Часть 2. Глава 12

Я медленно брела по оживлённой улице, наполненной спешащими во все стороны прохожими. Ну вот и всё. Длительное лечение теперь позади, и я, наконец, вышла на свободу. С удовольствием вдыхая вольный воздух, пусть и с примесью привычного автомобильного газа, я жадно глядела по сторонам, стремясь восполнить недостаток впечатлений за эти недели нудной больничной жизни. Больше всего меня убивало то, что из-за этой досадной аварии я не смогла вместе со всеми сдать ЕГЭ. Теперь придётся переносить, да и подготовка за время лечения успела нарушиться. Осталось ли у меня ещё хоть что-нибудь в голове? Надеюсь, что да. Всё-таки училась я хорошо и к экзаменам готовилась усердно, пусть и без репетиторов и онлайн-школ, а своими силами. Как бы то ни было, я должна сдать хорошо. Однако было ещё кое-что, что не давало мне покоя с самого момента аварии. В первое время я была безумно рада, что все мои дворцовые злоключения оказались лишь больным бредом, но уже вскоре мою душу начала смущать затаённая, глубокая грусть. Как наяву мне чудилось красивое лицо Ибрагима, его глаза, скулы, аккуратные тёмные усы, переходящие в бороду... Мне снился его точёный, стройный силуэт в длинном кафтане и тюрбаном на голове, и сердце моё наливалось глухой неизбывной тоской, безжалостно пожиравшей всё моё существо. Этот человек, являвшийся лишь плодом моего воображения, так плотно засел в моей душе, что никакими силами вытащить его оттуда было невозможно. Как это могло произойти? Ведь не могла же я сама выдумать себе любовь? Или, может, я видела его когда-то, а потом забыла, и теперь этот образ вышел у меня из подсознания и облёкся в живого героя? Как бы то ни было, я была в отчаянии и не знала, что делать. Влюбиться в несуществующего человека — это ли не страшнейшее наказание для любого из нас? Мне уже доводилось влюбляться в литературных и кинематографических героев, но это было совсем другое. Ибрагима я помнила как реального человека — того, с кем я регулярно виделась в течение нескольких дней, пусть эти дни и были всего лишь обыкновенным сном. Я не могла забыть его голоса, его привычки слегка покачивать головой и вдыхать воздух приоткрытым ртом перед тем, как начать говорить, его внимательного взгляда, его сложенных сзади рук, его специфической летящей походки, ощутимо отдававшей властью... Мне казалось, я выучила этого человека как себя, и с этих пор он полноправно поселился в моей душе, как самый дорогой гость, выселить которого было не в моих силах. Впереди замаячила дорога. Та самая, на которой когда-то всё и произошло. Ах, вернуть бы время назад, я пошла бы домой другим путём и избежала бы стольких проблем! Но это было невозможно. Подойдя к проезжей части, я привычно огляделась по сторонам. Передо мной проехало несколько машин, но одна всё же остановилась, вынудив сделать то же самое всю колонну. Я ступила на проезжую часть и пошла по асфальту. Пройдя первую полосу, я перешла на вторую, и вдруг в меня иглой вонзился острый страх. Мне внезапно показалось, что вот прямо сейчас какая-нибудь из этих машин понесётся и снова опрокинет меня на землю, теперь уже навсегда. Я в панике остановилась, как вкопанная, сердце бешено забилось. И в тот же миг передняя машина, не ожидавшая моей остановки, вырвалась вперёд и хищной птицей бросилась на меня. Тело пронзила уже знакомая, но от этого не менее жгучая боль, и сознание моё отлетело. Пришла в себя я довольно быстро, но надо мной было не облачное небо, а высокий белый потолок. — Позовите лекаря! — услышала я над собой отдалённо знакомый голос, и сердце моё ёкнуло. Это был Ибрагим. Меня взяли на руки и аккуратно переложили на диван. Вскоре надо мной склонилась уже известная мне лекарша. Какое-то время она сосредоточенно щупала пульс, измеряла температуру, после чего на лице её отразилось недоумение. — Не вижу причин для обморока, — удивлённо проговорила она. — Девушка совершенно здорова. — Не могла же она просто так потерять сознание? — раздражённо ответил паша. — Посмотри вот это. Он что-то протянул докторше, и я, слегка приподнявшись, разглядела, что это был тот самый злополучный свёрток, который несколько недель назад в моём бредовом сне передал мне Гюль-ага. Или это был не сон? Я уже совсем запуталась. — Что же тут смотреть? — недоумённо молвила врач. — Это обычный пустой комок бумаги. Ибрагим раздражённо выдохнул. — Можешь идти, — бросил он, и лекарь с поклоном удалилась. Я медленно поднялась с дивана и встала, не без волнения глядя на пашу. Тот какое-то время смотрел в сторону, после чего резко обернулся ко мне. Глаза его пылали гневом. — Что это было? — раздельно процедил он, не отрывая от меня пристального взгляда. Я молчала, пригвождённая к месту липким страхом, закопошившимся внутри. Ибрагим подошёл ко мне и внезапно схватил меня за горло, после чего потащил к ближайшей стене. — Говори! — яростно прохрипел он мне в лицо, стискивая мою шею своими сильными пальцами. — Что это был за свёрток? Кто тебе его передал? Я чувствовала, что ещё немного, и я задохнусь. — Я... всё расскажу! — с трудом пролепетала я, бесцельно хватаясь собственными ладонями за чужие руки. С секунду паша продолжал буравить меня помутневшими от злобы глазами, но затем всё же отпустил. Шумно дыша, я схватилась руками за освобождённую шею. Сердце моё бешено стучало. — Этот свёрток передал мне Гюль-ага, — с трудом проговорила я, восстанавливая дыхание. — Мы договорились с Хюррем, что я передам его вам, а взамен она должна была помочь мне бежать. — Что это был за свёрток? — резко спросил Ибрагим. — Он был про́клятый. Хюррем сказала, что когда вы его откроете, вас сразит молния. Мой правдивый язык как всегда сыграл со мной злую шутку. Глаза паши налились яростью. Размахнувшись, он с силой ударил меня по лицу, точно так же как тогда, после неудачного побега, только теперь падать мне было некуда: я стояла вплотную к стене. — Стража! — крикнул паша. В дверном проёме появились два охранника в длинных красных одеждах. — Отвести её в темницу! Меня грубо схватили и поволокли прочь из комнаты. Я не сопротивлялась. На душе было гадко. Впервые за несколько недель я наконец увидела человека, о котором думала всё это время, и вот чем закончилась эта встреча. Конечно, нельзя было рассказывать ему всего. Прикинуться, что я ничего не знала, я не могла — с чего я тогда бросилась вырывать у него свёрток? Но можно было, по крайней мере, сказать, что мне не было известно всей правды о вреде этого предмета. Вроде того, что я понимала, что он должен принести что-то плохое, но не знала, что именно. Вот только лгать я никогда не умела. А наврать в лицо любимому человеку и вовсе бы никогда не смогла. Подумать только — я уже называю Ибрагима "любимым человеком"! Вот до чего довела меня эта разлука. Право слово, если бы я дала себе волю, я бросилась бы ему на шею и зарылась бы лицом в его плечо. Только вот вряд ли он отнёсся бы к этому положительно. Он ведь теперь знает, что я собиралась покончить с ним. Что он со мной сделает? Я очень надеялась, что дело обойдётся без казни. Я ведь ещё так молода, чтобы умирать! Бог милостив, когда-нибудь я полюблю и хорошего, доброго человека, который ответит мне взаимностью, и вся эта история с Ибрагимом будет казаться мне старым, давно забытым кошмаром. И неважно, где это всё будет — здесь ли, в моём ли времени. Жизнь везде одинакова и везде мы достойны счастья. Дотащив меня до камеры, стражники ушли, и я осталась в одиночестве. Я стала медленно бродить из угла в угол. Даже в этой ситуации, когда лицо всё ещё горело от сильной оплеухи, я не могла заглушить своей любви к этому человеку. Я сама не знала, радоваться мне или горевать, что мечта, о которой я боялась признаться даже самой себе, всё же осуществилась. Я теперь была в одном времени с Ибрагимом и сравнительно недалеко от него. Вот только что это мне дало? Даже если я останусь жива, и (что было совсем маловероятно) меня не выгонят из дворца, то что меня ожидает? Да, я получу возможность время от времени видеться с пашой, исполнять какие-то его поручения, вот только каково мне будет всё это? Скорее всего, эта мнимая близость принесёт мне только лишние страдания. Если вдали от Ибрагима мне было бы ещё хоть как-то возможно забыть о нём, то здесь, рядом с ним, это становилось совсем нереально. Ах, боже мой! Когда-то перед дверьми в покои Хюррем мне казалось, что из-за этой машины я попала в такую ситуацию, что хуже уже не придумаешь. Как же я ошибалась! Самое большое горе, как и самую большую радость, может принести человеку лишь его собственное сердце. Как же хорошо я жила, не зная любви. Как всё было просто, легко и понятно. И как теперь всё стало сложно и запутанно. В таких мыслях протекали часы. Я не знала, сколько прошло времени, прежде чем вдали послышались шаги. Я этому даже обрадовалась: одиночество и томительное ожидание сделались мне невыносимы. Пусть уж произойдёт хоть что-нибудь. Не без волнения глядя сквозь решётку, я ждала, что будет. Вскоре вдали показался силуэт. Тусклые свечи отбрасывали от него быструю чёрную тень. Напрягая глаза, я усиленно вглядывалась в подходившего человека и в скором времени смогла его опознать. Это был Ибрагим. Паша казался спокоен. На лице его виднелось обычное холодное выражение, глаза больше не горели бешенством. Подойдя к моей камере, он отодвинул засов, зашёл внутрь и остановил на мне свой взгляд. Я с тревогой поглядела на него. Зачем он пришёл? Что собирается делать? — Диана-хатун, — проговорил Ибрагим с нечитаемым выражением, — скажи мне честно, это ты украла у меня тетрадь с заклятиями? Я снова опустила взор на каменные плиты. Отпираться было бессмысленно. — Да, паша, — ответила я тихо. Как ни странно, он не разозлился и не набросился на меня с упрёками. Казалось, мой ответ был для него ожидаем. — Зачем? — спросил он наконец. — Это была часть нашего уговора с Хюррем, — монотонно промолвила я, всё ещё не решаясь поднять взор. — Я достала ей тетрадь, она остановила приворот, изготовила против вас заклятие, а затем отдала её мне. А я её уничтожила. Ибрагим в своей манере слегка покивал головой. — Хорошо, — с тем же странным выражением проговорил он. — А теперь ответь, зачем ты мне всё это рассказала? Я смешалась. Зачем рассказала? Я и сама не знаю. А как можно не сказать? — Я привыкла так, — пожала плечами я. — Я всегда говорю правду. Он подошёл ещё ближе и встал прямо напротив меня. — Тогда скажи мне ещё одну вещь, — снова заговорил он. — Зачем ты нарушила весь ваш план и решила погибнуть вместо того, чтобы оказаться на свободе? Я подняла глаза и с волнением посмотрела на Ибрагима. Тот стоял, сложив сзади руки, и пристально глядел на меня. — Я... не смогла вас убить, — честно ответила я, не отводя испуганного взгляда. Наверное, в моих глазах всё же полыхнуло что-то из того, чем горела моя душа, потому что в лице паши что-то изменилось. Какое-то время он молча смотрел на меня, и его живые тёмные глаза казались мне чёрными дырами, в которых таились неизвестные мне чувства и эмоции. Наконец, он отвёл взор, поглядел какое-то время на голую каменную стену, а затем вновь повернулся ко мне, но его лицо уже обрело привычную холодность. — Давай перейдём к делу, до которого у меня всё никак не доходили руки все эти дни, — проговорил Ибрагим. Я недоумённо поглядела на него. К какому ещё делу? — Во время нашей первой встречи ты отказалась объяснить, как ты попала в нашу страну. Я думаю, теперь настало время раз и навсегда разобраться с этим вопросом. Сердце у меня упало. Блин! Ну зачем он только про это вспомнил? Я уже и думать забыла про тот разговор... Что мне теперь делать? — Итак, — паша сцепил сзади руки и склонил голову набок, — я слушаю. Я плотно сжала губы и принялась усиленно думать, что ответить. В экстренных ситуациях мой мозг всегда проявлял чудеса сообразительности, но на этот раз все мысли разбежались, как тараканы, и собрать их воедино не было никакой возможности. — Диана-хатун, — холодно произнёс Ибрагим. В голосе его явно прозвучала угроза. — Не зли меня. Я ведь не могу ждать тебя до утра. Сердце моё сжалось в объятиях страха. Что же делать? Что делать? Я с тревогой глянула на пашу, который всё ещё стоял практически вплотную ко мне. — Паша, — тихо молвила я, едва не всхлипывая, — прошу вас... Не меняясь в лице, Ибрагим поднял руку и вновь ударил меня по лицу. Я со стоном полетела на пол, тихо вскрикнув при падении. Падать на голый камень было совсем не то же, что на мягкий ковёр. Я ударилась головой об стену, потом всем телом крепко приложилась об пол. Слава Богу, мне посчастливолось упасть на бок, а не на спину, а то бы я точно проломила себе позвоночник. Тело пронзила тупая боль. Вставать не хотелось, и я замерла на полу, но уже в следующее мгновение паша резко схватил меня за руку и одним движением вздёрнул наверх и бросил об стену, крепко прижав к ней моё тело. От удара головой о камень я поморщилась и едва смогла сфокусировать взгляд на лице моего мучителя. Оно было холодно, но спокойно: я не заметила никаких признаков бешенства. От этого открытия к боли и острому страху добавилось ещё и горькое чувство обиды. Одно дело ударить человека в гневе и совсем другое — сделать это намеренно, хладнокровно. Но ещё больнее становилось мне от того, что даже сейчас, вопреки всему, я всё ещё продолжала любить этого человека. Невыразимо горько мне было видеть, как его прекрасные тёмные глаза были скованы холодной ледяной коркой, как его руки, так филигранно владевшие скрипкой, теперь стали орудием причинения боли живому существу. Я всё ещё любила его, но не того, каким смотрел он на меня сейчас, а того, каким я видела его в первые дни, когда он ещё не успел показать мне свою нечеловеческую сущность... — Ну, так что же? — холодно проговорил Ибрагим. В тот момент он казался мне вулканом, в глубине которого уже начинает клокотать лава. И мне было страшно от мысли, что момент его извержения неумолимо приближается. Неожиданно от всех этих мыслей мне стало так плохо, что я совсем потеряла контроль над собой. Страх, боль и горечь прорвали плотину моей сдержанности, к горлу подступил ком, губы задрожали, и я вдруг расплакалась, как ребёнок. Слёзы полились ручьём, застилая глаза, грудь сотрясали рыдания, и у меня уже не было никаких сил это остановить. Мне кажется, я не плакала так уже много лет. Все страдания, томившиеся в груди, словно вырвались на свободу, и теперь бежали и бежали из меня нескончаемым потоком, но мне казалось, что с каждой секундой их становится лишь больше. Начисто покорённая безумным плачем, я и думать забыла об Ибрагиме. Мне было уже всё равно, что он увидит и что подумает. Неожиданно я почувствовала, как мне на плечо легла рука. Занятая рыданиями, я почти не обратила на это внимания, но затем я ощутила, что другая ладонь опустилась мне на голову и нежно провела по волосам. Я с изумлением вскинула красные глаза на человека, стоявшего передо мной, и увиденное повергло меня в ещё больший шок. Я никогда не видела такого выражения на лице Ибрагима. Его тёмные глаза уже не казались мне чёрными дырами. Они были как туннели, в глубине которых сквозил затаённый свет. Его рот слегка приоткрылся, выдавая не то удивление, не то неловкость, а взгляд выдавал настолько явное волнение, что я на секунду опешила. Но уже в следующий миг мне внезапно стало так хорошо, что слёзы захлестали из глаз уже с новой силой, но в груди разлилось приятное, почти обжигающее чувство горячего тепла. Сама не понимая, что делаю, я бросилась ему на шею и уткнулась носом ему в плечо, ощутив хорошо знакомый терпкий запах. Он не разгневался и не отстранил меня, лишь положил руку мне на спину и медленно провёл вниз. А я рыдала и рыдала, выплёскивая всё, что скопилось у меня в душе: всю боль и горечь этого злосчастного дня, и невыносимую муку от постоянно сдерживаемых, проклинаемых в душе чувств, и леденящий душу ужас разлуки, когда всё вокруг напоминало мне о нём. Я не могла остановиться, как будто попала в какой-то бешеный водоворот, который крутил и выворачивал мою душу, никак не давая мне прийти в себя. Прошла, кажется, целая вечность, прежде чем я потихоньку начала успокаиваться. Рыдания стали замедляться, слёзы уже не лились безумным потоком, дыхание восстанавливалось. Постепенно плач перерос в прерывистые всхлипы, я открыла глаза и вдруг с ужасом поняла, что только что сделала. Испуганно дёрнувшись, я уже хотела было отстраниться и торопливо попросить прощения, как вдруг обнаружила, что на лице паши вовсе не было признаков недовольства. С тем же странным, незнакомым мне выражением нежности он смотрел мне прямо в лицо, и мне показалось, что я сейчас лишусь сознания от переполнившего меня чувства любви и бесконечной преданности этому чёрствому, жесткосердному человеку. Я тонула в его глазах, как в тёмных озёрах, и больше всего на свете желала утонуть в них целиком. Всё ещё не отрывая взора от его такого прекрасного в это мгновение лица, я боязливо отстранилась. Душу ощутимо давило понимание того, что сказка кончилась, и вместе с моими слезами ушло и то единение, что так внезапно возникло между нами. Кажется, подобная мысль коснулась и Ибрагима. Глаза его потухли, и он отвёл заметно посерьёзневший и похолодевший взгляд. В последний раз жадно взглянув на его лицо, ещё хранившее печать недавнего чувства, я, незаметно вздохнув, тоже отвела глаза. Побродив взором по голым каменным стенам, паша медленно отвернулся и направился прочь, забыв даже запереть дверь в камеру. Проводив его тоскливым взглядом, я с шумом выдохнула и прислонилась к стене. Правая сторона тела всё ещё ощутимо болела, но эта боль была ничто в сравнении с горечью одиночества, внезапно ставшего таким невыносимым. Какой толк был во всём, что произошло? Чудесный момент унёсся вдаль, как восхитительный сказочный сон. Да может быть, это и был сон? Я ведь могла и заснуть ненароком в этой камере. Внезапно вдали послышались шаги. Я, не в силах шевельнуться, замерла, заранее боясь того, что может произойти. Из-за поворота показалась красная фигура стражника. Ну вот. Сейчас он снова меня запрёт, и моё заточение продолжится... Однако произошло совсем не то, что я ожидала. Подойдя ко мне, охранник открыл пошире дверь и, сделав выразительный знак, велел мне выходить. Я с опаской шагнула из камеры и глянула на стражника. Тот вышел вперёд и повёл меня к выходу из подземелий. — Теперь иди, — коротко сказал он, когда мы оказались наверху. — Куда? — только и смогла вымолвить я. — Как куда? В людскую. Ты же там живёшь? — А-а... Да, конечно... Я побрела по коридорам, всё никак не в силах прийти в себя после произошедшего. Всё казалось каким-то сном — запутанным, нереальным... Но, самое главное, распробовав чудесный плод, моя душа, и так опухшая от тоски, заболела с новой силой. Меня неотвратимо тянуло к этому человеку, и теперь, когда мне довелось ощутить такую пьянящую близость к нему, горечь утраты терзала меня, как острый кнут. Теперь мне уже не верилось, что когда-нибудь, пусть даже через много лет я смогу полюбить другого. Нет, никого я уже никогда не полюблю. Моя боль будет жить в моём сердце всегда, и до последнего вздоха мне предстоит терзаться её острыми шипами, которые безжалостная судьба воткнула мне в самое сердце. Кое-как добравшись до нужной комнаты, я без сил повалилась на постель и закрыла глаза.