Глава 7

      — Не намерен я ничего тебе говорить, осклабился Жан, закатив глаза, и смерил нового собеседника с ног до головы: невысокий блондин с повязками на руках. Ничего особенного. Разве что взгляд уж слишком тяжёлый, да с нотками чего-то очень странного. Чего-то необъяснимого, того, что Жан, кажется, мог бы разделить с этим… парнем. А Эндрю много и не надо было: он принял таблетки и вскоре должен был заснуть на диване. С Моро же он затеял разговор лишь для того, чтобы эта дылда отстала от Кевина. Больше говорить защитник не планировал. Сейчас он хотел только одного наконец съесть этот несчастный персик, но всё никак не удавалось выполнить даже эту простую задачу. Решил уйти в комнату, вдруг там его хоть кто-то оставит В покое. На его счастье, кухня была свободна, зато комната — нет. Там сейчас копошилась Эбби, готовя Жану постель. Уединиться с персиком получилось там, где ему и положено быть съеденным на кухне.       И это было невероятно: бархатистая кожица, сок, вкус, от которого рецепторы на языке вместе с мозгом сходили с ума.       Сразу после того, как он сполоснул руку и рот холодной водой, Жан зашёл в комнату. Кровать была уже застелена, а на подушке лежала записка, выведенная на обычном тетрадном листе: «Если что-то понадобится, я в соседней комнате. Отдыхай». Жан снова закатил глаза, но вместо того, чтобы выкинуть бумажку, аккуратно положил её на прикроватную тумбочку и опустился на слишком уж мягкий матрас. В Гнезде даже Рико спал на жёстком и тонком матрасе, что уж говорить о спальном месте его, Жана. Вообще-то у Моро оно было — за это уже можно было сказать спасибо.       Едва голова коснулась подушки, сознание защитника погрузилось в сладкий, спокойный сон.

***

      Врезанный удар звонка будильника раскатился эхом в черепе, а солнечный свет, кинжалами пробивший щели в чёрных шторах, ослепил, обезоружил ещё не проснувшегося Моро.       — Жан, пора вставать, прозвучал справа, слишком близко, слишком знакомый голос, от которого внутри француза растаял лёд и разлилось густое, тёплое чувство полного покоя. Затем послышалось недовольное, сонное повизгивание.       — Жааан, — голос приобрёл лёгкую, игривую строгость, но вместо страха по телу Жана пробежала лишь волна спокойной уверенности. Уголок его губ непроизвольно дрогнул в полуулыбке.       — Сейчас встану, Джер. «Джер»? Кто это? В его реальности не было никого с таким именем. Но сейчас это не имело ни малейшего значения. Значение имел лишь лёгкий, как дуновение, поцелуй в щёку, оставленный тем, кого он только что назвал этим именем. От неожиданности Моро приоткрыл веки и увидел Джереми Нокса — капитана «Троянцев». Что он здесь делает? И… где это здесь? Это была не та комната. Не та реальность.       — Чего головой вертишь? Вставать надо, — Нокс уютно устроился, положив голову ему на грудь, и его улыбка осветила всё вокруг.       — Сейчас встану, — буркнул Жан, и его правая рука сама потянулась погладить Джереми по щеке. Кожа под пальцами оказалась невероятно гладкой, шелковистой.       Его улыбка излучала больше тепла и света, чем само утреннее солнце, а глаза… Его глаза были бездонными, тёплыми, как самый крепкий кофе. В них хотелось смотреть, не отрываясь, утонуть, забыться, раствориться без остатка, сбросив груз всех прошлых и будущих проблем. Нокс довольно улыбнулся и потянулся к левой руке Моро, желая, чтобы ласка продолжилась. Жан повёл взглядом за его движением и вдруг застыл, увидев собственную левую руку. Что? Мир закачался, поплыл, становясь с каждой секундой всё нереальнее. Рука? Она… на месте? Но это невозможно. Он до боли, до каждого нервного воспоминания помнил, как её не стало. Как учился заново жить в мире, где её нет. А теперь она здесь: целая, неотъемлемая часть его тела.       С величайшей осторожностью, почти со страхом, он сжал пальцы. И почувствовал всё: упругое сопротивление мышц, пульсацию крови в венах, плавное скольжение сухожилий. Неужели… всё это был лишь длинный, мучительный кошмар? Не было ни побега Кевина, ни Рико с его извращённой местью? Если так, то это был самый страшный сон на свете.       Джереми, конечно, заметил странную заторможенность Жана, но не стал мешать. Он молча слез с кровати и направился в ванную, оставив француза наедине с его открывшейся плотью и бурлящими мыслями.       Оставшись наедине с самим собой, Моро поднял руку перед лицом, вглядываясь в иссечённую шрамами ладонь, в слегка кривые, сильные пальцы, в коротко остриженные ногти. Это было слишком идеально, слишком желанно, чтобы быть правдой… Слишком красиво, чтобы не быть обманом. Поднявшись, он на привёл себя в порядок и направился на кухню. Он не знал, где она. Но знали его ноги, помнило его тело — а им в этом призрачном мире он доверял больше, чем собственному разуму.       На столе ждали две тарелки с рисовой кашей и две чашки: одна с тёмным, ароматным кофе, другая — с зелёным чаем. Моро сел и стал ждать, чувствуя как в воздухе висит тишина, нарушаемая лишь биением его собственного сердца. Он ждал, когда напротив появится Джереми, чтобы начать этот странный, идеальный завтрак — вместе.       И вот, в середине трапезы, его пронзила острая, живая, неумолимая боль в левом плече. Боль была настолько внезапной и всепоглощающей, что ложка с глухим стуком упала на стол, а его рука вцепилась в плечо, будто пытаясь удержать на месте разваливающуюся реальность.       — Жан, что случилось? Всё в порядке? — голос Джереми прозвучал рядом, наполненный искренней тревогой. Он уже сидел рядом, его тёплая, твердая рука легла на колено Жана, якоря его в этом шатком, прекрасном, невозможном мгновении.