Глава 8

Несколько секунд мы так и стояли, ошарашенно глядя друг на друга. Первым опомнился пришелец. — Что это ты тут делаешь? — с подозрением спросил он. Несмотря на показную строгость, я почувствовала в его голосе доброту. — Что это за пёс? Это ты его сюда притащила? — Он сам сюда забежал, — ответила я. — А что это за миска? — продолжал допытываться гость, указав глазами на посудину, которая всё ещё стояла на полу. — Это... Я ему костей принесла... чтобы покормить... — Я тебя не понимаю, это что тебе, собачья будка? Какие ещё кости? Вот я сейчас Ибрагима-пашу позову, так он тебе покажет... — Стойте! — крикнула я, увидев, что он уже сделал движение по направлению к двери. — Не надо! — Ах не надо? Тогда сделай милость, уберись отсюда и пса своего забирай. — Ибрагим-паша сам велел мне здесь сидеть, — возразила я. — А вот вы что здесь делаете? — Как это что? — Гюль-ага еле заметно смутился. — Конечно же, я пришёл к Ибрагиму-паше... Ага, конечно... как же... — И зачем же? — ехидно спросила я. Тот замялся. — По очень важному делу, которое тебя совсем не касается. — А вот я сейчас сама позову Ибрагима-пашу и скажу ему, что вы ворвались в его кабинет. А ещё скажу, что подслушала, как вы с Хюррем Султан обсуждали взять из его кабинета какую-то вещь, например, перо. Гость ощутимо заволновался. — Слушай, девочка, — выговорил он наконец. — Давай решим этот вопрос мирно. Я тихонько уйду и ничего не скажу паше про твоего пса, а ты не скажешь про меня. Идёт? Я улыбнулась. — Ну, значит, договорились... Гюль-ага снова двинулся было к двери, но я внезапно опять его остановила. — Постойте, — сказала я уже другим голосом. Более мягким, просящим. — Я вижу, вы человек добрый. Не могли бы вы как-нибудь пристроить эту собаку? Отдать её в какой-нибудь дом. Смотрите, какая она добрая... Ей нужен хороший хозяин. Вы ведь можете выходить из дворца? Мужчина задумался. — Выходить-то я могу, но дело-то больно сложное. У нас собак не принято держать. А впрочем, ладно, попробую. Но только я попрошу кое-что взамен. Ты ведь близка к Ибрагиму-паше, верно? — Я работаю в его дворце, — растерянно проговорила я. При чём здесь это? — Вот и славно. Мне нужен будет волос с головы паши. Я изумлённо вылупилась на собеседника. — Как? Зачем? — выговорила я наконец. — А вот это тебя уже не касается. Просто ночью срежешь с его головы волосок и передашь служанке, когда она придёт к вам во дворец. А взамен я обойду все дома и найду где-нибудь доброго человека, который согласится взять твою псинку. Я задумалась. Если до этого у меня не было никаких причин думать, что Хюррем может быть причастна к этой загадочной порче, то теперь я уже ощутимо склонялась к этому. Взять из его кабинета перо... потом волос... Всё это походило на сбор средств для какого-то мистического ритуала. Очевидно, увидев, что первой порчей убить пашу не удалось, Хюррем решила произвести новую. Хотела ли я стать частью этого плана? Я посмотрела на собаку и сердце моё защемило. В конце концов, Ибрагим-паша — человек явно не из лучших. Стоило ли ценить его жизнь выше счастья прекрасного животного? Я не знала ответа. — Ладно, — сказала я наконец, — я согласна. — Вот и чудно! Сделаешь всё этой же ночью, а завтра в полдень к вам тайком придёт служанка госпожи Нилюфер. Ты встретишь её... скажем, у прачечной и передашь ей волосок. — Хорошо, я постараюсь. Но что пока делать с собакой? Где она будет до завтрашнего дня? — Я вижу, ты человек честный, я тебе верю. Собакой я займусь прямо сейчас. Но учти, если подведёшь, я с тебя три шкуры спущу! — Не волнуйтесь, не подведу. Гюль-ага подошёл к столу и, взяв перо, сунул его куда-то под одежду. После этого он подошёл к собаке и, посвистев, сделал ей знак следовать за собой. Пёс глядел на него умными глазами и не двигался с места. Тогда мужчина наклонился, подхватил животное под мышки и прижал к себе его худое тело. Пёс не сопротивлялся. Подмигнув мне, Гюль-ага вышел и закрыл дверь. Я осталась одна, и в тот же миг на меня навалились сомнения. Невольно мне представилось лицо Ибрагима, когда я увидела его той ночью перед побегом. Его полуприкрытые тёмные глаза задумчиво глядели куда-то в небо, а руки, прижимавшие к груди скрипку, выводили сказочные звуки... Мне вдруг как-то странно защемило сердце, точно в него воткнули что-то острое. Непонятное, тягостное ощущение пронзило грудь. Правильно ли я поступила, поставив благополучие животного выше человеческой жизни? Я успокаивала себя, что Хюррем рано или поздно всё равно бы добилась своего. Если не через меня, то через кого-нибудь другого, так что не всё ли равно? Но внутренний голос заглушить было невозможно. Надеясь отвлечься, я вышла на балкон и стала смотреть на сад. Там, в беседке, отдыхали какие-то люди. По бокам стояли слуги. Невольно я задумалась, какая же трудная у них работа. Вот так приходится часами стоять подле господ, ожидая поручений... Лучше уж домашними делами заниматься. Выйдя обратно в комнату, я наткнулась глазами на тарелку, которая всё ещё лежала на полу. Надо бы отнести её на место. Наклонившись, я подняла посудину и отправилась на кухню. Кое-как найдя дорогу туда и обратно, я вернулась и стала снова бродить по кабинету. В конце концов я уселась на тахту, откинулась на подушки и прикрыла глаза, решив немного отдохнуть. Сквозь лёгкую дрёму ко мне в голову лезли навязчивые мысли об Ибрагиме, Гюль-аге и Хюррем Султан. Сознание неустанно работало, проворачивая воспоминания и стремясь разобраться, правильно ли я поступила. Но я так и не пришла ни к какому определённому ответу. Через несколько часов пришёл паша и велел мне идти. Мы спустились во двор, сели в карету и поехали назад во дворец. Когда экипаж остановился, Ибрагим вышел и, велев следовать за собой, направился к себе в кабинет. Не без волнения я ступила в уже знакомую комнату. Повернувшись ко мне, паша сложил руки за спиной и приблизился ко мне практически вплотную, устремив на меня пристальный взгляд. — Я слушаю тебя, — сказал он. Глубоко вздохнув, я начала говорить. Я обладала хорошей памятью и передала наш разговор с Хюррем практически дословно. Ибрагим выслушал меня внимательно, но в конце на его лице отобразилось раздражение. — И ты ей поверила? — спросил он у меня. — А что мне было делать? — осторожно возразила я. — Я задала вопрос, она ответила. — Ничего поручить нельзя, — с досадой проговорил паша, отводя взгляд. — Ладно. Пока можешь идти. Я придумаю, что делать. Хотя постой, останься, сейчас у меня как раз есть свободное время. Продолжим заниматься русским. Я послушно прошла к столу и села на диван, выжидающе уставившись на пашу. Тот достал из шкафа уже знакомую мне тетрадь и протянул её мне. Пролистав исписанные листы, я мельком просмотрела последние темы. Что же мне ещё ему рассказать? Наверное, пора уже начать составлять предложения. Я стала смотреть слова, которые мы уже прошли и стала объединять их в конструкции: "Мама купила хлеб.", "Собака ест мясо.", "Он спит на кровати". Попутно я объясняла все грамматические правила: числа, рода, времена, падежи. Пришлось также объяснить совершенный и несовершенный вид глагола, про который до этого я ещё не рассказывала. Вскоре выяснилось, что тех слов, которые я дала, катастрофически не хватает, и я стала показывать новые, однако внезапно я оказалась сражена одной мыслью, которая до этого почему-то не приходила мне в голову. Я осознала, что всё это время учила пашу современному языку, тому, на котором разговаривают в двадцать первом веке, а он ведь сильно отличался от того, что был в этом времени. В шестнадцатом веке была совершенно другая письменность, да и лексикон был тоже другой. Мне нужно было учить его тем словам, которые в моём родном времени уже не употреблялись: соха, армяк, кольчуга, радеть, алкать и многим таким, о которых я даже и не слышала. Все примеры предложений должны были описывать жизнь шестнадцатого века, которую я совсем не знала. Что же мне делать? Я застыла, невидяще уставившись в тетрадь. Ибрагим, конечно же, тут же заметил перемену в моём настроении. — Что случилось? — спросил он. — Я... — я прокашлялась, — я, наверное, не смогу больше учить вас русскому языку. — Почему? До сегодняшнего дня ты прекрасно справлялась. Я вздохнула. — Я всё-таки плохо знаю все тонкости. Вам лучше бы найти более учёного человека, который лучше разбирается в языке и в том, как его нужно преподавать. — Я сам разберусь, что мне делать, — резко ответил паша. — Ты правда думаешь, что я стал бы возиться с тобой, если бы знал более сведущих носителей русского языка? В моём распоряжении есть только русские рабыни, многие из которых даже не умеют писать. Я молчала. Мне необходимо было как-то убедить пашу взять себе в учителя какую-нибудь другую русскую девушку, но я не знала, как это сделать. — Дело в том, — заговорила я наконец, — что я жила в особом районе России. Помните, я вам рассказывала, что у нас женщины носят штаны? Так вот, язык у нас тоже другой, не такой, как в остальной стране. Так что, боюсь, я научу вас не совсем тому, чему надо. Какое-то время Ибрагим молчал, глядя куда-то в сторону. — Хорошо, — сказал он наконец. — Если это так, я найду другую девушку. От сердца у меня отлегло. — Ты можешь идти. Поднявшись, я уже хотела было поклониться и выйти, как вдруг меня осенила внезапная мысль. — Паша, — неуверенно проговорила я. — Ведь теперь получается, что я вам не нужна. Может быть, вы отпустите меня из дворца? Вот же блин. Теперь он подумает, что про язык я ему нарочно наврала, чтобы уйти. С тревогой взглянув в лицо Ибрагима, я поняла, что не ошиблась. В его глазах мелькнуло опасное выражение. — Даже не надейся, что сможешь меня провести, Диана-хатун, — прошипел он мне в самое лицо. — Я никому не позволю играть со мной в такие игры. Ты свободна. Мне ничего не оставалось, как поклониться и покинуть кабинет. "И кто только меня за язык дёрнул, — ругала я себя, идя по коридору. — Не сказала бы, он бы, может, и сам позволил уйти, а теперь ни за что не отпустит. Какая же я дура! Вечно сама себе жизнь порчу." И тут же у меня мелькнула ещё одна мысль. Ведь если Ибрагима не станет, я автоматически получу свободу? По правде говоря, я не очень знала местные правила, но что-то мне подсказывало, что даже если официально я останусь прикреплена к этому дворцу, шансы на удачный побег у меня существенно возрастут. Ну что ж, вот и ещё одна причина сделать то, что я должна буду осуществить этой ночью. Я чуть не рассмеялась со своих мыслей. Можно подумать, я его собственными руками собираюсь зарезать! Кто знает, может, этот волос нужен Хюррем вовсе не для того, чтобы убить Ибрагима, а для чего-то ещё. Внезапно из-за поворота показалась Нигяр-калфа. — Диана-хатун, — обратилась она ко мне, — ты не занята? — Нет, а что? — Пойди на склад, возьми там метёлку и подмети третий этаж, а то девушки не успевают. — А где склад? — На этом же этаже иди вон туда, пройдёшь два поворота и увидишь узенькую дверь. Кивнув, я направилась в указанном направлении. Раньше я никогда не мела пол, только дома веником могла крошки подмести, но я надеялась, что ничего сложного в этом нет. Найдя метлу, я поднялась на этаж выше, дошла до самого края коридора и принялась усердно мести. Дело это оказалось до невозможности скучным. Объём предстоящей работы вгонял меня в уныние — коридор был огромен, да ещё и людей поблизости не было. Я была одна, как в могиле. Но постепенно мысли мои рассеялись, как это всегда бывало во время монотонного труда, и я перестала замечать окружающий мир, погрузившись в себя. Я проработала до самого вечера и едва успела на ужин. После него мы с Ишани отошли в коридор, и девушка принялась расспрашивать меня о разговоре с Хюррем. — Ну вот видишь, ничего страшного! — обрадовалась она после моего рассказа. — Не умерла ведь? И стоило ли из-за этого сбегать? — Ну вообще, я оказалась втянута ещё в одну историю, — сообщила я и рассказала подруге о случае с собакой и последующем поручении Гюль-аги. — Ну ты даёшь! — засмеялась та. — Прожила здесь всего пару дней, а уже влезла в такие интриги! Ты, смотри, осторожней, Хюррем здесь никто не любит, и её сообщников тоже не жалуют. — Да я же не собираюсь ей всё время помогать. Просто сделаю, что нужно, и забуду об этом. — Надеюсь. Мы ещё немного постояли и вернулись в людскую. Здесь девушки уже начали потихоньку укладываться спать. Мы с Ишани сели рядом и стали ждать ночи. Как же жалко, что в этом времени не было будильников! Можно было бы поставить часа на три и спокойно засыпать. Хотя тогда бы другие тоже проснулись, и пришлось бы объяснять, зачем мне посреди ночи понадобился будильник. Через какое-то время потушили свечи. Мы остались в темноте. — Пойдём выйдем, — шёпотом предложила индианка. — А то мы здесь уснём. Мы вышли в коридор и встали у окна. В саду горели фонари, и у самых ворот виднелись неподвижные фигуры стражников. Теперь мне уже никогда в жизни не разрешат выходить в этот сад. Наверное, Ибрагим подумал, что я затем и попросилась там гулять, чтобы потом сбежать. И Бог знает отчего мне стало от этого обидно. — Слушай, — сказала вдруг Ишани. — А чем ты будешь волос резать? Я замерла. Об этом-то я и не подумала! — Может быть, просто оторвать? — предположила девушка. — Хотя нет, он проснётся. Нужно нож с кухни взять. — Нож? — удивилась я. — Как же можно ножом волосы резать? — А чем ещё? И действительно. Ножниц-то здесь нет. Мы пошли на кухню. Она оказалась закрыта. — Пойдём на склад, там есть запасные ключи от всех дверей, — сказала индианка. — Зачем же так делать? Так можно и совсем не закрывать. — А никто об этом не знает. Я сама случайно увидела, когда мыло там искала. Мы отправились на склад. Зайдя внутрь, Ишани зажгла свечу, висевшую на стене, и стала копаться в каком-то шкафу. — Здесь все ключи подписаны. Да вот он, от кухни. Взяв ключ, девушка предусмотрительно вытащила из канделябра свечу, и мы пошли обратно. С кухни доносился негромкий храп. В дальней её части стояли диваны, на которых спали повора. Мы тихонько двинулись вдоль шкафов, освещая путь неверным огоньком свечи. Нам попадались богатые запасы овощей, фруктов, мясных туш, сахара, муки, круп и прочей снеди. Рядами стояли миски с котлами, рядом лежали ложки. Наконец, мы отыскали и ножи. Я выбрала самый маленький и пальцем попробовала лезвие. Кажется, достаточно острое. Закрыв кухню, мы пошли на второй этаж, где располагалась спальня. Подойдя к двойным деревянным дверям, мы осторожно толкнули их и остановились на пороге. Кругом стояла тишина, слышалось лишь спокойное размеренное дыхание Ибрагима. — Ты со мной пойдёшь? — шёпотом спросила я Ишани. — Нужно же тебе свечу подержать. Тебе одной рукой неудобно будет резать. Я не могла не согласиться. Мы на цыпочках вошли в комнату и стали медленно приближаться к кровати. Подойдя к изголовью с правой стороны, индианка вытянула руку со свечой, направив её к верхней части головы паши. Я подошла с другой стороны и, взяв нож в правую руку, потянулась к волосам. Неожиданно спящий дёрнулся, и не успела я вскрикнуть, как оказалась схвачена за горло. Вскочив, паша повалил меня на кровать и вдавил в мягкий матрас. — Что ты здесь делала? — прорычал он мне в лицо, ещё сильнее стискивая хватку. Я, задыхаясь, пыталась оттолкнуть его руками, но он держал крепко. — Отвечай! — он с силой тряхнул меня за шею. Мысли мои сбились, сердце бешено стучало, в голове билось лишь одно желание: дышать, дышать, дышать. Наконец, он отпустил меня и, выбив из рук нож, уже осознаннее поглядел на него. — Зарезать меня хотела? — Нет! — бурно запротестовала я. — Я волос хотела срезать! Меня Гюль-ага попросил! Он перевёл взгляд на моё перекошенное от ужаса лицо. — Гюль-ага? Откуда ты его знаешь? — Он в ваш кабинет заходил. А там была собака, — от волнения я была как под сывороткой правды, бездумно выплёскивая всё, что знала, чтобы оправдать себя. — Какая ещё собака? — Она забежала. Я попросила Гюль-агу найти ей хозяина, а он взамен попросил волос с вашей головы. Я не хотела вас убивать! Честно! Наверное, в моём лице и голосе было достаточно искренности. Кажется, Ибрагим мне поверил. Тяжело дыша, он поднялся и только тут посмотрел на Ишани, которая стояла, бледная, как смерть, со свечой в руках. — Волос, значит, — паша задумался, посмотрев куда-то в сторону. — И когда ты должна была его отдать? — Завтра. То есть, уже сегодня в полдень. Должна была прийти какая-то служанка по имени Нилюфер. Я должна была встретить её у прачечной и отдать ей волос. Ибрагим слегка покачал головой, раздумывая о чём-то. — Значит, так, — сказал он наконец, пристально поглядев на меня. — Сегодня ты весь день безвылазно проведёшь на кухне. И только попробуй куда-нибудь выйти. Завтра утром мы поедем в топкапы, я дам тебе волос и ты отнесёшь его Хюррем. Ты всё поняла? — Да, — я кивнула, — поняла. — А теперь идите, — он кивком головы указал на дверь. Мы молча вышли и, не глядя друг на друга, направились в людскую. Только у самого входа индианка вспомнила про свечу, которую она всё ещё держала в руках. — Пойду отнесу, — тихо сказала она, направившись назад, в сторону склада. Я вошла в комнату и, подойдя к своей постели, устало опустилась на матрас. Сердце уже не колотилось, но стучало громче обычного. Вот до чего я дошла... Как я не хотела влезать в эти дворцовые интриги, и вот теперь меня используют, как хотят, в своих тёмных разборках эти большие люди. Что мне теперь делать? Я не знала ответа. Решив, что утро вечера мудреннее, я залезла под одеяло и закрыла глаза.