Глава 9

Следующий день тянулся нескончаемо долго. Сразу после завтрака меня забрали на кухню, и из других наложниц там больше никто не появлялся. Джамиль-ага был всё время чем-то занят, а другие повара не были расположены к разговорам, так что всю работу я делала в молчании и одиночестве. Настроение у меня было скверное. Мне казалось, что с каждым днём пребывания в этом адском месте на меня налепливается всё больше и больше грязи, и скоро она заглотит меня целиком. Мне было противно самой от себя. Ну зачем я согласилась на эту дурацкую операцию с волосом? Ежу было понятно, что всё это не могло пройти гладко и обязательно должно было закончиться ещё бо́льшими проблемами. И вот теперь, не успела я выпутаться из одной истории, как уже залезла в другую. Мало мне было забот с этой глупой порчей, так теперь придётся ещё и с волосом разбираться. Что за волос подсунет мне этот Ибрагим? Волос Хюррем? Или какого-нибудь другого своего врага? Мне даже не хотелось об этом думать. И опять мне придётся быть посредником в этих грязных махинациях. Как будто кроме меня тут больше служанок нет! Почему Ишани вот живёт спокойно и не влезает ни в какие переделки, а у меня что ни день, то новая история? Когда уже это всё закончится? Однако внезапно мне пришла в голову мысль, которая немного облегчила мои мучения. Я вспомнила, как Гюль-ага взял у Ибрагима у перо. Наверное, это должна была быть какая-то вещь жертвы, может быть, то, до чего этот человек докасывался, или что-то в этом роде. Значит, если перо будет от Ибрагима, а волос от кого-то другого, то ни один из этих людей не пострадает. Придя к этому заключению, я немного успокоилась, но всё равно мысль о грядущем предательстве вводила меня в уныние. Чтобы себя развеселить, я стала петь песни. Моей любимой песней была "Кукла колдуна" группы "Король и шут". — Тёмный, мрачный коридор, Я на цыпочках, как вор, Пробираюсь, чуть дыша, Чтобы не спугнуть, — тихонько напевала я себе под нос, нарезая помидоры. Дойдя до припева, я с двойным азартом начала выводить задорный мотив, покачивая в такт головой. Эта песня вполне соотвествовала моему состоянию. В тот момент я как никогда ощущала себя игрушкой в руках каких-то тёмных сил, которые управляли мной, как хотели. Потом пошли и другие песни: "Тополиный пух", "Ветер с моря дул", "Белая ночь опустилась как облако". Мне нравились песни о любви, хоть я никогда её не испытывала. Любовь для меня была непонятным, загадочным чувством. Я много о ней слышала, читала, но везде она представлялась по-разному, так что я не знала, какой она могла бы быть у меня. Да могла ли она вообще у меня быть? Я почему-то в это не верила. Мне казалось, что я обитаю где-то в таких сферах, куда любовь не сможет добраться. Интересно, а Ишани когда-нибудь любила? В саму неё влюбиться несложно. Неудивительно, что её когда-то выбрал султан. При воспоминании об этом меня опять накрыло волной отвращения к этому месту. Когда же я наконец отсюда выберусь! Наверное, очень нескоро. Уже засыпая, я снова подумала о волосе и том, как мне придётся его отдавать. Мне стало грустно, и на этом чувстве я заснула. Утром сразу после завтрака меня забрал паша, и мы поехали в топкапы. Ибрагим привёл меня в свой кабинет и ушёл, на всякий случай заперев дверь. Я стала ходить по комнате, в который раз изучая глазами роспись стен и богатый интерьер помещения. Ждать мне пришлось недолго. Через четверть часа паша вернулся и принёс мне коротенький чёрный волосок. После этого он отвёл меня к покоям Хюррем и встал у конца коридора. Глубоко вздохнув, я приблизилась к двери и постучала. Изутри донеслось разрешение войти, и я несмело шагнула внутрь. Султанша в роскошном жёлтом платье сидела на диване и расчёсывалась. — Диана? — её цепкий взгляд остановился на мне. — Ты принесла волос? — Да, — я подошла ближе и отдала волосок. Осторожно взяв его двумя пальцами, девушка удовлетворённо рассмотрела его в свете свечи. Глаза её загорелись, на губах расцвела улыбка. — Молодец, — довольно сказала она и, вытащив откуда-то мешочек, протянула его мне. — Да нет, не стоит... — я смутилась. Я хотела было сказать, что Гюль-ага и так оказал мне неоценимую услугу, но в этот момент мне вдруг стало так стыдно, что я поспешила скорее закрыть рот, чтобы не выболтать всю правду. На лице Хюррем отразилось недоумение. — Ну, как хочешь, — она отложила деньги. Я чувствовала, что ещё немного, и я сделаю что-нибудь такое, о чём впоследствии буду жалеть. — Всего хорошего, — сказала я и, торопливо поклонившись, вышла. Оказавшись снаружи, я глянула в конец коридора и увидела Ибрагима, который стоял, сложив сзади руки, и пристально глядел на меня. — Всё сделала? — спросил он. — Да, паша. — Теперь иди ко мне в кабинет и жди меня там, — он отошёл. Я медленно побрела по коридору. На душе было гадко. Это была даже не грязь, это было другое слово на букву "г", которое я не буду здесь произносить. Ведь я всегда была таким честным человеком! Мы заключили сделку, а я нагло нарушила условия, пусть и не по своей воле. Может быть, стоило рассказать всё Хюррем? Интересно, как бы она в таком случае поступила? Могло быть что угодно. Я боялась того, что так или иначе это дошло бы до Ибрагима, а что было бы тогда, мне не хотелось даже думать. Внезапно я очутилась перед кабинетом паши. Наверное, я слишком часто сюда ходила, и в этот раз ноги сами привели меня к нему. Я зашла внутрь и вышла на балкон, чтобы подышать свежим воздухом. Небо было пасмурно, деревья в саду качались от сильных порывов ветра. На душе у меня тоже было неспокойно. Облокотившись о мраморный балкон, я положила голову на руки. Как же я устала от этой сложной дворцовой жизни! Прошёл, наверное, час, прежде чем дверь распахнулась, и на пороге появился Ибрагим. Пройдя к столу, он сел на резной стул, достал какие-то бумаги и стал внимательно их изучать. Я ушла с балкона и села на тахту, украдкой устремив взгляд на пашу. Он не замечал меня. Занятый своими делами, он сосредоточенно водил взором по бумаге, потом потянулся рукой к перу, почти не глядя, обмакнул его в чернильницу и принялся что-то писать, время от времени сверяясь с каким-то текстом на другом листе. Со странным вниманием я следила за его точными, естественными движениями, находя в них какую-то непонятную, загадочную гармонию. Мне вдруг стало так спокойно и уютно вот так вот сидеть на этой тахте, откинувшись на подушки, и безмолвно наблюдать за этим коварным, жестоким человеком, который принёс мне так много страданий... Неожиданно во мне будто что-то щёлкнуло. Опомнившись, я с ужасом прислушалась к себе. Я что, только что любовалась Ибрагимом? Человеком, который ни во что меня не ставил, который заставлял меня делать противные мне вещи? С широко раскрытыми глазами я уставилась в пространство, не зная, что и думать об этом странном открытии. Вдруг Ибрагим повернулся и посмотрелся на меня. — Иди распорядись, чтобы принесли поесть, — велел он. — Слушаюсь, паша. Всё ещё пребывая в прострации от своих странных ощущений, я встала, поклонилась и направилась к выходу. Кое-как добравшись до кухни (я даже ни у кого не спросила дорогу), я остановила одного повара и спросила, кто здесь главный. Тот указал на маячившего неподалёку круглого краснощёкого мужчину в белом тюрбане с большими, как у Сталина, чёрными усами. Подойдя к нему, я сказала, что Ибрагим-паша хочет есть. Тот мигом засуетился, подозвал каких-то поваров и стал отдавать им приказания. Я отправилась обратно. Вскоре слуги принесли маленький столик, заставленный явствами. Ибрагим встал из-за стола, подошёл и опустился на подушки. — Ты хочешь есть? — спросил он меня. — Да, паша, — честно ответила я, бросив невольный взгляд на подносы. — Тогда садись, ешь. Я несмело подошла и села на мягкую подушку. Я уже успела привыкнуть к тому, что османы никогда не обедали. В течение дня могли быть только перекусы в виде сладостей. И хотя сейчас я бы не отказалась от полноценного обеда, приходилось довольствоваться тем, что было. На тарелках лежали уже знакомые мне пахлава, халва, айва, запечённая со взбитыми сливками, рахат-лукум. Рядом стояли стаканы с щербетом. Я не очень любила турецкие сладости, но выбирать не приходилось. Когда с едой было покончено, слуги унесли столик, и Ибрагим опять вернулся к работе. Он просидел ещё несколько часов, после чего ненадолго отлучился, а вернувшись, велел мне идти. Мы вышли на улицу. Ветер всё не утихал. Небо нахмурилось, и я даже ощутила на голове первые крупные капли. Мы сели в карету. Послышался свист кнута, и экипаж тронулся. Я глядела в дырочки, которые играли роль окна, но ничего не могла в них разглядеть, кроме постоянно мелькающей зелени. Я думала о том, что Хюррем, наверное, уже сделала что-то с этим волоском. Может быть, таинственный обряд уже совершён, и все, кто принимал в нём участие, ждут результата. Я надеялась, что отсутствие желаемого эффекта не свяжут со мной, ведь все эти магические штучки — дело очень мутное и малопредсказуемое. Внезапно по крыше кареты громко забарабанило. Кучер сильнее захлестал кнутом, подгоняя лошадей. Вой ветра смешивался со звуком падающих капель, образуя непередаваемую симфонию лесной грозы. Вдруг где-то совсем близко громко бабахнуло, между подвязанных штор было видно, как ослепительно сверкнула молния. В тот же миг послышалось дикое лошадиное ржание, и карета понеслась с бешеной скоростью, дёргаясь в разные стороны и подскакивая на пути. Все вокруг закачалось, дождь начал захлёстывать внутрь кареты. Я отчаянно вцепилась в сидение и с тревогой взглянула на Ибрагима. Тот сидел с неподвижным лицом и напряжённо глядел перед собой. Внезапно раздался страшный толчок, карета снова дёрнулась и упала на бок, мгновенно затихнув. Я кубарем покатилась вниз, ударившись обо что-то плечом. Холодный дождь закапал сквозь окно прямо мне на голову. Кое-как приняв сидячее положение, я поглядела на пашу. Тот с исказившимся от боли лицом сидел, неестественно изогнув левую ногу. Я подползла к стенке и стала пытаться приподнять карету, но у меня ничего не получалось. Вдруг мне кто-то помог снаружи, и карета перевернулась, встав на колёса и открыв выход. Внутрь заглянуло встревоженное лицо кучера. — Помогите паше, — сказала я, указывая на Ибрагима. Кучер залез в карету, помог паше приподняться и вытащил его наружу. Я вылезла вслед за ними. Вверху снова что-то громыхнуло. Дождь лил, как из ведра, и моё платье тут же вымокло. Из двух лошадей осталась только одна. Перетаптываясь в грязи, она громко фыркала и трясла головой. — Тут уже недалёко до дворца, — обнадёживающе сказал кучер, кивнув головой на дорогу. Выяснилось, что самостоятельно Ибрагим идти не мог. Кучер поддерживал его с левой стороны, помогая ему двигаться вперёд. Я, ёжась от холода, торопливо шла вслед за ними. Мокрая ткань неприятно липла к телу. Мне казалось, что прошла целая вечность, прежде чем мы вышли в сад и увидели впереди стены дворца. Кучер повёл пашу наверх, а я направилась в людскую. Девушки сразу обступили меня и стали спрашивать, что произошло. Одна сказала, что мне нужно идти в баню, чтобы согреться, и меня повели туда. Признаться, я была рада возможности помыться. Баня оказалась довольно просторным помещением с белыми каменными стенами и высокими колоннами. Воздух здесь был жаркий и влажный, так что я сразу почувствовала, как по телу начало распространяться спасительное тепло. Я разделась, взяла металлическую пиалу и, подойдя к золотистому крану, стала поливать плечи и голову чистой, горячей водой. Влага приятно расслабляла, создавая чувство покоя и уюта. Окончательно согревшись, я взяла мыло и большую мягкую мочалку и принялась мыть своё тело. Помывшись, я вышла в предбанник и нашла на крючках большое белое полотенце и сухую одежду. Тщательно вытеревшись, я как могла высушила свои густые русые волосы. Как же жалко, что здесь не было фена! Одевшись, я вернулась в людскую и уселась рядом с Ишани, которая привычно вышивала. — Ну что, отдала волос? — спросила она меня. Я кивнула. Мы замолчали и больше до самого вечера не произнесли ни слова. Поужинав, я легла спать, искренне надеясь, что уж теперь-то все треволнения остались позади, и я наконец смогу вздохнуть спокойно.