Глава 11

До дворца мы доехали без приключений. Ступив за порог, я уже хотела было отправиться в людскую, но Ибрагим внезапно велел мне следовать за собой. Мы прошли в его кабинет, после чего он открыл тетрадь в тот месте, где лежал волос и положил её на стол. — Принеси с кухни казан с чистой водой и стакан чечевицы, — велел он мне. Ну вот, мне опять нужно помогать ему проворачивать его тёмные делишки. Теперь уже и в колдовстве придётся принимать участие. А это вообще-то грех. Кстати, и в исламе тоже, если верить Хюррем. Но делать было нечего. Отправившись на кухню, я взяла требуемое и отнесла в кабинет Ибрагима. Да так и замерла на пороге, уставившись на то, что увидела. Паша сидел за столом и вписывал пером какие-то слова в большой знак сердца, нарисованный на бумаге. Это же... приворот! Я точно помнила, что символ сердца следовало рисовать только для тех заклятий, которые призваны были вызвать любовное чувство. Для смертоносных обрядов это не требовалось. Что же он делает?.. Неужели он... От внезапной догадки у меня перехватило дыхание. Ибрагим влюблён в Хюррем? Как это может быть? Они же ненавидят друг друга! Ведь паша пытался её убить, подсунув ей вместо своего её собственный перекрашенный волос. С того момента прошло лишь несколько дней, не мог же он за это время внезапно воспылать к ней любовью? Что-то тут было не так. Всё ещё раздумывая надо всей этой ситуацией, я молча подошла и поставила на стол посудину вместе со стаканом. — Можешь идти, — сказал мне Ибрагим, не отрываясь от письма. Я поклонилась и вышла, но, влекомая любопытством, не стала уходить, а притаилась за шторой, во все глаза уставившись на пашу. Какое-то время он выписывал на бумагу всё, что было нужно, затем бросил листок в воду и стал посыпать сверху чечевицей. Когда стакан опустел, паша вытащил из книги волос и бросил его в воду. Затем он взял казан, поднёс его к камину и повесил на огонь. Встав рядом, он пристально наблюдал за языками пламени, лизавшими днище котла. Через какое-то время от воды повалил пар, становившийся всё гуще, а потом начали появляться пузырьки. Через минуту котёл уже во всю бурлил. Жидкость медленно испарялась. Недоумённо глядя на лицо Ибрагима, я, как мне показалось, разглядела на его губах лёгкую зловещую и самодовольную улыбку, после чего тихонько отошла от шторы и отправилась к себе. Несколько часов я бесцельно бродила по коридорам, предываясь беспорядочным мыслям. Я думала об Ибрагиме, Хюррем, загадочной тетради, привороте и пыталась вникнуть в смысл происходящего. И вдруг меня осенила мысль. Что, если паша решил влюбить в себя султаншу не для того, чтобы закрутить с ней роман, а просто чтобы заставить её мучиться от неразделённых чувств? Может быть, убивать девушку он пока не планировал, а хотел лишь заставить её страдать. Эта мысль показалась мне довольно правдоподобной. Я уже хотела было отправиться в людскую, как вдруг впереди послышались шаги, и прямо из-за поворота на меня вылетела Хюррем Султан. — Где Ибрагим-паша? — раздражённо спросила она у меня. — В своём кабинете. Пойдёмте, я провожу. Я повела султаншу к паше. Девушка шла молча, резко рассекая воздух широкими шагами, и я едва поспевала за ней. Наконец, мы пришли. Хюррем ворвалась внутрь, а я снова притаилась за шторой. — Ибрагим-паша, — гневно заговорила султанша, — это ты украл у меня тетрадь с заклятиями? Ибрагим, пристально глядя на девушку, медленно поднялся из-за стола и сложил сзади руки. На губах его появилась лёгкая усмешка. — Не вы ли сами, Хюррем Султан, говорили, что располагаете гораздо более надёжными способами борьбы со мной, чем шайтанские заговоры? Секунду Хюррем молчала. Глаза её пылали гневом. — Ты заплатишь за это, паша, — выговорила она наконец, яростно глядя в его глаза. — Хорошо заплатишь. Я тебе обещаю. И, развернувшись, она вышла прочь из комнаты. Внезапно ко мне в голову пришла мысль, и я побежала за султаншей. — Хюррем Султан, — окликнула я её, когда мы отошли достаточно далеко от кабинета паши. Остановившись, девушка недовольно взглянула на меня. — Мне надо вам кое-что сказать. Ибрагим-паша использовал против вас одно заклятие... Это был приворот. Глаза её расширились. Гнев сменился изумлением. — Приворот? Зачем? — Сначала и я не поняла. Но потом мне в голову пришла мысль, что он хочет заставить вас страдать... от безответной любви к своему врагу. Кулаки Хюррем яростно сжались. Поглядев в сторону, она гневно выдохнула, а затем посмотрела мне прямо в лицо. — Достань мне эту тетрадь, — проговорила она негромко, но очень требовательно. — Я тебя озолочу, только достань. Я задумалась. — Деньги мне не нужны. По правде говоря, эта тетрадь мне вообще не нравится. Один Бог знает, сколько бед она может принести. Если уж я её и украду, то скорее уничтожу, чем кому-нибудь отдам. Хюррем с горящими от возбуждения глазами положила руку мне на плечо. — Хорошо. Потом я отдам тебе эту тетрадь. Только сначала остановлю приворот и убью Ибрагима. — Как я могу вам верить?.. — неопределённо протянула я. Султанша резко выдохнула, прикрыв глаза. Вновь распахнув их, она снова поглядела на меня. — Чего ты хочешь? Я дам тебе всё, что пожелаешь, — она вся горела решимостью. — Чего я хочу? — я снова задумалась. Кажется, ответ очевиден. — Помогите мне бежать отсюда, — проговорила я, глядя ей в глаза. — Ты хочешь бежать? — она казалась изумлённой. — Но зачем? Я тяжело вздохнула. — Мне не нравится здешняя жизнь. Я чувствую себя как в гадюшнике. Кругом козни, интриги, меня вечно куда-то втягивают. Я устала. Хочу спокойной жизни. Какое-то время она пристально глядела на меня. — Смотри, потом ведь жалеть будешь, — с сомнением проговорила она. — Не зря ведь говорят: хорошо там, где нас нет. "Вот я и хочу туда, где вас нет," — подумала я, вспомнив один советский анекдот, но вслух сказала: — Нет, не буду. — Ну хорошо, — сказала Хюррем, словно решившись. — Я помогу тебе бежать. Но перед этим ты поможешь мне убить Ибрагима. Это мне уже не нравится. — И что мне нужно будет сделать? Снова достать его волос? — Нет. Есть один способ, который не требует ничего такого. Тебе просто нужно будет отдать паше свёрток. Когда он раскроет его, его сразит молния. — Как же я отдам? Что я ему скажу? Чтобы вы знали, лгать я не умею. — Скажешь, что приходили от Хюррем и просили передать. Это будет правда. — А почему вы сами не можете отдать? — Я хочу, когда всё случится, быть во дворце, чтобы меня ни чём не заподозрили. — Хорошо, — сказала я, подумав. — Я буду готова. — Отлично. Сколько тебе нужно времени, чтобы выкрасть тетрадь? — Думаю, смогу уже этой ночью. — Прекрасно. Завтра утром к вам придёт служанка. Встреть её у главной двери и отдай книгу. Я снова заколебалась. — А вы точно не обманете? — Не забывай, ты ещё должна будешь помочь мне с Ибрагимом. — Ладно, я верю. А как вы передадите мне этот свёрток? И когда? — Завтра к вечеру, когда Ибрагим отбудет из топкапы, к вам придёт Гюль-ага. Он отдаст тебе и свёрток, и книгу, а когда всё закончится, отведёт тебя в порт и посадит на любой корабль. — Хорошо, я поняла. — Отлично. Учти, всё зависит от тебя. Если не справишься, о побеге можешь не думать. — Не волнуйтесь. Кивнув напоследок, Хюррем ушла, а я медленно побрела по коридору. Ну вот. Новая история, новая интрига. Правда, надеюсь, она будет и последней. Я представила, что уже завтра вечером я навсегда покину это место, но, к моему удивлению, я не почувствовала радости, только глухую затаённую горечь. Удивляясь своим ощущениям, я внезапно обнаружила, что оказалась прямо возле кабинета Ибрагима. Повинуясь безотчётному желанию, я подошла ближе и осторожно выглянула из-за шторы. Паша стоял ко мне боком и, сложив сзади руки, глядел в окно. Словно зачарованная, я остановилась и уставилась глазами на его профиль, на его опрятные тёмные волосы, выразительные тёмно-карие глаза, внимательно глядевшие куда-то вдаль, на его аккуратную линию носа и полные розовые губы. И в этот самый момент в моей душе вдруг всколыхнулось что-то такое сильное, что-то, чего я до этого старалась не замечать и неосознанно загоняла его в самый угол своего сознания. Я вдруг ощутила, как мне не хватает рядом с собой этого человека. Мне внезапно до умопомрачения захотелось почувствовать тепло его рук на своей талии, ощутить его дыхание на своём лице, увидеть его улыбку, обращённую ко мне. Я так захотела подойти ближе и обнять его сильные плечи, прижаться к его груди. И в тот же миг мне защемило сердце, и душа наполнилась такой горечью, словно в неё влили стакан яда. Неужели я собираюсь убить этого человека? Неужели я своими руками лишу его жизни? В тот момент мне казалось, что вместе с ним я убью и себя, что в тот миг, когда сердце его оборвётся, я не смогу больше дышать. К горлу подступил ком, я едва сдерживала рыдания. И в тот же миг я словно бы очнулась и гневно одёрнула себя. С какого это времени у меня развился стокгольмский синдром? Как я могу любить человека, который причинил мне столько боли, который заставлял меня переступать через совесть, который украл у меня свободу? Я яростно стиснула зубы и крепко запахнула свою душу, чтобы навсегда поглотить это глупое, неуместное чувство. Ибрагим-паша не заслуживает любви. И он никогда её не получит. По крайней мере, от меня. В душе моей что-то продолжало болеть и щемиться, но я стремительно гнала прочь эти чувства. Я должна, я обязана справиться с собой и довершить начатое. Только так я получу свободу и возможность на счастливую, спокойную жизнь. Пусть мне будет сложно, пусть придётся работать на износ и голодать, главное выбраться из этой гнили, из этого гадюшника, из этого серпентария, где люди, как пауки в банке, грызут и пожирают друг друга. И я выберусь отсюда. И очень скоро. Полная решимости, я направилась в людскую. Было уже довольно поздно. Ишани сидела на своей постели и вышивала. Я предложила ей выйти, и затем рассказала всё, что произошло, умолчав лишь о своих неожиданно прорвавшихся чувствах к паше. Индианка слушала зачарованно, как ребёнок, которому на ночь рассказывают сказку. Глаза её блестели от волнения. Покачивая головой, она время от времени улыбалась, удивлённо цокая языком. — Ну ты и даёшь, конечно, Диана, — проговорила она, смеясь, когда я закончила. — С твоей истории хоть роман пиши. И всё-таки ты уверена, что хочешь бежать? Лучше, чем здесь, ты нигде не устроишься. — Это хуже, чем здесь, нигде не будет. Я уже всё решила. — Ну смотри. Поговорив ещё немного, мы вернулись к себе. Вскоре подали ужин. Я съела всё, не разбирая вкуса, и стала ждать ночи. Ишани, как и в тот раз, решила идти со мной, хоть сейчас её помощь мне уже не требовалась. Когда все легли спать, мы тихонько вынули из канделябра свечу и направились на второй этаж. Кабинет паши мы отыскали быстро. Он был тёмен и пуст: хозяина уже не было. Со свечой в руке я осторожно подошла к столу и стала рассматривать книги, лежавшие там. Приглядевшись, я заметила знакомую бордовую тетрадку и, быстро схватив её, пошла обратно. Часть дела была позади. Вернувшись в людскую, я спрятала тетрадь под подушку и сразу легла спать. Утром я была как на иголках, постоянно опасаясь, что паша заметит пропажу, но, к счастью, он, похоже, не стал искать книгу и уехал в топкапы без неё. После завтрака меня послали мыть третий этаж, но я, взяв рукопись, пошла к главному входу и стала ждать служанку. Она пришла где-то через час. Это была совсем ещё юная девушка лет шестнадцати с красивым, как будто немного грустным лицом и тёмно-коричневыми волнистыми волосами. Взяв книгу, она быстро ушла, а я отправилась за уборку. Весь день я старалась ни о чём не думать, хотя за таким монотонным занятием это было трудно. Чтобы разогнать все мысли, я снова начала петь. Я знала очень много песен. Это занятие меня развеселило, и я даже начала улыбаться, правда, это была скорее нервная улыбка, нежели весёлая. Я изнывала от волнения, хотя сама не понимала, чего конкретно боюсь. То ли того, что всё получится, то ли того, что не получится. Прошла, кажется, целая вечность, прежде чем меня окликнула какая-то незнакомая мне служанка и сказала, что меня хочет видеть евнух из топкапы. Сердце моё бешено забилось. Стараясь не показать волнения, я кивнула и направилась на первый этаж. Встретивший меня Гюль-ага был оживлён, но спокоен. По-видимому, подобные дела были для него не в новинку. Он протянул мне тетрадь и ещё какой-то предмет, завёрнутый в бумагу. — Я буду ждать здесь, — сказал он. Решительно кивнув, я направилась к кабинету паши. По дороге я увидела свечу и, подойдя ближе, поднесла к ней книгу. Она вспыхнула ярким пламенем. Я бросила горящую рукопись на пол, и через несколько секунд она превратилась в пепел. Ну вот и всё. Настал решающий момент. Теперь я расплачусь за все те страдания, которые принёс мне этот жестокий человек. Я своими глазами увижу его гибель. Решительно сдвинув брови, я поднялась на второй этаж, прошагала по коридору и вошла в кабинет. Ибрагим, что-то внимательно читавший, поднял на меня глаза. — Паша, — сказала я, поклонившись. — Тут приходили от Хюррем, просили вам передать. Я, твёрдо сжав губы, протянула паше свёрток. Тот медленно взял его, повертел в руках и начал разворачивать. И в тот же самый миг, сама не понимая, что делаю, я сорвалась с места и бросилась вперёд. Схватив свёрток, я с нечеловеческой силой дёрнула его на себя. Бумага раскрылась, я почувствовала, как в меня вонзилось что-то обжигающее, и в то же мгновение что-то в моём сознании перевернулось, что-то раскрылось, и я внезапно увидела над собой яркое синее небо. Тело пронзила нечеловеческая боль. — Идите сюда, вот здесь, — услышала я совсем рядом чей-то русский голос. Надо мной кто-то наклонился. — Надо же, как угораздило, — проговорили где-то справа. Я растерянно глядела вверх, не понимая, куда я попала. Тело крошилось от боли, голова раскалывалась. Внезапно меня подняли, положили куда-то и понесли, после чего опустили в какое-то закрытое пространство. Я услышала отдалённо знакомый звук заводящегося мотора, а потом почувствовала, как то, на чём я лежала, двинулось с места и быстро поехало вперёд. Через какое-то время до меня долетел пронзительный визг сирены скорой помощи.