Глава III. Прощение

Водоворот услужливо материализовал нас в лестничный пролет, расположенный неподалёку от моей комнаты. Малек по-прежнему держал мою руку в своей, его пальцы не ослабили хватку, даже когда под ногами вновь ощутился пол. Его большой палец слегка провёл по внутренней стороне моего запястья. Движение было почти неосознанным, инстинктивным. — Ну что, моя драгоценная, твоя попытка самоубийства оказалась не так успешна, как ты её представляла? — произнёс он, и его голос приобрёл лёгкую, насмешливую ноту. — Разочарован? — ответила я, подхватывая его ядовитый тон. Взгляд Малека дрогнул, на мгновение в нём промелькнула тень – злость, направленная на меня за эти слова. — Одри, ты не представляешь, какой невероятный спектр эмоций подарила мне твоя сегодняшняя проповедь. Просто поразительно, с каким отчаянным упорством ты отказываешься слышать меня и делаешь всё наперекор. Мне захотелось уткнуться в его шею, укрыться от этого пронзительного взгляда, но я не смела, лишь вызывающе смотрела в ответ: — Я больше не могу, пойми! Почему ты не хочешь увидеть, как мне больно? — Одри, потому что у тебя нет выбора, — отрезал он, его голос был твердым, непоколебимым. Злость окатила меня ледяной волной. Я ненавидела всех, кто был причастен к тому, что я все еще дышу. Ненавидела за то, что не дали мне принять щедрый дар смерти. Я отстранилась от него, рука выскользнула из его хватки, оставив в ладони лишь призрак тепла и пустоту. Он не стал сопротивляться, лишь медленно сжал пальцы, будто удерживая ускользающее ощущение. — Малек, я ненавижу всё своё естество. В чём смысл моего существования? Я могу дать только гибель, упакованную в сладкие речи о спасении. Мне мерзко, что приходится дарить спокойную улыбку этим исповедающимся людям, хотя следовало бы содрогнуться от их рассказов. Это всё неправильно. — А что тогда правильно, Одри? — спросил он тихо, и в его голосе прозвучала странная, почти нежная насмешка. — В любом случае, точно не то, что я делаю сейчас, — растерянно ответила я. Продолжая наш разговор, Малек шагнул к лестнице, приглашая меня спуститься. — Моя драгоценная, понятия "правильно" и "неправильно", как известно, субъективны. Всё зависит от того, кого ты спросишь. И сейчас, если ты спросишь меня, я отвечу, что наш с тобой путь – единственно верный. Тяжелое молчание повисло между нами, будто надгробный камень, похоронивший последнюю надежду на его понимание. Его слова ударили, как приговор: "Наш с тобой путь – единственно верный". Какую цену я должна заплатить за этот "верный путь"? Жить во лжи, лицемерить, улыбаться тем, чьи страдания вызывают лишь отвращение? Как долго я смогу притворяться, прежде чем моя душа окончательно рассыплется в прах? Я жаждала сочувствия, понимания, но вокруг была лишь непроглядная тьма. Мы спускались в тишине, пока Малек не разорвал эту звенящую паузу вопросом, совершенно не связанным с нитью нашего прерванного диалога: — Тебя проводить? — Если хочешь, — равнодушно отозвалась я, пожимая плечами, скрывая под маской безразличия надежду на продолжение нашего разговора. Засунув руки в карманы, Малек ловко спрыгнул с последней ступеньки, направившись в знакомый коридор. Этот вальяжный, человеческий жест показался мне до ужаса простым и таким подходящим ему, что я усмехнулась. Мы шли в тишине, нарушаемой лишь тихим эхом наших шагов. Подойдя к двери своей комнаты, я поинтересовалась: — Зайдёшь? — Не откажусь, если у тебя ещё остались силы на меня, — его голос приобрёл густой, тёплый оттенок. Я позволила себе слабую улыбку на этот неоднозначный ответ, и он принял моё приглашение. Комната встретила нас тишиной. Малек медленно зашёл внутрь. Его взгляд, лениво скользнув по стенам, словно ища, за что зацепиться, наконец остановился на мне. Я слегка прищурилась, изучая его лицо, пытаясь угадать, в каком направлении двинется наш диалог. — Одри, ты хочешь что-то спросить? — А ты ответишь на все мои вопросы? — Всё зависит от вопросов, моя дорогая. И от моего настроения, разумеется, — продолжил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти игривая угроза: — Сегодня одна особа слегка подпортила мне его своей импульсивной выходкой, но можешь попытать удачу. Он словно играл со мной, плёл нити невидимой паутины. Я чувствовала, что этот разговор может вылиться во что угодно, но отступать не хотелось. Слишком долго я ждала этого момента. — Ну же, Одри, смелее, — его губ коснулось подобие усталой усмешки. — Хорошо. Почему ты не дал мне спокойно умереть? Зачем ты вырвал меня из лап смерти и бросил в пасть этому чудовищу? — произнесённые слова оставили после себя пустоту. Тот самый знакомый ледяной вакуум, где когда-то рождались эмоции. Воздух между нами сгустился, наполнившись тяжестью невысказанного прошлого. Его взгляд стал задумчивым, даже печальным. Малек медленно подошёл ближе, заключая меня в кольцо своих рук: — Что ж, Одри, я должен был вымолить твоё прощение намного раньше. Полагаю, что это куда ценнее моих ответов на твои вопросы, — его голос звучал мягче и тише, чем обычно. — Так почему не вымолил? — я усмехнулась, слегка отстраняясь и заглядывая ему в глаза. — Пожалуй, жизнь не предоставляла мне более подходящего момента, чем сейчас. — Тогда начинай, я вся во внимании. — Как скажешь.— он едва уловимо коснулся губами моего лба. — Прости, моя дорогая. Я сделал для тебя всё, что казалось невозможным, за исключением одного: забыл спросить, хочешь ли ты этого. Но я верю, что в будущем ты оценишь щедрый дар вечности, который нам преподнесли. — О, какое проникновенное признание! Оно прямо-таки растрогало меня до глубины души. До самого дна. Туда, куда ты меня и сбросил. — Одри… — он устало выдохнул, — что я должен сказать? Какие слова вырвут из тебя прощение? Или… ты предпочитаешь действия? — Какие слова? Их нет, Малек, — с нескрываемым раздражением отозвалась я. Он молчал, о чём-то размышляя, и неохотно разорвал кольцо рук, отступая на шаг назад. Сердце болезненно сжалось – показалось, он уйдёт, оставив лишь горький привкус разочарования. Но он не ушёл. Каменные плиты пола вдруг показались удивительно податливыми, и Малек рухнул на колени, не отрывая от меня взгляда, словно растворяясь в созданном моменте. Прежняя я, та, что сгинула в пепле моего возрождения, непременно бы попросила его подняться, уверяла бы, что извиняться не за что. Но сейчас, глядя на эту обнажённую уязвимость, меня пронзило жгучее, порочное удовольствие. Я смотрела на него сверху вниз и хотела, чтобы он молил о прощении, чтобы он изведал хоть малую толику тех мук, что терзали меня. — Если я не могу получить твоё прощение, то хотя бы позволь разделить твою боль. Каждый шрам, каждый холодный сантиметр. Покажи мне огонь, который сжигает тебя изнутри. — Боюсь, что, когда ты его коснёшься, там ничего не найдёшь. Кажется, я не чувствую ничего, кроме пустоты. — Одри, я найду всё, — его голос прозвучал твёрдо, с жестокой решимостью. Он ловил каждое движение моих губ, каждую тень в глубине моих глаз, готовый принять и восторг, и ярость, лишь бы это было искренне. Лишь бы я, наконец, позволила себе чувствовать с ним то, что чувствовала когда-то в своей прежней жизни. — Прости меня за то, что я был слишком слаб, чтобы позволить тебе уйти. И вот он, первый, едва уловимый сдвиг льда внутри, трещина, сквозь которую пробивался мучительный свет, – понимание того, что он тоже несёт в себе боль, сопоставимую с моей. Моя рука, будто против воли, дрогнула и медленно потянулась вперёд. Вместо слов мои пальцы коснулись его щеки, и я опустилась на холодный пол рядом с ним. Моё тело задрожало, но не от холода, а от той сумасшедшей смеси боли и облегчения, что душила меня последние месяцы. А внутри всё сжалось от щемящей, невыносимой нежности, которая подкатила к горлу комом. Мои губы коснулись его – медленно, осторожно, с той нежной теплотой, что бывает только на грани забытья. Малек замер на мгновение, позволяя этому поцелую раствориться в тишине комнаты. Затем он ответил. Нежно, но с нарастающей глубиной, его рука скользнула в мои волосы, мягко откидывая мою голову назад. — Я скучал, Одри, — прошептал он, и его дыхание коснулось моих губ. Мы стояли на коленях, поглощенные друг другом. Мне хотелось столько ему рассказать, но силы я нашла только на одно тихое признание: — Малек, ты знаешь, — сказала я едва слышно, и слова сами рвались наружу, обнажая мою израненую душу, — я всегда думала и думаю о тебе в самые тёмные времена, когда всё рушится. С того момента, как Рут заманила меня на растерзание в церковь, и сейчас, когда пытает этот монстр… Он горько усмехнулся, осознавая, что был главной причиной всех тех бед, что обрушились на мою душу. — Одри, впереди целая вечность, чтобы я искупил то, что столь несправедливо легло на твои плечи. В его спокойной, размеренной речи вдруг прорезались игривые нотки: — И тот факт, что ты всё ещё терпишь моё общество, говорит лишь о твоём ангельском терпении или, осмелюсь предположить, о мазохистских наклонностях, комментировать которые я, разумеется, не смею… — Малек! — я толкнула его в грудь и закатила глаза. — А я уже поверила в серьёзность нашего диалога. Он рассмеялся – на этот раз звук был искренним, низким и тёплым, от которого лёгкая вибрация прокатилась по его груди. — Моя драгоценная, я серьёзен, как никогда, но разве ты не согласишься, что на сегодня с меня довольно этого душераздирающего покаяния? — он поднялся и протянул мне руку. Я приняла его помощь, позволяя поднять себя с холодного пола. В груди разливалось тепло, заслоняя собой ледяную пустоту. Казалось, между нами действительно что-то изменилось, что-то сломалось и открыло путь к чему-то новому.