, прижимая грудью к стене, и холод камня коснулся её горячей кожи, заставляя её вздрогнуть. Он провёл широкой ладонью по её голому животу, спускаясь ниже, ощущая, как она всё ещё пульсирует, горячая и влажная, готовая принять его. Она слышала, как он расстегнул ширинку, как вынул член — твёрдый, напряжённый, головка которого была влажной от предвкушения, от того, что он делал с ней, от того, что она делала с ним. — Попроси, — шепнул он ей прямо в ухо, и его дыхание обожгло кожу, оставляя влажный след на её шее. — Саске… Пожалуйста, — ответила она без тени стыда, глядя прямо перед собой, в стену, чувствуя, как его слова проникают в неё, как его дыхание обжигает кожу. Он вошёл в неё одним толчком — скользко, глубоко, до самого предела, до того, как её бёдра ударились о его таз с глухим, влажным звуком, разнёсшимся по каменной комнате. Акари вскрикнула, уперлась ладонями в стену, прогибаясь в пояснице и подставляясь ему, давая ему всё, что он просил, всё, что он хотел. Саске сразу взял быстрый темп: резко, жёстко, каждый толчок сдвигал её на пару сантиметров вверх, заставляя её упираться лбом в сгиб локтя, чтобы не удариться головой о штукатурку. Но он замер на мгновение — ровно настолько, чтобы почувствовать, как она сжимается вокруг него, как пульсирует, принимая и одновременно сопротивляясь, как её тело говорит ему то, что она не могла сказать словами. — Твою мать, — выдохнула она, и это прозвучало как разрешение, как приглашение, как мольба. Он начал двигаться. Сначала медленно, сочно, выходя почти полностью и снова вбиваясь до упора, до того предела, где её внутренние мышцы встречали его горячей, влажной преградой, где она чувствовала каждое его движение, каждый его вздох. Акари не стонала — она дышала рвано, со свистом, и каждое его движение выбивало из неё короткое, сдавленное «ах», которое разбивалось о стену, которое эхом разносилось по комнате. — Громче, — потребовал он, сжимая её бедро так, что на коже останутся багровые следы его пальцев — следы, которые будут напоминать ей об этом мгновении. — Я хочу слышать. — Сильнее, — выдохнула она в ответ, и это была не просьба — это был приказ, брошенный ему в лицо, вызов, который он не мог не принять. Он схватил её за бедро, оттягивая назад, заставляя её насаживаться на него глубже, брать его в себя так, как она никогда не брала никого. Другая его рука легла на её шею — не сжимая, просто держа, ощущая, как под его пальцами бешено бьётся её пульс, синхронно с каждым толчком, как её кровь бежит по венам, как её сердце бьётся в унисон с его. — Ты моя, — прорычал он, и в этом рыке слышалась вся его многолетняя тоска, вся его боль, вся его ненависть, которая превращалась в нечто другое — в то, что он не мог контролировать. Он изменил угол, вошёл под другим наклоном, и Акари потеряла голос на долю секунды, потому что он попал точно в ту точку, где вспышка проходила по спине до самых кончиков пальцев, где мир перед глазами взрывался миллионами искр. Она кончила второй раз — когда он почти вышел и снова вбился, резко, глубоко, на этом толчке её просто сломало. Она тихо, протяжно застонала в сгиб локтя, содрогаясь всем телом, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг него, как пульсация проходит через всё её тело, и её мышцы сжали его с такой силой, что у него помутилось в глазах, что он потерял ощущение реальности. — Ты хотел правду? — прошептала она, едва переводя дыхание, и голос её был хриплым, сорванным, но в нём слышалась та же сталь, что и всегда. — Вот она… И тогда она начала двигаться сама. Она толкалась бёдрами навстречу ему, зажимая его внутри себя с такой силой, что Саске издал сдавленный, гортанный звук, похожий на рык раненого зверя. Он почти потерял ритм, но восстановил его, вбиваясь в неё быстрее, грубее, влажнее, так что каждый толчок разносился по комнате как выстрел, как удар, который они наносили друг другу и самим себе. Акари впилась зубами в собственную руку до крови, оставляя на коже полумесяц следа — след, который будет болеть, который будет напоминать ей об этом мгновении. В ответ он прикусил её плечо — резко, чувствительно, оставляя следы своих зубов на её коже, на её теле, на её душе. Она зашипела от боли, но не отстранилась — наоборот, прижалась к нему ещё плотнее, впуская его глубже, чувствуя, как он заполняет её собой. — Ещё, — выдохнула она, и это слово было сдавленным, почти нечленораздельным, но в нём слышалась вся её страсть, вся её боль, всё то, что она не могла выразить иначе. Акари выгнулась дугой, запрокинув голову, и, наконец, застонала — открыто, громко, не стесняясь, отдаваясь этому звуку целиком, позволяя ему вырваться наружу. Её стон перешёл в полурык, когда он вошёл особенно сильно и замер на мгновение, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимают его в спазме, как пульсация проходит через всё его тело. — Чёрт... — выдохнул Саске, и в его голосе впервые не было ни злости, ни боли — только глухой, всепоглощающий голод, который она зажгла в нём, который она не могла погасить. Она вскрикнула, упершись ладонями в стену, прогибаясь в пояснице, подставляясь ему снова, давая ему всё, что он хотел. Он держал её одной рукой за талию, второй сжимал её грудь, грубо перебирая сосок между пальцами, пока она пыталась закусить губу, чтобы не закричать слишком громко. Но он отвёл её руку от лица и перехватил её ладонь, прижимая к стене. — Не смей, — приказал он, и в голосе его была сталь, которую он так хорошо умел вплетать в свои слова. — Я хочу слышать. И она закричала. Когда он ускорился, когда каждый его толчок стал короче и жестче, когда она чувствовала, как внутри неё нарастает этот горячий, тугой ком, готовый разорваться, готовый взорваться миллиардом осколков. Она кричала отрывисто, хрипло, с каждым его движением, пока он вбивался в неё с животной, почти первобытной страстью, пока она чувствовала, как он берёт её, как он заполняет её собой. — Со мной, — приказал он, хотя сам уже был на грани, когда мышцы его живота свело судорогой, а дыхание сбилось, когда он чувствовал, что ещё мгновение — и он потеряет контроль. Акари кончила первой — резко, с содроганием всего тела, с глухим, сорванным стоном, перешедшим в долгий, протяжный выдох, который вырвал из неё все силы. Её мышцы сжали его так сильно, что Саске на мгновение ослеп, потеряв ощущение реальности, потеряв себя. Он позволил себе ещё три глубоких, хлестких толчка, а затем вошёл в неё в последний раз, до отказа, и кончил с глухим рыком, прижимая её к стене так, что хрустнули суставы её пальцев, так, что воздух со свистом вырвался из её лёгких. Они замерли. Тяжёлое, прерывистое дыхание наполняло комнату, смешиваясь с запахом пота, страсти и слёз. Солёный пот смешивался с её слезами на их губах, на их коже, на их душах. Следы её ногтей остались на его спине, а его следы — на её бёдрах, на её коже, на её сердце. Саске не вышел — он остался внутри неё, бессильно уткнувшись лбом в её затылок, чувствуя, как она всё ещё сжимается вокруг него короткими, затухающими спазмами, как её тело постепенно успокаивается, как её дыхание выравнивается. Он чувствовал её тепло, её запах, её присутствие — единственное, что имело значение в этом мире. Акари первой нарушила тишину. Её голос был хриплым, низким, с лёгкой усмешкой, которая пряталась в самой глубине горла, которая возвращала её к реальности. — Ну что, Учиха... — выдохнула она, не оборачиваясь, и в голосе её слышалась та же сталь, которую он знал так хорошо. — Теперь веришь, для кого я стонала? Она чувствовала, как он усмехнулся ей в волосы — тихо, почти беззвучно, но так, что по её коже пробежали мурашки, так, что она почувствовала, как тепло разливается в груди. — Приведи себя в порядок, — усмехнулась она, по-прежнему не оборачиваясь, и голос её был полон той особенной, тёплой насмешки, которую она позволяла себе только с ним. — А то смешно выглядишь, со спущенными штанами. Саске тихо рассмеялся — впервые за многие дни. Этот смех был низким, уставшим, но в нём просыпалась жизнь, в нём слышалась та надежда, которую он так долго прятал, которую пытался уничтожить в себе. — Придумай мне занятие получше, — прошептал он ей в затылок, и в этих словах было столько тепла, сколько не было в нём долгие годы, столько нежности, сколько он не позволял себе чувствовать. Они стояли так, прижавшись друг к другу, чувствуя, как мир вокруг них постепенно возвращается к реальности, как тишина наполняет комнату, и в этой тишине было больше смысла, чем в любых словах. Комната медленно наполнялась серым, мутным светом наступающего утра. Где-то там, за этими грубыми каменными стенами, за несколькими слоями земли и бетона, начинался новый день — день, который должен был войти в историю как первый день Четвёртой Мировой Войны Шиноби. Там, на поверхности, уже собирались армии, затачивались клинки, шептались молитвы и проклятия. Но здесь, в этой каменной клетке, время текло иначе: вязко, густо, как застывающая кровь. Акари сидела на краю койки. Её пальцы дрожали, когда она застёгивала куртку — мелкая, предательская дрожь, которую невозможно было скрыть. Волосы растрепались, спутанные пряди падали на лицо, а на плечах, там, где его пальцы сжимали её с почти животной силой, проступали багровые следы, похожие на отпечатки чужой судьбы. Каждый синяк на её коже казался меткой, клеймом, доказательством того, что эта ночь была настоящей. Что он был здесь. Что они были. Она не смотрела на Саске. Не могла. Потому что знала: если их взгляды встретятся, она не найдёт в себе сил переступить порог. А уйти она должна была. Иначе всё, во что она верила, рассыплется в прах. Саске лежал на спине, прикрыв глаза сгибом локтя. Грудь его тяжело вздымалась под тонкой тканью рубашки — дыхание ещё не выровнялось, ещё хранило в себе отголоски их недавней схватки, в которой не было победителей и проигравших. Он не спал — просто лежал и слушал, как она собирается. Каждый шорох ткани, каждое её движение, каждая прерывистая секунда её дыхания говорили об одном: она уходит. И с каждым новым звуком, с каждым скрипом пряжки, это знание впивалось в него глубже, чем любое остриё. — Останься, — сказал Саске. Голос его был хриплым, чужим. Не тем ледяным, стальным голосом, которым он привык отдавать приказы, клясться в мести и хоронить свою человечность. А другим — живым. Надломленным. Похожим на голос того мальчика, которым он был когда-то, до того, как мир обернулся пеплом. Акари замерла. Её рука застыла на полпути к мечу — пальцы сжались на рукояти, но не сдвинули оружие с места. Словно она сама не знала, хочет ли уйти или навсегда остаться здесь, в этой тёмной комнате, где время остановилось. — Не проси, — сказала она тихо, но в голосе её слышалась боль, глубокая и тягучая. — Останься, — повторил Саске, и теперь в его голосе появилась настоящая настойчивость — не холодное требование, а мольба, которую он не привык произносить. Он убрал руку с глаз, медленно повернул голову и посмотрел на неё. В его взгляде — новом, острее любого лезвия, прозрачном до дна — не было ненависти. Только тоска. Только это солёное чувство, которое разъедало его изнутри. Акари закрыла глаза. Глубоко вдохнула, чувствуя, как воздух обжигает горло. Выдохнула — и с этим выдохом из неё ушла часть силы. — Не могу, — сказала она, и голос её дрогнул на последнем слоге, как натянутая струна, готовая лопнуть. — Знаешь, что я не могу. — Можешь, — возразил Саске, и в его тихом голосе звенела уверенность, которая граничила с отчаянием. — Ты всё можешь. Просто останься. Пожалуйста. Это слово — «пожалуйста» — повисло между ними, тяжёлое, чужеродное. Саске никогда не просил. Он требовал. Он брал. Он разрушал. Но сейчас он просил, и в этой просьбе было столько боли, что Акари едва сдержала всхлип. — Саске... — она медленно повернулась к нему, и слёзы уже блестели на её ресницах, собираясь в тяжёлые капли, готовые упасть. Но она не позволяла им скатиться — она держала их силой воли, заставляя себя быть сильной. — Ты просишь меня остаться. Но с кем? С тем, кто хочет сжечь мою деревню дотла? С тем, кто готов убить моих друзей, моих учителей, всех, кого я люблю? Всех, кто остался жив… — Я не... — Ты, — перебила Акари, и голос её стал твёрже, хотя слёзы всё ещё дрожали на ресницах. — Именно ты. Тот, кто пытался убить Сакуру. Тот, кто бросил Карин умирать в грязи, даже не обернувшись. Тот, кто объявил войну всему миру, потому что его собственная боль оказалась важнее чужой жизни. Остаться с тобой прямо сейчас — значит предать всё, во что я верю. Всё, чему научил меня твой брат… Саске медленно сел на койке. Простыня сползла с его плеч, обнажая бледную кожу, покрытую свежими следами её ногтей — там, где она впивалась в него в те мгновения, когда боль и страсть смешивались в единый, неразделимый крик. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде не было привычной гордости — только усталость. Только это болезненное осознание того, что она права. — Ты не предаёшь, — сказал он, и голос его звучал глухо, почти безжизненно. — Ты спасаешь. — Кого? — спросила Акари, и в этом вопросе не было сарказма. Только искреннее, мучительное непонимание. — Тебя? Саске молчал. Его губы сжались в тонкую линию, и он опустил взгляд на свои руки. Он не знал ответа. И это незнание было хуже любого удара. — Я люблю тебя, — сказала Акари. Голос её был тихим, почти шёпотом, но каждое слово падало в тишину с весом камня. — И всегда буду любить. Но этого уже недостаточно. Не сейчас. Не после всего, что ты сделал. Она встала. Поднялась с койки медленно, словно каждое движение давалось ей с трудом. Взяла меч, привычно перекинула сумку через плечо, поправила лямки. В её движениях не было спешки — только та болезненная решимость, которая бывает у людей, идущих на смерть. — Ты должен разобраться с самим собой, Саске, — сказала Акари, глядя на него сверху вниз. В её взгляде не было осуждения — только печаль. — Ты должен понять, кто ты без мести. Кто ты без ненависти. Кто ты без Итачи. Потому что пока ты не найдёшь ответы на эти вопросы, ты будешь просто тенью. — А если я никто? — спросил Саске, и в его голосе не было ни бравады, ни вызова. Только этот леденящий душу страх — страх перед пустотой, которая ждала его за пределами его ненависти. — Если там, за гранью, ничего нет? — Тогда ты должен стать кем-то, — сказала Акари. — Заново. С нуля. Как это делала когда-то я. Как это делают все, у кого отнимали самое дорогое. Она подошла к двери и положила ладонь на холодный камень — шершавый, грубый, хранящий в себе вековую сырость убежища. Её пальцы на мгновение замерли, сжимаясь в кулак, а затем разжались, словно она пыталась удержать само время. — Меня ждут, — сказала она, и голос её окреп. — И если я не пойду сейчас, я никогда не смогу посмотреть в глаза тем, кто на меня рассчитывает. — А если ты умрёшь? — спросил Саске, и его голос сорвался, потеряв всю свою стальную выдержку. В этом вопросе слышался не воин, не мститель — а мальчик, который боялся остаться один в пустом мире. Акари обернулась. Её глаза блестели от слёз, но она улыбнулась — слабо, грустно, с той горькой искренностью, которая бывает только у людей, прошедших через огонь. — Тогда ты будешь помнить меня, — сказала она. — Как я помню Итачи и Шисуи. Как помню всех, кто ушёл, но остался в моём сердце. Память — это тоже жизнь, Саске. Ты должен это знать лучше всех. — Я не хочу помнить, — сказал Саске, и его голос стал почти шёпотом. — Я хочу, чтобы ты была рядом. Прямо сейчас. — Я знаю, — ответила Акари. — Но сейчас это невозможно. Она положила руку на дверную ручку, и холод металла обжёг её кожу. — Саске... — сказала она, не оборачиваясь. — Ты просишь меня остаться. Но ты даже не попросил прощения. Дело даже не во мне!А во всех тех, кого ты ранил по пути к своей мести. Как будто только твои желания важнее всего остального. Саске молчал. Его руки сжимали простыню в кулаках так сильно, что побелели костяшки. Ему нечего было сказать — потому что она была права. И эта правота жгла его сильнее любого огня. — Когда ты будешь готов просить прощения, — сказала Акари, и голос её звучал тихо, но твёрдо, — не за меня. За них. За тех, кого ты предал, кого использовал, кого растоптал. Тогда... Она шагнула за порог. Тень коридора накрыла её фигуру, делая её силуэт размытым, почти призрачным. — Я верю в тебя, Саске, — сказала она, и её голос эхом разнёсся по узкому каменному коридору, ударяясь о стены и возвращаясь обратно. — Наруто и Сакура тоже в тебя верят… Даже когда ты сам в себя не веришь. Дверь закрылась. Тяжёлый стук камня о камень прозвучал как выстрел, как залп, как последний аккорд в их общей симфонии. Саске остался один. Он сидел на койке, сжимая в кулаках скомканную простыню, и смотрел на закрытую дверь. В его глазах — этих глазах, доставшихся ему от Итачи, проклятых и прекрасных, — медленно вращались томоэ, рисуя в воздухе невидимые узоры боли. Тишина накрыла его, тяжёлая и липкая, как смола. Где-то далеко, за стенами, начиналась война. А здесь, в этой каменной клетке, начиналось его собственное сражение — с самим собой, с той пустотой, которую он так долго носил в груди. Акари шла по коридору. Её шаги отдавались эхом от сырых каменных стен, и каждый шаг был тяжелее предыдущего. Рядом с ней, бесшумно скользя по воздуху, летел Тэн — маленький дух света, её единственный спутник в этом тёмном лабиринте. Где-то там, снаружи, над головой, сквозь толщу земли и бетона, начиналась война. Политики, стратеги, солдаты готовились к битве, которая должна была изменить мир.