Глава 4

      Жан изучающе посмотрел на тренера и кивнул.       –Для тебя сейчас всё это — огромный стресс, это понятно. Но я просто хочу донести до тебя одну мысль, которая должна засесть в голове навсегда. Теперь ты не один. Рядом с тобой будет команда, которая не даст тебя в обиду.       Голос тренера звучал устало, но вместе с тем — уверенно и спокойно. Жану будто хотелось поверить, но он не был дураком. Он знал, что это просто маска. Как только Моро подпишет все документы, ад начнется снова. Какой именно — вопрос, на который Жан не хотел знать ответ. Лучше было бы, например, сгореть заживо. Сделать всё, чтобы больше не чувствовать себя разочарованием — ни для Тэцудзи, ни для самого себя. Француз сжал в руке одеяло и негромко, глядя Ваймаку в глаза, сказал:       — Я — Жан Моро. Я — Ворон. Моё место в «Эверморе». Никогда я не стану Лисом. Лучше умру.       — Но за тебя уже всё решили взрослые, Жан. Тебе остаётся только принять это и жить дальше. К слову о жилье. Пока будешь жить со мной, а с началом учебного года переедешь в общежитие.       — Я никуда с вами не поеду. И никем не буду, — продолжил настаивать на своём Жан. В его голосе тоже чувствовалась уверенность, но если у Ваймака она была основана на доверии, то у Жана опорой служил страх. Страх неизвестности, неуверенности в следующем дне, в будущем, которого у него не было и не будет. Он был просто ничтожеством, не способным даже умереть как следует, а потому ему оставалось лишь страдать и быть обузой для других.       Но Дэвид так не считал. Он видел в Жане потенциал, даже если тот будет не на поле, а рядом, стоять на скамейке, раздавать указания и править технику его команды.       Так прошло несколько часов, за которые Ваймак всё же смог уговорить Жана хотя бы на попытку. Пообещав прийти завтра, тренер вышел из палаты, оставив Жана наедине с мыслями.       Француз вновь посмотрел на своё левое плечо и схватился за волосы, почувствовав, как по щекам снова закапали слезы Да, он согласился попробовать, но кто сказал, что Жан этого хочет? Ему просто не дали выбора, а поставили перед фактом. Он не хочет. Не хочет тренировать, не хочет говорить с людьми, не хочет жить! Ему больше нет смысла волочить своё жалкое существование. Смыслом его жизни был экси, а после потери руки этот путь был разрушен до основания. Никогда. Он никогда не вернётся на корт в роли игрока. Тэцудзи был прав. Жан теперь просто отброс. От осознания этого факта Моро запрокинул голову назад и прошептал, прерываясь от слез       — Salope, je veux mourir       Первая неделя была для Жана невыносимой: спать мешали фантомные боли, которые купировались только сильнейшими обезболивающими, но медсёстры не всегда приходили сразу, а то и вовсе не приходили. Так что чаще всего Моро страдал в палате, цепляясь за изголовье кровати и крича от боли. Но голос у него всё ещё был слабым, так что даже криком он не мог привлечь к себе внимание.       После двух дней такого обращения француз на трёх языках сорвался на врача во время утреннего обхода. Это был первый раз, когда Моро повысил голос на кого-то с момента попадания в это ужасное место. После этого случая к Жану стали приходить сразу после нажатия кнопки. И непонятно было: если до этого игнорирование можно было как-то оправдать, то ведь нет — Моро ни с кем не разговаривал, не нажимал кнопку по пустякам, а его всё равно игнорировали, пока он не высказал всё врачу.       На восьмой день фантомные боли начали стихать, но это не означало, что теперь Жану будет легче. Начался период реабилитации и снятия швов. Второе Моро перенёс почти безболезненно. Не впервой ему было снимать швы, правда, раньше он делал это сам, а сейчас за него это делала медсестра, которой француз не доверял от слова «совсем», как и всему персоналу в принципе. Он сначала даже сказал, что справится сам, но девушка отрицательно помотала головой и приступила к работе.       – Ты довольно хорошо держался, – сказала медсестра после завершения. В ответ Жан бросил лишь одну фразу, после которой она так и осталась стоять в шоке возле кушетки, наблюдая, как парень, опираясь на стену, направляется в свою палату. Что же сказал Жан?       «Я сам снял с себя около тридцати швов».       Дальше настала очередь мобилизации: Жана учили увереннее ходить, садиться и вообще двигаться. Упражнения давались ему относительно легко, но мысль о том, что он не вернётся на корт, обесценивала все старания и обрекала на долгие часы раздумий в тёмной палате после отбоя       К реабилитации прибавились массажи культи. Моро никогда не любил прикосновений, а сейчас, в больнице, к самому травмированному месту, он изначально никого не подпускал. И только сеансы психотерапии с Бетси Добсон позволили массажисту для начала хотя бы прикоснуться к Жану, не опасаясь получить локтем под рёбра, а после – приступить к работе. К слову, Жан всё ещё никому не доверял, но почему-то Бетси хотелось не просто верить, а открыть все душевные раны. Но как только Жан собирался выйти за рамки дозволенного в разговоре с этой женщиной, его будто било током, и он замолкал.       От протеза Моро отказался, посчитав его в своём случае бесполезным, а потому выписка состоялась уже на двадцатый день пребывания в больнице. За это время Жана ещё научили есть, одеваться и выполнять базовые вещи одной рукой. Прогресс был, но внутри Моро всё ещё не видел смысла жить. За него всё решили, а ему оставалось только выполнять приказы.       Из больницы его встретил Ваймак, и вместе они поехали к командной медсестре «Лисов» – Эбби Уинфилд. Её Жан много раз видел в больнице; она часто помогала ему с обучением, но никогда не переходила черту. Впрочем, познакомиться с ней ему ещё предстояло, а сейчас Жан решил поспать, облокотившись на стекло задней двери.