Глава 2

Ведя меня по бесконечным коридорам дворца, Нигяр-калфа то и дело украдкой бросала на меня быстрые взгляды, в которых явно сквозило любопытство. Тем не менее, она держалась невозмутимо, сохраняя достоинство. Вскоре мы вошли в достаточно просторную проходную комнату. Здесь на полу лежало в ряд с десяток постелей, на которых сидело несколько одинаково одетых девушек. Увидев нас, они прекратили болтать и с изумлением уставились на меня. — Девушки, знакомьтесь, это Диана-хатун, она теперь будет жить с вами, — сказала Нигяр-калфа. — Айнур, Анна, — обратилась она к двум девушкам, — быстро сходите на склад и принесите ещё одну постель, запасное платье и комплект белья. Служанки послушно встали и вышли из комнаты. Не прошло и пяти минут, как они вернулись. Одна держала в руках матрас, белые простыни, одеяло и подушку, а другая — длинное бело-синее платье (такое же, как и у других) и лёгонькие, по-видимому, хлопковые штаны и рубашку, которые здесь назывались нижним бельём. Я сначала хотела было оставить себе трусы и лифчик, но это оказалось невозможно. Нигяр-калфа забрала у меня всю мою старую одежду и помогла облачиться в новый наряд. К сожалению, зеркала здесь не было, так что я не могла определить, насколько паскудно я выглядела в этом шутовском балахоне. — Вот, теперь ты совсем другое впечатление производишь, — почти с материнской заботой произнесла Нигяр-калфа, удовлетворённо меня разглядывая. — Располагайся. Ибрагим-паша уже объяснил тебе твои обязанности? — Да, я должна буду помогать ему учить русский язык. Все с недоумением уставились на меня. — Ты здесь только для этого? — удивилась Нигяр. — Да. Больше он мне ничего не сказал. — Повезло, — хмыкнула одна из девушек. — Будешь султаншей жить. — А ну-ка помолчи, — шикнула на неё калфа. — Станете её задирать — я вам головы пооткручу! Внушительно поглядев на девушек, она вышла из комнаты. После ухода Нигяр-калфы рабыни явно почувствовали себя свободнее. — Эй, султанша, иди к нам, не стесняйся, — весело сказала одна из них. — Давай знакомиться. Я Мерьем, это — Анна, вот эта светленькая — София, а справа от меня Айнур. Я подошла к девушкам и присела на подушки. — Анна, София... Вы не русские случайно? — спросила я. — Нет, я гречанка, — засмеялась София, — а она — венгерка. — А ты случайно не из Крыма, Диана? — бойко спросила Мерьем. — Нет, я из Белгорода. — Белграда? — встрепенулась Айнур. — Ты что, из Сербии? — Нет, из Белгорода, это российский город. Он на границе с Украиной. Сказав это, я тут же пожалела, но было уже поздно. — С Украиной? Это страна такая? — тут же спросила Мерьем. — Да нет, это часть Российской империи. Я просто так выразилась... неудачно... А почему ты про Крым спросила? — поспешила я перевести тему. — Да у нас одна девица оттуда, — объяснила Мерьем. — Хюррем Султан. — Она татарка? — Нет, русская. Родила Повелителю четверых шехзаде и теперь катается как сыр в масле. Командует всеми. — А кто это — Повелитель? Все поглядели на меня как на умалишённую. — Ты разве не знаешь? — выговорила наконец Айнур. — Султан Сулейман-хан-хазретлери, властелин всего мира. Где-то в глубине моего сознания смутно зашевелилась мысль. Султан Сулейман... Османская империя... Шестнадцатый век... Так вот куда меня занесло! — Да я ж далеко отсюда жила, я не слышала... — попробовала оправдаться я. — Ну теперь знай. — А где он живёт? Далеко отсюда? — Нет, совсем близко. Ибрагим-паша каждый день в его дворец ездит, — сказала София. — Зачем? — Он там служит. Великий Визирь он, — объяснила она. — Второй человек после султана, — добавила Мерьем. — Он даже на его сестре был женат, — вставила Анна. — А сейчас что, не женат? — не поняла я. — Да она с собой покончила недавно. Она во сне сына случайно задушила. Не смогла этого пережить. — Как это — задушила? — Заснула во время кормления. Мы помолчали. — А как тут у вас вообще люди время проводят? — спросила я затем. — Чем занимаются? — В топкапы много чего есть. Там рабыни и на уроки ходят, и читают, и танцуют, и поют, а мы как в могиле живём. Только вышивкой и остаётся заниматься, — грустно сказала Мерьем. Как я заметила, она была самой бойкой и разговорчивой из всей этой компании. — А можно хоть в сад выйти погулять? — Нет, нам нельзя. Запрещено. Мне стало тоскливо. Неужели мне придётся провести лучшие годы своей жизни в этой золотой тюрьме? Невольно меня посетила мысль о побеге, но я тотчас же отогнала её как безрассудную. Действительно, даже если случится чудо и мне удасться ускользнуть незамеченной, куда я пойду? Ведь у меня нет ни денег, ни родных, ничего, что может мне помочь. — А что же будет, когда мы состаримся? Ведь наложниц держат только до определённого возраста? — Потом всех выдают замуж, — ответила София. — Как? За кого? Девушка фыркнула. — А что, есть варианты? Подыскивают подходящих мужчин, за них и выдают. Я вздохнула. Перспектива вырисовывалась мрачная. Хотя, если подумать, лучше уж жить замужем, своей семьёй, пусть и без любви, чем торчать в этом дворце. Сказать по правде, я никогда и не верила в эту любовь. В свои восемнадцать я так никого ни разу и не полюбила, хотя ко мне некоторые бывали неравнодушны. А я влюблялась только в литературных персонажей — жалкой, бессмысленной любовью, не несущей никакого удовлетворения. Какой толк любить того, кого ты всё равно никогда не встретишь? Я посмотрела на девушек. Мерьем и Анна уже достали откуда-то кусочки ткани и теперь возились с золотыми и серебрянями нитями, вышивая какой-то узор. София задумчиво сидела, подперев рукой подбородок, а Айнур, удобно устроившись на подушках, смотрела в потолок, покручивая в руках чёрный волос. Прислонившись к стене, я подтянула колени и, положив на них голову, прикрыла глаза. По моим ощущениям, прошло лишь несколько мгновений, прежде чем я почувствовала, как кто-то тряс меня за плечо. — Диана-хатун, — звал меня чей-то голос. Я нехотя открыла глаза. Надо мной стояла Нигяр-калфа. — Вставай, Ибрагим-паша тебя зовёт, — сообщила она. Оглядевшись, я увидела, что девушек в комнате больше не было. Поднявшись, я оправила платье и выжидающе посмотрела на Нигяр. — Вместо того, чтоб спать, лучше бы дворец изучила, — наставительно сказала она. — Пойдём, я тебя провожу. Мы вышли из комнаты. Признаться, я волновалась. Мне всегда были близки гуманитарные науки, поэтому русский язык я знала хорошо, у меня даже была мысль стать учителем русского и литературы, но тем не менее перспектива учить кого-то языку меня пугала. Вдруг я не справлюсь? Что тогда будет? До кабинета Ибрагима-паши мы дошли быстро. Как ни странно, здесь даже не было двери — только подвязанные шторы. — Как войдёшь, опусти голову, — шепнула мне Нигяр перед самым входом. — Зачем? — О, Аллах! Так принято. А когда будешь уходить, тоже поклонись и слегка присядь. Вот так, — она показала. Кивнув, я ступила за порог. — Здравствуйте, паша, — я склонила голову. Ибрагим сидел за столом и что-то писал. Увидев меня, он оторвался и жестом велел мне присесть рядом. Опустившись на диван, я с любопытством взглянула на круглую чернильницу, в которую было воткнуто тёмное перо. И тут же у меня упало сердце. Чернила! Ведь я совсем не умею ими писать! Как мне объяснить это Ибрагиму? — Ну давай, начинай, — велел мне паша. — Что ты можешь сказать о русском языке? Я задумалась. Разумеется, нужно было позаботиться об этом раньше. Подумать, как говорить, с чего начать, а я, как всегда, дотянула до последнего момента. Но делать нечего. Надо как-то выкручиваться. — В русском языке тридцать три буквы, — начала я с самого простого, что знала ещё с начальной школы. — Но звуков в нём больше. Это происходит в основном оттого, что почти все согласные имеют парный мягкий звук, который обозначается той же буквой. Мягкость показывается мягким знаком или последующей гласной. Я остановилась и с опаской взглянула на Ибрагима. Тот слушал меня очень внимательно. — Сейчас я, наверное, покажу вам алфавит. Разрешите взять бумагу и перо? Паша молча протянул мне желтоватый бумажный листок и придвинул чернильницу. Ну вот и всё. Сейчас начнётся момент моего позора. Дрожащими пальцами я потянулась к перу. Неловко взяв его на манер ручки, я поднесла руку к листку и, конечно же, тут же посадила чёрную кляксу. Мысленно чертыхнувшись, но решив не отчаиваться, я всё-таки приблизила кончик пера к бумаге и начала осторожно выводить большую печатную букву "а". Получилось немного криво, но всё же получилось. Полюбовавшись своей работой, но так и не посмев взглянуть в лицо Ибрагиму, я неуверенно произнесла: — Это буква "а", одна из самых распространённых букв. Она произносится так же, как и в турецком. Но пока я держала перо на весу, с него опять стекла капля и упала на только что нарисованный символ. — Ты не умеешь пользоваться пером? — догадался наконец паша. Ну всё, меня раскрыли. — Да... — нехотя призналась я. — Я много читала, но писала мало. Поэтому плохо пишу. Хоть бы я смогла побыстрее научиться писать этими проклятыми чернилами... Кое-как собравшись, я стала выводить букву заново. — Перо поменьше наклоняй, — посоветовал Ибрагим. — И не надо так сильно надавливать. Я попробовала последовать совету. Кажется, кое-что вышло. По крайней мере, буква "а" получилась более-менее узнаваемой. — Запомнили, как я написала? Попробуйте сами. Паша взял у меня перо и принялся медленно выводить букву. У него получилось даже красивее, чем у меня. Впрочем, неудивительно. Мы двинулись дальше. Я чётко произносила каждую букву. Если её звучание не совпадало ни с одной из букв турецкого языка, повторяла несколько раз и просила повторить Ибрагима. Написание он запоминал с первого раза и без ошибок воспроизводил его сам. Немного погодя я додумалась записывать рядом с каждой буквой примерную транскрипцию из букв турецкого языка, чтобы впоследствии было легко понять, как что произносится. Так мы дошли до конца алфавита. — Ну вот и всё, паша, — удовлетворённо сказала я. — Теперь осталось всё это выучить, и вы практически безошибочно сможете читать любой русский текст. А пока давайте я вам покажу несколько русских слов. Начнём с семьи... И я начала произносить и записывать слова "мама", "папа", "брат", "сестра", "сын", "дочь" и прочие наименования родственников. Ибрагим повторял их за мной, переписывал сам, подписывал перевод. Потом мы перешли на овощи, затем на фрукты, дальше пошли профессии, предметы мебели... Я терпеливо объясняла произношение каждого слова, отмечала все особенности: оглушение звонких согласных на конце, замена "о" на "а" и "е" на "и" в безударном положении, использование йотированных гласных. Ибрагим-паша внимательно ловил каждое моё слово, переспрашивал, подсказывал, повторял незнакомые звуки бесчисленное количество раз, чтобы довести произношение до идеала. Мы так увлеклись, что совершенно забыли о времени и очнулись только тогда, когда за окном было уже совсем темно. Перед нами на столе лежала груда исписанной бумаги, чернильница была почти пуста, а все руки у меня были в тёмно-синих пятнах. — Думаю, на сегодня достаточно, — проговорил мой ученик, откладывая перо. — Уже поздно, завтра продолжим. Спасибо за помощь. Ты можешь идти. Я встала. Внезапно вспомнив наставления Нигяр-калфы, я слегка поклонилась, сцепив спереди руки, и, пятясь, вышла из комнаты. Коридор был тускло освещён масляными лампами, развешанными по стенам. Оглядевшись вокруг, я поняла, что совершенно не помню, откуда я сюда пришла. Я никогда не умела хорошо ориентироваться в пространстве. Просить помощи у Ибрагима показалось мне неудобным, и я наугад побрела по коридору, надеясь куда-нибудь выйти или встретить того, у кого можно будет спросить дорогу. Пробродив несколько минут в полной тишине, я наконец заслышала впереди чьи-то шаги. Ускорившись, я быстро зашагала к источнику звука и вскоре различила невдалеке от себя тёмный силуэт, который при ближайшем рассмотрении оказался худенькой темноволосой девушкой. Она шла, задумчиво глядя под ноги и, как видно, не замечала меня. — Эй, постой! — окликнула я её. — Я здесь новенькая. Не скажешь, где тут у вас комната, в которой спят служанки? — Людская? — переспросила она чистым грудным голосом, вскинув на меня тёмные глаза. — Я как раз туда иду. Могу проводить. — Спасибо! — я пошла рядом с девушкой. С минуту мы шагали молча. — Тебя Дианой зовут? — спросила наконец она, украдкой взглянув на меня. — Я от Джамиля-аги про тебя слышала. — Да, Дианой. А кто такой Джамиль-ага? Надо же, я о нём и не ведаю, а он уже где-то про меня разнюхал. — Это наш главный повар. Я как раз от него сейчас иду. Сказал, появилась какая-то русская, будет нашего пашу русскому языку учить. Я улыбнулась. — Ну да, так и есть. — Правда? — глаза девушки по-детски загорелись. Её живое чувственное лицо осветила мягкая улыбка. — Я много слышала о русском языке. Говорят, что он как арабский скакун. Для чужих неприступен, а тем, кто его оседлает, становится гибким и мощным орудием. — Красивая метафора, — сказала я. — Я даже никогда не думала. А ты сама откуда? — Я родилась в Индии, но я очень рано потеряла родителей, — в её глазах мелькнула грусть, — и меня взял на воспитание один хороший человек, португальский купец. Он брал меня с собой в поездки в разные страны, мы торговали пряностями, фарфором, тканями. Но однажды наш корабль захватили голландские пираты. Мигеля убили, а я попала в рабство. Девушка замолчала, и мне защемило сердце. Как это, должно быть, горько — сначала потерять родителей, а потом и вовсе сделаться бесправной вещью в руках иноземцев. Впрочем, моя судьба была не лучше. — Как же тебя зовут? — Ишани. Это имя переводится как "владычица". Забавно, не правда ли? Мы помолчали. Вскоре коридор начал казаться мне смутно знакомым. Пройдя ещё немного, мы вошли в уже известную мне комнату. Царящий здесь ночный мрак лишь немного рассеивался доносящимся из коридора неверным светом масляных ламп. В полутьме были едва различимы белые лица спящих девушек. — Где твоя постель? — спросила Ишани. Я стала искать глазами своё спальное место. — Кажется, вот, — я указала на свободный матрас, прикрытый одеялом. — Смотри-ка, рядом с моей. Соседями будем. Она села на одеяло и стала разуваться. — Вы прям так и спите в платьях? — спросила я. — Не переодеваться же здесь! Да и холодно к тому же. Ложись. Завтра вставать рано. — Мне не надо. Я тут не работаю, я на особом положении, — я усмехнулась. — Повезло, — пожала плечами Ишани. — Хотя здесь всё равно делать нечего. Скоро сама от скуки работать захочешь. — Может быть. Я легла и накрылась чистым белым одеялом. Лежать было жестковато, но я не привыкла жаловаться. Прикрыв глаза, я и сама не заметила, как провалилась в сон.