Зинка-маленькая

Землянка утром была не домом — желудком, который постоянно пустой. Запах — влажная земля, дым, кислятина, детский пот. Теснота — такая, что даже мысль некуда положить: всё время держишь её в руках. Зинка-большая проснулась первой. Ей было девять, но слово «девять» ничего не значило. Девять — это когда у тебя есть школа, тетрадь и мать, которая ругается, что ты не выучила стихотворение. У Зинки было другое: Гаррик, чужие дети, крик Зинки-маленькой и мамина строгость, которая держала всё это, как гвоздь держит доску. Зинка сразу услышала: Зинка-маленькая орёт уже не от каприза. Это был крик больного ребёнка. Такой крик не разносится по комнате — он пробивает её насквозь. Тётя Ева сидела над бадьёй и качалась, как будто её тоже тошнило. Лицо серое, губы сухие, глаза кровью налитые — не от слёз, а от бессонницы. — Ева, — сказала Люся. Голос у неё был такой, как у печки: не тёплый — нужный. — Ты идёшь. — Куда я пойду… — прошептала Ева, прижимая к себе Любку, трёхлетнюю, сонную, с прилипшими волосами к виску. — Она же… — Ты идёшь, — повторила Люся. Не жестоко. Без выбора. — Иначе мы все не поедим. А она всё равно орать будет. Зинка знала: это не «равнодушие». Это война. Война делает так, что любовь превращается в арифметику: что важнее сегодня — остаться рядом с больным ребёнком или принести домой карточку и что-нибудь, что не даст умереть остальным? Ева дрожащими руками достала две доски. Положила их поперёк бадьи, как мостик. — Зинка, — сказала она Зинке-большой, и в голосе было отчаяние, спрятанное под приказом. — Ты главная. Смотри. Поить. Не давать ей падать. И…бадью выносить. Слышишь? Зинка кивнула. Ева подняла Зинку-маленькую. Та была горячая, вонючая и мокрая. Крикнула — и закашлялась так, будто внутри у неё не воздух, а стекло. Ева посадила её на доски над бадьёй. Малышка тут же выгнулась и закричала снова — не «мама», а просто крик: тело зовёт помощь, не умея назвать её. Любка заплакала тоже — от страха, от запаха, от напряжения взрослых. Ева стиснула зубы. На секунду ей захотелось не идти, не работать, не жить — просто лечь рядом и исчезнуть. Но она выпрямилась. Эвакуация не давала роскоши слабости. — Поите её, — сказала она детям, как будто это была не просьба, а закон природы. — Поите. И ушла.