Вода своё берёт

Лиатка вернулась домой не как героиня — как офицер. Пусть офицеру ещё только месяц назад девятнадцать лет праздновали в Макдональдсе, с шарами и мягкими игрушками. Тогда, в 2003ем это было модно у девчонок их рода войск. Форма ещё пахла автобусом и пустыней: пылью, компьютером, лаком для ногтей и той усталостью, которую нельзя отстирать ни порошком, ни временем. Особенной усталостью генштаба. В дверях она задержалась на секунду — привычка: сначала оценить пространство, где опасно, где тихо — на КМБ такому первым делом учат. Потом только улыбнуться. — Бабуль, — сказала она. Зинаида Владимировна подняла голову медленно. В её движениях всегда было что-то точное — не суетное, далеко не старческое. Она не бросалась обнимать, не охала, не собирала эмоции в кучку, как розовые ленточки. Радость у неё была строгая. Сдержанная. Рабочая. Военный экономист-плановик, как есть. Она посмотрела на внучку, как смотрят командиры: цела ли, настоящая ли, не померещилось ли. — Ну, — сказала она, будто спрашивала не «как служба», а «как дышишь». -Вернулась. Лиатка шагнула ближе, уже готовая выдохнуть, уже готовая наконец стать просто внучкой, не лейтенантом. И тут бабушка сказала — без драматизма, без пафоса, ровно, как итог чего-то, что давно решено: — Вода долги не прощает. Фраза повисла в воздухе так, будто в комнате стало на градус холоднее. Лиатка моргнула: — Это ты к чему?... Зинаида Владимировна не ответила сразу. Она пошла к чайнику, потому что у неё всё важное всегда начиналось с простого: поставить воду. Налить. Дать человеку согреться. Слова — потом. — Ты думаешь, война заканчивается, когда снимаешь форму, — сказала она наконец. — А она заканчивается, когда перестаёшь слышать крики. И когда перестаёшь помнить. Лиатка молчала. Сама уже знала это. Росла в этом, хоть и реальность другая и континент другой. Она видела, как у бабушки дрогнула рука — едва заметно — когда та взяла стакан. Не старость. Другое. Зинаида Владимировна смотрела не на внучку. Куда-то сквозь неё. — Дон… — тихо сказала она. — У нас была переправа.И лодка. Мотя на вёслах. Ему пятнадцать-шестнадцать было тогда. И одна девочка, которую вода уже тогда хотела забрать... Лиатка села. У бабушки в голосе появлялась другая шероховатость: не возраст, а память. Такая память, которой не нужен ни альбом, ни фотография. Она сама себе фотография. Сама себе свидетель. — Зинка-маленькая, — произнесла бабушка, и голос стал мягче, как будто он на секунду вспомнил, что такое нежность. — Замотанная в тряпки, потому что пелёнок не было. Тряпки были. Всё было тряпками. ...И мир поплыл... — Выпала она из тёти Евиных рук. Прямо в воду. В сентябре. Тётя Ева кричала криком. Нечеловеческим. Сгинуло дитя. Три месяца. Сентябрь. Вода ледяная уже. Ева хотела за ней прыгать – сёстры удержали... В бога мы тогда не верили, я и сейчас не верю, а какая-то сила позволила Моте её на весло обртано подцепить. Целёхонькую. Даже не орала. Бабушка помолчала. Пригубила чай. — Тётя Люба позвонила. Не стало сегодня тёти Зины. Плавала под Хайфой, тренировались, хотя предупреждения были. Она не послушала. Прибой ей об скалы рёбра сломал. Спасатели-то успели, но в больнице скончалась. Вода своё всё равно забрала. Лиат молчала. Только долила бабушке чай.