Глава 6

      Прошло несколько дней, и жизнь Ани вошла в новое русло. Андрей поправлялся быстро. Ссадины затягивались, синяки меняли цвет с багрового на желтоватый, и с каждым днем он становился все больше похож на себя прежнего, только без прежней наглости.       Он словно боялся спугнуть чудо своего возвращения. Каждое утро, едва открыв глаза, он искал Аню взглядом. Если она была рядом, его лицо озарялось счастливой, почти детской улыбкой. Он носил ее на руках, буквально. С кухни в комнату, из комнаты в сад, шутя, что «тренировка нужна после больничного».       — Андрей, поставь меня! — смеялась Аня, пытаясь вырваться. — Люди же смотрят!       — Пусть смотрят и завидуют, — ухмылялся он, целуя ее в висок. — Моя девушка, что хочу, то и делаю.       Вольский не принуждал ее ни к чему. Ни к близости, ни к долгим разговорам о будущем. Он просто был рядом, и этого, казалось, хватало им обоим.       Аня забыла о времени. Забыла о конспектах, о подготовке к экзаменам, о Питере, который еще недавно казался таким важным. Все это отступило, растворилось в его объятиях, шутках, его присутствии, которое заполняло каждую минуту ее дня.       Мария Степановна наблюдала за ними с тихой радостью, подкладывая Ане самые румяные пироги и украдкой вытирая слезы умиления.       Но в доме Мельниченко царило совсем иное настроение.       — Аня, ты вообще собираешься сдавать экзамены? — голос Татьяны Никитичны в трубке стационарного телефона звенел от сдерживаемого недовольства. — Или решила, что жизнь крутится на этом твоем... Вольском?       — Мама, я все успею, — отмахивалась Аня, но в голосе ее не звучало прежней уверенности. — У меня еще есть время.       — Время? — мать не скрывала сарказма. — Месяц остался, Ань! Ты же хотела учиться в Санкт-Петербурге! Мечтала! А теперь? Сидишь у этого... прости господи... и ни о чем не думаешь!       Аня молчала, сжимая трубку.       Культурная столица казалась теперь такой далекой, почти нереальной.       Как и конспекты, которые пылились на полке. И планы, еще недавно казавшиеся единственно верными.       Ольга, слушая разговор сестры и матери, только фыркала, демонстративно громко хлопая дверьми.       Она злилась, не могла простить сестре, что та снова с Вольским. Не потому, что переживала за Аню, а потому, что сама не смогла его заполучить.       Это было написано на ее лице, когда она в очередной раз «случайно» оказывалась на пути у сестры.       — Что, опять к своему собралась? — язвила Ольга, когда Аня наряжалась у зеркала. — Смотри, в следующий раз его так просто не откачают. Или ты уже залетела? Так и не уедешь в свою столицу, будешь здесь кукушкой, как наша мать.       Аня сжимала зубы, стараясь не поддаваться на провокации. Она знала, что Ольга пытается ее задеть, а мать была права. Но каждый раз, когда Андрей смотрел на нее с обожанием, благодарностью, надеждой, все доводы рассудка рассыпались в прах.       Она возвращалась домой поздно, когда мать уже ложилась спать, и прокрадывалась в свою комнату, где Ольга делала вид, что спит.       В тишине, при свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь занавески, она ловила себя на мысли, что уже не знает, как быть. Сердце тянуло в одну сторону, долг и мечты — в другую.       И разрыв становился все шире.

***

      Они лежали на старом пледе, расстеленном на траве у самой воды. Река тихо шептала, звезды над головой горели ярко, словно сотни маленьких солнц.       Андрей обнимал Аню, прижимая к себе, и время, казалось, остановилось. Его пальцы перебирали пряди ее волос, губы то и дело касались виска, щеки, уголка рта. Она смеялась, когда он щекотал своим дыханием ее шею, и парень хохотал вместе с ней, тихо, счастливо, умиротворенно.       — Хорошо здесь, — прошептала Аня, глядя на бескрайнее небо. — Будто весь мир — только мы.       Вольский поцеловал девушку в ответ, и она почувствовала, как его рука крепче сжала ее талию. Но в голове уже крутилась мысль, которая не давала покоя все последние дни. Она отстранилась, заглянула любимому в глаза.       — Андрей... мне скоро сдавать экзамены.       Он не ответил, только продолжал смотреть на Аню, и в его глазах она увидела, как тень накрывает свет.       — А потом... — Аня запнулась, ощущая, что слова застревают в горле. — Потом я уеду учиться. В Питер. Ты же знаешь.       Тишина повисла между ними тяжелым, холодным покрывалом. Андрей отвернулся, уставился куда-то в темноту, и его рука, еще минуту назад такая нежная, замерла на ее плече.       Он молчал. Молчал долго, и каждая секунда безмолвия отзывалась в Ане щемящей болью.       Она видела, как хмурится его лоб, сжимаются челюсти и напрягается каждая мышца.       Он боролся с собой. Боролся с желанием сказать что-то резкое, грубое, запретить, приказать остаться.       Наконец Андрей повернулся к девушке. В его глазах, освещенных звездным светом, она прочитала тихую, отчаянную мольбу.       — Аня, — хрипло вымолвил парень. — Я... я хотел тебе кое-что сказать. Давно хотел. Но все боялся, что рано. А теперь... наверное, самое время.       Он полез в карман куртки, и Аня услышала, как что-то звякнуло в его пальцах. Вольский вытащил маленькую бархатную коробочку, и девичье сердце пропустило удар.       Внутри, на темном бархате, лежало тоненькое серебряное колечко с крохотным камушком, скромное, но настоящее. Андрей пристально взглянул на Аню.       — Я купил его, когда ездил в область, — он замолчал, сглотнул. — Выходи за меня, Аня. Будь моей женой. Останься здесь, со мной.       Слезы навернулись на глаза. Аня хотела сказать «да». Боже, как ей хотелось этого. Но слова застыли в горле, потому что следом за ними пришло другое, тяжелое, невыносимое понимание.       — Андрей... — прошептала девушка. — Я... хочу быть твоей женой. Очень. Но... я не могу остаться здесь. Я столько лет готовилась, мечтала...       Вольский схватил ее за руки.       — А давай так, — голос его стал прерывистым, почти лихорадочным. — Ты можешь поступить в колледж в области. До города-то всего час езды! Мы не будем расставаться. Но я не могу бросить мать. Не могу бросить друзей, работу. Понимаешь?       Он говорил быстро, сбивчиво, боясь, что она перебьет, или скажет категоричное «нет».       — Сладкая моя, ну пожалуйста, — Андрей сжимал ее пальцы, а кольцо в коробочке мерцало в лунном свете. — Ты подумай. Я не прошу отвечать сейчас. Но... не уезжай в этот свой Питер. Останься. Я без тебя... не смогу.       Аня смотрела на этого человека, который еще недавно казался ей недалеким, грубым, не способным на глубокие чувства.       А теперь он сидел перед ней, разбитый, открытый, умоляющий, и в его глазах плескалась такая любовь, что мир вокруг терял свои очертания.       Она любила его до безумия. До дрожи в коленях, до невозможности дышать. Но учеба в Питере — ее мечта, обещание себе, будущее.       Бросить все сейчас, остаться здесь, в маленьком поселке, пойти в колледж, чтобы быть рядом с ним?       Аня опустила голову, и слезы тихо покатились по щекам.       — Я подумаю, — прошептала девушка, не в силах сказать больше.       Андрей обнял ее, прижал к себе, уткнувшись лицом в ее волосы, и Аня ощутила, как дрожит его тело.       Кольцо так и осталось лежать в раскрытой коробочке на пледе, как обещание новой жизни, той, которую он хотел для них.       И той, которую она пока не могла принять.

***

      Ночь не принесла облегчения. Аня ворочалась на своей узкой кровати, глядя в потолок, где причудливые тени от уличного фонаря плясали на выбеленной штукатурке.       Сон не шел. Перед глазами стояло лицо Андрея — его глаза, полные надежды и страха, руки, сжимающие бархатную коробочку, его голос, срывающийся на шепот:       «Останься».       Она переворачивалась на бок, накрывалась одеялом с головой, пытаясь заглушить мысли, но они не уходили. В голове сталкивались два голоса.       Первый — ее собственный, тот, что мечтал, о журналистике, о большой жизни. Второй — его, хриплый, любящий, умоляющий.       «Ты можешь поступить в колледж в области».       «Мы будем вместе».       «Я без тебя не смогу».       Аня сжимала подушку, и слезы сами собой текли по щекам. Она чувствовала себя разорванной надвое.       Одна ее половина уже собрала чемоданы и стояла на перроне, вдыхая запах дальних дорог. Другая — лежала здесь и не могла представить свою жизнь без его объятий, шуток, присутствия.       Под утро Аня забылась тяжелым, тревожным сном, а когда проснулась, солнце уже стояло высоко. Она вышла на кухню, бледная, с темными кругами под глазами, и мать, взглянув на нее, ничего не сказала. Только поставила перед ней чашку горячего чая и тарелку с блинами.       Татьяна Никитична знала о предложении и муках дочери. Сердце ее болело за Аню, но она молчала. Понимала, что сейчас не ее слова нужны девочке. Не советы или наставления.       Это тот выбор, который Аня должна была сделать сама. И как бы ни хотелось женщине сказать: «Езжай, не слушай никого, не губи свою жизнь», она держалась.       Ибо помнила себя, молодую, влюбленную, стоящую на перепутье. И знала, что чужие слова только помеха…       Аня сидела за столом, крутила в руках чашку, но не пила. Просто смотрела в окно, на знакомый двор, старую яблоню и тропинку, ведущую к калитке, за которой начиналась дорога к Андрею.       И думала. Без остановки.       Днем пришла Ольга. Она что-то крикнула с порога, но, заметив сестру, застыла. Мать шепнула ей кое-что на ухо, и лицо Оли перекосилось. Она прошла в комнату, громко хлопнув дверью, и оттуда донесся приглушенный, но отчетливый голос:       — Ну и пусть! Пусть остается, если такая дура! Всю жизнь тут просидит, как курица, детей нарожает и будет счастлива! А я... я уеду! Вот увидите!       Татьяна Никитична сделала знак Ане не обращать внимания, но девушка и не слушала. Она знала, что за криком стоит не забота, а уязвленная гордость.       Ольге не давала покоя мысль, что Андрей выбрал ее сестру.       Тихую и невзрачную Аню предпочли ей, яркой и смелой.       Аня поднялась из-за стола и вышла во двор. Села на скамейку под яблоней, подставив лицо солнцу.       Где-то там, за крышами домов, за полями, рекой, жила ее мечта, шумная, полная возможностей. А здесь, рядом, в двух шагах — ее любовь, боль и тяжкий выбор.       Аня прикрыла глаза, и перед ней снова всплыло лицо Андрея, мужественное и до боли родное. Девушка вдруг поняла, что ответ уже созрел внутри.       Она просто боялась его произнести…       Солнце поднялось уже высоко, заливая двор теплым, медовым светом. Яблоня отбрасывала кружевную тень. Время тянулось медленно, точно густой сироп, а мысли все кружились и кружились, не находя выхода.       Аня не услышала шагов, но почувствовала знакомое тепло. Татьяна Никитична опустилась рядом и, не говоря ни слова, обняла дочь. Прям, как в детстве, крепко, надежно, словно хотела укрыть от всего мира.       Аня прильнула к матери, и на секунду ей показалось, что она снова маленькая, и все проблемы решаемы, а будущее — ясное и светлое.       — Мамочка, — прошептала девушка и снова расплакалась. — Я не знаю, что делать. Совсем-совсем.       Татьяна Никитична молча гладила дочурку по голове. Потом тихо заговорила:       — Анечка, я прожила на свете больше тебя и поняла одну простую вещь. Иногда мы выбираем не то, что правильно. А то, что нужно.       Аня подняла на женщину заплаканные глаза.       — Я люблю его, мам. Сильно. Хочу выйти за него замуж и быть с ним, — голос ее дрогнул. — Но он не может уехать со мной. У него мать, работа, друзья... А я... я не могу представить, что забуду свою мечту. Не могу!!!       Татьяна Никитична вздохнула. Взглянула куда-то вдаль, на склоны, на знакомую с детства дорогу, и в глазах ее стояла тихая, давняя печаль.       — Твой отец, — начала она с грустью, — когда я выходила за него, все говорили: «Он тебе не пара». Папа был простым рабочим, а я — книжным червем, дочкой интеллигентных родителей. Но... я его любила. Так же сильно, как ты сейчас.       Женщина помолчала, будто собираясь с мыслями.       — Мы прожили с ним почти двадцать добрых и счастливых лет. Я ни разу не пожалела. Но... — она повернулась к дочери, и ее взгляд стал жестче, — я не бросала ради него свою мечту. Я просто... научилась жить с тем, что есть. И это тоже нормально. А можно иначе.       Аня слушала, затаив дыхание.       — Я не скажу тебе «оставайся» и не скажу «уезжай», — твердо произнесла Татьяна Никитична. — Ты должна поступить не как правильно, а как ты сама хочешь. Невзирая ни на что. Слышишь?       Аня кивнула, вытирая слезы.       — Я приму любой твой выбор, — мать мягко обняла Аню. — Как когда-то приняла выбор Ольги. И твой тоже приму. Вы — мои любимые девочки, я вас носила и дала вам жизнь. И хочу, чтобы вы были счастливы. По-настоящему.       Они просидели еще долго, обнявшись, под старой яблоней, и Аня ощущала, как тяжелый камень, давивший на сердце все эти дни, начинает понемногу отпускать.       Выбор все еще казался страшным. Но теперь она знала: чтобы не решила, не останется одна.