Глава 3

— Подъём! Девушки! Ну-ка поднимаемся! — вырвал меня из сна уже знакомый голос. Сонно пошевелившись, я открыла глаза и увидела Нигяр-калфу, стоявшую возле постелей. Вот и наступило первое утро моей новой жизни. Интересно, сколько сейчас времени? Мне казалось, что нас подняли ни свет ни заря. Девушки вокруг меня проворно заправляли постели, приводили себя в порядок после сна. Вскоре на пороге показались слуги, нёсшие низенькие деревянные столики, уставленные подносами. Рассевшись, мы принялись за еду. Завтрак состоял из варёных яиц, какого-то мяса, фруктов и стакана кефира, который здесь назывался "айран". Когда с едой было покончено, Нигяр-калфа начала распределять обязанности. Большинство получили задание вымыть пол, кто-то ушёл прислуживать за столом Ибрагиму-паше, несколько человек отправились в прачечную. — Ишани, Диана, вы идёте помогать на кухню. — Но я же... — Я переговорила с пашой, и он согласился, что негоже отделять тебя от остальных. Порядок должен быть для всех един. Вокруг послышались ехидные смешки. Девушки явно были довольны. И кто только просил её лезть... Ну ладно, делать нечего. — Диана, — тронула меня за руку калфа, прежде чем уйти. Отведя меня в сторонку, она тихонько сказала: — Не обижайся, что я заставляю тебя работать. Сама понимаешь, девушки будут недовольны, что ты бездельничаешь. Дисциплина нарушится, ещё тебя, чего доброго, задирать начнут. Лучше тебе не выделяться. Я промолчала. — Идём? — мягко улыбнулась Ишани, когда Нигяр отошла. Глаза её неизвестно отчего весело блестели. Как я заметила, беспричинная радость вообще была ей очень свойственна. Я кивнула, и мы отправились вон из комнаты. Кухня оказалась небольшим, жарко натопленном помещением, потонувшим в запахе самых разных готовившихся явств. От раскалённых глиняных печей валил густой пар. Вокруг постоянно что-то булькало, шкворчало, пенилось, отовсюду доносился звон посуды и негромкий человеческий говор. — Где Джамиль-ага? — спросила Ишани у проворного большеротого паренька, возившегося с каким-то мясом, напоминавшим говядину. Тот неопределённо махнул рукой куда-то вглубь кухни. Девушка осторожно пошла сквозь снующих во все стороны поваров в указанном направлении, и я побрела следом. — Кто так режет зелень? — услышали мы сквозь общий шум бойкий старческий голос. — Помельче режь, помельче, аккуратнее, смотри... — Джамиль-ага! — крикнула индианка и быстро засеменила в сторону голоса. Пройдя ещё несколько шагов, мы увидели обернувшегося к нам низенького плотного старичка без усов и бороды с круглыми щеками и упитанным брюхом. Его лицо, казалось, постоянно двигалось, беспрестанно меняя выражение. — А, девочки! — радостно заговорил он, беспокойно поправляя фартук. — Проходите, проходите! Кто это с тобой, Ишани? Неужто сама Диана-хатун? Я улыбнулась. — Слышал, слышал! Большая честь тебе выпала — будешь самого Великого Визиря своему родному языку учить. Не каждому такое выпадает. Ну да вы давайте, подходите вот сюда, будете сейчас баранину резать, для фарша. Повар поставил перед нами доску с гигантским куском сырого мяса и протянул нам два кухонных ножа. — Давайте, работайте, а я пока пойду, — и он отошёл в сторону. Я неуверенно поднесла нож к мясу, не зная, как приступить. Украдкой взглянув на Ишани, я увидела, как она начала с силой рубить баранину на маленькие кусочки, и последовала её примеру. Работа предстояла долгая, но мы никуда не торопились. От монотонного труда у нас вскоре развязались языки. Индианка принялась рассказывать о своих путешествиях по другим странам. Особенно часто она бывала в Китае и Японии и теперь с упоением вспоминала об узкоглазых жителях этих стран, которые торговали с её приёмным отцом. Как я заметила, она отличалась пытливым умом и наблюдательностью, быстро схватывала мелочи и хорошо их запоминала. Так, она в подробностях описала одежду азиатов, рассказала о разных видах тканей и специй, которые они продавали, и даже попробовала сымитировать их быструю, невнятную речь. Девушку приводили в восторг синие морские просторы, солёный ветер, восхитительная красота алых зорь и розовых закатов, горевших над волнами, грациозное изящество белых парусов и весёлые крики чаек. Глаза её сияли радостью, ресницы трепетали, и я уже видела её на палубе какой-нибудь каравеллы, рассекающей волны Индийского океана. Поддавшись порыву откровенности, я и сама начала рассказывать о своей прошлой жизни, естесственно, умалчивая о некоторых подробностях. Я поведала ей о том, что все дети у нас ходят в школу, где учатся с семи до восемнадцати лет. Малышей отдают в детские сады, чтобы родители могли спокойно работать. Её ужаснуло моё откровение о том, что большинство людей у нас живёт в многоэтажках, которые я описала как некое подобие муравейников. — Как можно жить на головах у других людей? — удивлялась она. — Вы что, даже земли своей не имеете? Только кусок воздуха? В недоумение её привёл и мой рассказ о нашей одежде. Она не понимала, как женщины могут ходить в штанах и с короткой стрижкой, почему даже обеспеченные люди не заботятся о своём внешнем виде, носят серые и тёмные вещи. Рассказывать о нашем научно-техническом прогрессе — машинах, телефонах, компьютерах — я побоялась. Да она, скорее всего, и не поверила бы мне, посчитала бы лгуньей. Я и так понаговорила ей очень много странностей. Когда с бараниной было покончено, нас привекли резать фрукты для щербета, а потом овощи для каких-то салатов. Через наши руки прошло столько разнообразных плодов, что, наверное, не хватило бы пальцев обеих рук, чтобы сосчитать количество их видов. Большинство овощей и фруктов я знала, но некоторые были мне незнакомы. Наконец, когда время давно перевалило за полдень, Джамиль-ага сказал, что наша помощь больше не требуется, и отпустил нас к себе. Стараясь не попасться на глаза Нигяр-калфе, чтобы не получить новое задание, мы вернулись в людскую и сели на подушки. В другом углу расположились ещё несколько девушек и полушёпотом вели какой-то разговор, в котором то и дело мелькало имя султана Сулеймана. — Ты умеешь вышивать? — спросила Ишани, доставая из-под подушки клочок белой ткани, на котором виднелся разноцветный узор. — Да, я вышивала крестиком. Этому нас научили на технологии, и одно время я очень увлекалась этим кропотливым, чисто женским занятием. — Я очень люблю вышивать. Помню, как меня мама этому учила. Смотри, это называется "бута", — она указала на незаконченный рисунок, — или "индийский огурец". Это был первый узор, который я вышила своими руками. По форме "огурец" скорее напоминал каплю, но я не стала возражать. — У меня и ещё ткани есть. Нам здесь редко их дарят, но кое-что перепадает. Хочешь повышивать? — Давай, — я с готовностью взяла предложенное полотно и иголку с уже вдетой нитью. Правда, как только всё это оказалось у меня в руках, я внезапно сообразила, что у меня ведь нет схемы рисунка, а в ткани нету дырочек. Я всегда покупала наборы для вышивки со схемами и дырочками и вышивала строго по ним, однако здесь такого, конечно же, не будет. Передо мной лежал обыкновенный лоскут светло-голубой ткани. Как же быть? Пока я размышляла, Ишани уселась поудобнее и принялась за работу. Игла ловко скользила между её тонких смуглых пальцев, и на клочке материи расцветали разноцветые узоры. Заворожённо наблюдая за её работой, я пыталась придумать какой-нибудь рисунок, который можно было бы воплотить в вышивку. Как назло, здесь не было даже бумажки с карандашом, где бы можно было нарисовать схему. Придётся вышивать вслепую. Наконец решившись, я воткнула иголку в ткань и сделала первый стежок, ощутив сильное чувство дежавю. Похожим образом я себя чувствовала, когда в первый раз начала писать чернилами в кабинете Ибрагима. Но здесь, к счастью, никто не стоял у меня над душой, так что можно было не бояться ошибиться. Крестики ожидаемо получались кривыми, шатались в разные стороны, как пьяные, а про общий рисунок вообще можно было забыть. Получалось какое-то бессмысленное нагромождение перекрещивающихся стежков. Решив не отчаиваться, я стала тренироваться ставить крестики рядышком, чтобы получилась линия. Конечно, то, что у меня выходило, на линию походило мало, но я надеялась, что со временем у меня должно начать получаться. За этим занятиям я и не заметила, как прошло несколько часов. — Диана-хатун, — окликнул меня чей-то голос, заставив оторваться от работы. Подняв голову, я увидела Софию. — Ибрагим-паша тебя зовёт. Вот же блин. Увлёкшись вышивкой, я совсем забыла про Ибрагима. А вот Ибрагим, к сожалению, не забыл про меня. Хотя может и не "к сожалению". Я не знала. Кивнув, я поднялась и подошла к двери. — Можешь меня проводить? — попросила я гречанку. — Ты что, не помнишь дорогу? — она с нарочитым недовольством выдохнула. — Ладно, идём. Мы вышли из комнаты. — Опять будете русским заниматься? — усмехнулась моя провожатая, украдкой взглянув на меня. — А что? Ты имеешь что-то против? — беззлобно поддела я её. Она засмеялась. Остаток дороги прошёл в молчании. Дойдя до кабинета Ибрагима, я вошла и краем глаза заметила, что София притаилась за шторой. — Паша, — я поклонилась, сцепив спереди руки. Тот лениво поднял голову и жестом велел мне садиться. Я села, с любопытством поглядывая на стол. Там лежали всё те же бумаги с алфавитом и словами, аккуратно сложенные в стопку. Интересно, он выучил это всё или нет? У него, должно быть, так мало времени... — Можешь начинать, — сказал Ибрагим. — Что ещё ты можешь сказать о русском языке? Мой мозг заработал с удвоенной силой, придумывая, что делать. Не прошло и пяти секунд, как я набрала в рот побольше воздуха и начала говорить. — Сегодня, я думаю, стоит выучить некоторые глаголы. Разрешите, — я потянулась к чернильнице и листам. — Пиши лучше здесь, — Ибрагим протянул мне большую бумажную тетрадь. — Так будет удобнее. Я кивнула и раскрыла тетрадь на первой странице. Листы были пустые, не расчерченные ни на клетки, ни на линейки. Уже увереннее, чем в прошлый раз, я взяла перо и поднесла его к бумаге, слегка приподняв кончик, чтобы с него не капало. Неожиданно меня осенила мысль. — Паша, — я взглянула на Великого Визиря, — давайте, чтобы закрепить алфавит, я буду вам диктовать слова, а вы будете писать их. "Вот теперь-то я точно узнаю, выучил ты или нет", — злорадно подумала я. Ибрагим не стал спорить. Взяв из моих рук перо, он обмакнул его в чернильницу и выжидающе уставился на меня. — Первый глагол — говорить. Го-во-рить, — по слогам произнесла я, чётко выговаривая буквы "о". — Он переводится как... — и я назвала турецкий перевод. Склонившись над тетрадью, паша начал писать. Я с затаённым интересом наблюдала за его рукой. Первую "г" он написал правильно. Дальше всё тоже шло хорошо, пока он не дошёл до буквы "р". Написав её, Ибрагим начал было писать мягкий знак, но вовремя спохватился, зачеркнул и продолжил уже правильно. — Да, всё верно, — сказала я, ещё раз перечитав полученное слово. — Теперь произнесите его. Паша произнёс. — Почти правильно. Только звуки "а" слишком выраженные. Их нужно немного съедать, — и я ещё раз произнесла это слово, стараясь говорить как можно более обыкновенно. Ибрагим повторил несколько раз практически безошибочно. Мы двинулись дальше. Я продиктовала слова "жить", "сидеть", "писать", "читать", "стоять", "лежать", "ехать" и много других часто встречаемых глаголов. Каждый из них мы внимательно рассмотрели на предмет написания, произношения и перевода. Потом перешли на предлоги. Я показала паше самые распространённые из них: "в", "на", "над", "под", "за", "через" и другие. Я очень боялась что-нибудь упустить и больше всего на свете жалела, что у меня нет какого-нибудь учебника русского языка. Тогда всё было бы гораздо проще. После предлогов пошли прилагательные. Их оказалось очень много. Сначала я дала все цвета, потом черты характера, дальше —материалы. После этого я уже хотела было перейти к местоимениям, но паша меня остановил. — На сегодня довольно. Уже и так скоро рассвет. Спасибо за помощь. Ты свободна. Встав из-за стола и поклонившись, я уже хотела было идти, как вдруг меня озарила внезапная мысль. — Паша, — неуверенно произнесла я, — могу я попросить вас об одолжении? — Что такое? — спросил он. — Я очень люблю гулять. Раньше я каждый день гуляла в лесу, который был рядом с нашим домом. Нельзя ли мне хотя бы иногда выходить в сад подышать свежим воздухом? Я ведь всё равно не убегу — я же пришла сюда добровольно и идти мне некуда. Какой смысл вам держать меня взаперти? Я старалась вложить в голос и взгляд как можно больше мольбы. Кажется, это сработало. Какое-то время Ибрагим задумчиво глядел на меня, затем, что-то решив для себя, слегка прикрыл глаза и ответил: — Хорошо. Я дам соответствующие распоряжения охране. Но учти, за территорию сада тебе заходить запрещено. — Спасибо, паша! — я готова была прыгать от радости. Мои глаза заблестели, а рот сам собой растянулся в улыбке. Подумав, я приблизилась и, взяв правую руку Ибрагима, приложила её к губам. Кажется, он удивился, но недовольства не выразил. Надеюсь, я поступила правильно. Ещё раз поклонившись, я уже хотела было выйти вон из комнаты, как вдруг лицо Ибрагима исказилось гримасой боли. Согнувшись и тяжело задышав, он сдавленно застонал. Из глаз, носа и приоткрывшегося рта его закапала кровь. Я замерла, не зная, что делать, с ужасом уставившись на пашу. Внезапно тело его начало заваливаться набок, лицо покрылось нездоровым румянцем, кровь алыми струйками стекала на стол и одежду. В панике ломая руки, я отчаянно пыталась сообразить, что предпринять. Если бы дело происходило в моём родном времени, я, не задумываясь, вызвала бы скорую помощь, однако здесь это было невозможно. Что же делать? Решив, что нужно хотя бы сообщить кому-нибудь, что происходит, я выбежала из комнаты. Оказавшись в уже знакомом мне полутёмном коридоре, я наугад бросилась в одну из сторон. — Ибрагиму-паше плохо! — что есть силы закричала я в окружающее пространство. — Помогите! Кто-нибудь! Мимо меня мелькали какие-то двери, колонны, широкие и узкие проходы, но вокруг не было ни души. Наконец, впереди замаячила какая-то тень. Ускорившись, я мигом подбежала ближе и увидела перед собой женщину лет сорока с взволнованными глазами. — Скорее! С Ибрагимом-пашой что-то случилось! Здесь есть доктор? — Я доктор. Где он? Пойдём скорее. Мы быстрым шагом направились назад к кабинету Ибрагима. Войдя внутрь, я с ужасом увидела, что голова Великого Визиря бевзвольно свисала со стола. С его лица ручьями бежала кровь, которой на ковре уже образовалась целая лужа. Бросившись к паше, лекарша умелым движением запрокинула его голову и устойчиво уложила её на столе. Затем, сняв с плеча сумку, она достала оттуда какой-то тюбик, поднесла к правому глазу Ибрагима и, раздвинув пальцами веки, выдавила несколько капель прямо внутрь алого потока. Кровотечение заметно ослабло. То же самое она проделала и со вторым глазом, а затем промазала так же нос и рот. С волнением глядя на эту процедуру, я от всей души надеялась, что местная медицина была достаточно развита, чтобы справиться с этой болезнью. Я не отличалась крепкой психикой и пережить смерть человека, с которым разговоривала всего несколько минут назад, вряд ли бы смогла. Закончив с этим, женщина отложила мазь и сказала: — Хатун, положи руку ему на горло и начни легонько массировать. Я слегка опешила. Мне что, душить его придётся? — Ну же, не спи, — недовольно прикрикнула врач, и я нехотя подчинилась. Сама докторша поставила указательные пальцы куда-то за уши пациенту и принялась делать круговые надавливания. Кажется, это возымело действие. Не прошло и пяти минут, как Ибрагим зашевелился и открыл глаза, тут же схватив меня за руку. От неожиданности я дёрнулась, но он держал крепко. Ну вот, чего я и боялась. — Не волнутесь, паша, — поспешила меня оправдать лекарша. — Хатун делала вам массаж по моей просьбе. Всё, милая, можешь убирать руку. Ибрагим медленно разжал хватку, и я отстранилась. — Что со мной было? — хрипловато спросил он, глядя на доктора. — Не переживайте, паша. Теперь уже всё позади, — ответила та. — Вам повезло, что вашим врачом оказалась я. Мне знакома эта болезнь, её находили у моего покойного деда. Это особый вид порчи, который почти не поддаётся излечению, потому что при нём невозможно остановить кровь. — Порчи? — недоверчиво переспросил спасённый. — Именно так объяснил нашей семье один старый лекарь. Человека можно спасти только одной особой мазью, которую я с тех пор на всякий случай всегда ношу с собой. — Теперь опасности уже нет? — спросил Ибрагим, приподнимаясь со стола. — Теперь нет. Только сегодня весь день могут быть приступы сильной головной боли. От них помогает тот же самый массаж, который мы сейчас делали с хатун. Нужно надавить вот на эти точки, — и она положила пальцы на кожу за ушами паши, — и одновременно помассировать шею. — Головные боли — это ерунда, – пробормотал Ибрагим, болезненно морщась. Внезапно взгляд его стал твёрже, и он пристально поглядел на нас. — Только смотрите, чтоб о произошедшем никому ни звука, — внушительно сказал он. Я поспешно закивала. — Не извольте беспокоиться, паша, — понимающе ответила лекарь. Ибрагим медленно кивнул, задумчиво глядя в сторону. — Можете идти. Поклонившись, мы вышли из комнаты.