Глава 13

«В первую безалкогольную ночь я открыла глаза и увидела чёрную тень, сидящую рядом. Стоит руку протянуть — и коснёшься спины этого существа. Кто это? Мама? Папа? Случайный гость? Что происходит? Ты осознаёшь, что всё это реально, потому что глаза открыты, и ты видишь эту тень… Становится страшно. Тень никуда не уходит… Просто сидит. Или засыпая, чувствуешь, что кто-то стоит над тобой, чуть ли в ухо не дышит… в страхе не можешь уснуть, ворочаешься… жуть… Утром понимаешь, что это были галлюцинации». Остаток пути до лесного жилища Шатуна Натка плакала. Бесшумно и незаметно даже для самой себя, потому что слёзы, не успевая скатываться по щекам, замерзали инеем на ресницах. Сквозь этот иней почти ничего не было видно, но для того, чтобы протереть глаза, пришлось бы остановиться, воткнуть лыжные палки в снег и снять рукавицы, а это сейчас казалось слишком сложным. Она чувствовала себя опустошённой, выгоревшей изнутри и смертельно уставшей, словно месяцы, проведённые в Нижних Колдырях, полные неопределённости и бесправия, сейчас вдруг всей тяжестью легли на её худые плечи. Хотелось опуститься на снег и уснуть, чтобы больше ни о чём не думать. Впервые Натка видела неоспоримый плюс в здешних неизменных холодах: если вдруг в жизни не останется никакого просвета, всегда можно просто уйти подальше в лес и снять с себя одежду. Говорят, что замёрзнуть насмерть — самая лёгкая смерть… — Ты в порядке? — спросил двигающийся впереди Шатун, на чью спину Натка ориентировалась последнюю четверть часа, — Можно задать вопрос? — Задавай, — безучастно отозвалась она и с трудом проморгавшись, заметила, что лес вокруг поредел и пошёл на подъём. — Почему ты здесь? Зачем встретилась со мной, если думала, что тесты тебе больше не угрожают и вообще у вас с Генералом всё замечательно? Ради чего было рисковать всем этим? Натка подумала и ответила честно — на стеснение сил не было. — Хотела с тобой подружиться. Казалось, что мы… ну вроде как одни здесь такие. Только мы видим правду, знаем то, чего не знают остальные, вот и должны держаться друг друга. Только боялась, что ты не захочешь со мной общаться после того, как я расскажу, что согласилась рожать от Генерала. Думала, будешь презирать меня. Я же в прошлый раз сказала, будто детей здесь не хочу, а сама… Шатун шумно вздохнул. — Я уже говорил, что не осуждаю женщин, которые спасают себя таким образом. Кто-то другой может и осудил бы, но не тот, кто сам побывал в лабе на тестах. А нам с тобой действительно нужно держаться вместе. — У тебя правда есть какой-то план? Вместо ответа Шатун вдруг остановился и с усталым вздохом воткнул лыжные палки в снег. — Пришли! Натка растерянно огляделась. Они стояли на небольшом пригорке, со всех сторон окружённом корабельными соснами, и вокруг не наблюдалось ничего хотя бы отдалённо напоминающего жилище. Она уже хотела озвучить своё недоумение, но увидела, как её спутник сходит с лыж и начинает неистово расшвыривать во все стороны большой сугроб, словно возжелав закопаться в него с головой. Немало этому изумившись, Натка, тем не менее, рассудила, что он наверняка знает, что делает, поэтому решила просто наблюдать. И скоро в призрачном свете северного сияния увидела, как из-под снега появляется грубо сколоченная деревянная дверь. Совсем маленькая (в такую получилось бы протиснуться разве что согнувшись в три погибели), она располагалась под углом к земле, словно вела в подвал или погреб. — Это же… — Землянка, — подсказал запыхавшийся Шатун, — Классическая лесная землянка. Испокон веков ничего лучше для таёжных условий не было придумано. — Хочешь сказать, что здесь ты и жил летом? — Не только летом. Я и осенью здесь жил, и даже зимой. Недолго правда, максимум день-ночь. А то с подножным кормом по холодам проблемно становится, а с собой много тащить не хотелось. — С кормом проблемно? — Натка недоверчиво хмыкнула, — А сами холода тебя не беспокоили? Или ты как медведь — дыханием свою берлогу обогреваешь? — Смешно, — Шатун, крякнув, отвалил дверцу в сторону, стряхивая с неё остатки снега, — Давай-ка скидывай лыжи и лезь сюда. Сама всё увидишь. Натку не пришлось просить дважды. Она вовсе не была такой глупой, какой могла показаться, и прекрасно знала, что любую землянку можно и нужно чем-то отапливать, будь то печь, сложенная из кирпичей, железная буржуйка или на худой конец обычный мангал. Но откуда у Шатуна взяться мангалу, буржуйке или кирпичам? Вот ей и не терпелось узнать, как же он вышел из положения. Темнота за дверцей озарилась свечным огоньком, и, забравшись внутрь, Натка увидела, что маленькое (вдвоём здесь было тесновато) подземное помещение вполне уютно оборудовано. Пол покрыт слоем сухой травы, стены и потолок укреплены спиленными древесными стволами, большая часть пространства отведена под устланный еловыми ветками лежак, а вдоль стен установлены разной высоты берёзовые чурбаки, явно призванные служить одновременно стульями и подставками под разную мелочь. Разной мелочи тут тоже хватало: кое-какая посуда, пластиковые бутылки, спички, сложенная стопками одежда, набор инструментов, с помощью которых наверняка и было построено это незамысловатое жилище. А ещё — странное сооружение в углу, больше всего напоминающее перевёрнутый дном вверх цветочный горшок, нависающий над другим горшком — поменьше. — Дверь закрой, — Шатун склонился над этой непонятной вещью, зачиркал спичками, — И располагайся, отдохнём немного перед обратной дорогой. Жаль пожрать с собой ничего не захватили, что-то я об этом не подумал. — И я не подумала, — Натка, не распрямляясь (слишком низкий потолок), прошла к лежаку. Помня, что находится в гостях, скромно присела на его краешек, — Ты что делаешь? — Обогреватель запускаю. Сильно теплее от него не станет, но хоть руки погреем. Да и уютнее с огоньком. — Обогреватель? — Натка вытянула шею, и Шатун, не прекращая своего занятия, пояснил: — Обогреватель на свечах. Сами свечи тепла почти не дают, но если устроить из горшков своеобразную ловушку для горячего воздуха, то будет какой-никакой толк. Нагревается такая штука очень медленно, и жарко нам точно не сделает, но для такого маленького помещения и того хватает, чтобы здесь наглухо не замёрзнуть, — он подмигнул Натке, — Голь на выдумки хитра! Она недоверчиво нахмурилась. — Ага. Только вот ты никогда не был голью. Откуда знаешь такие… хитрости выживания? — Голью не был. А бродягой-романтиком был. Мы в походах так палатки прогревали. Только вместо горшков брали банки из-под пива. — А горшки ты где взял? — Не поверишь. Спиздил. От неожиданности Натка захлопала ресницами, потом прыснула в ладошку. Шатун смущённо улыбнулся, развёл руками. — Ну а что делать? Вещи нужны, попросить не могу — я ж типа немой. Вот и шастал ночами по чужим огородам. Где инструмент какой прихвачу, где вот горшки. Так и обустроился потихоньку. Натка продолжала хихикать. — А деревенские думают, будто тебя сам леший хранит. И что с ума ты сошёл именно потому, что с лешим в лесу повстречался. На этот раз Шатун не поддержал её смех. Серьёзно сказал: — Ты дедушку лишний раз не поминай лучше. Ночью особенно. Мы здесь гости незваные, скромнее надо быть. — Какого дедушку? В смысле леше… ты что, правда его видел?! Шатун, наконец, оставил свой замысловатый обогреватель в покое (тот теперь походил на диковинный торшер — из-под верхнего горшка лился уютный свет нескольких свечей) и переместился на лежак, где с наслаждением вытянул ноги. — Не могу утверждать, что именно его видел. Но кого-то видел однозначно. И второй встречи не жажду. — Рая говорит, что местные леса недобрые. Нечистые. А Марина наоборот считает, будто это Никодим по велению халатов нагоняет жути на людей, чтобы меньше бегали. Шатун подумал над услышанным, пожал плечами: — Знаешь, места здесь и впрямь непростые. Но я бы не сказал, что они нечистые. Неправильное слово, негативное. А ведь то, чего мы не понимаем и поэтому боимся, на самом деле вовсе не обязательно должно быть плохим. Да и халаты с Никодимом не так уж и неправы, что народ стращают. В тайге сгинуть легче лёгкого, а дураки бегут куда глаза глядят, вот и пропадают. — Ты сам бегал. Трижды. — Я не бегал, а окрестности изучал. Дурак я что ли бегать? Пешком отсюда до ближайшего населённого пункта дойти нереально. Тем более, что всё равно никому неизвестно, где он — этот пункт. — А если знать где? — Если бы, да кабы… Опять же от дороги зависит. По тайге постоянно напрямую невозможно идти, всё равно придётся болота огибать. А их и вокруг Колдырей уже видимо-невидимо. Наверно спецом такое место и выбрали, что куда ни пойди — в болото упрёшься, начнёшь плутать, тут тебе и конец. Натка вспомнила рассказ Клима и поёжилась. Но соглашаться с полной безнадёжностью их положения так сразу всё же не захотела. — Болота же вроде только на юге? Вверх по Реке? А к северу наоборот возвышенность начинается. Я понимаю, что на севере делать нечего, но может как-то в обход болот можно? Сделать крюк через север на юг? — она широко развела руками, показывая, какой крюк придётся заложить, и Шатун грустно усмехнулся. — Нормальные герои всегда идут в обход? Допустим. Но где гарантия, что мы и там не упрёмся в болото? Таёжное болото — это ж тебе не озеро, его границ не видно, именно поэтому в нём так легко заблудиться. А если место для деревни действительно подбирали с учётом того, чтобы отсюда никто живым не ушёл, то так и будет, не сомневайся. — Сволочи… какие же они сволочи! — Натка бессильно стиснула кулаки, но решив, что эмоций на сегодня хватит, длинно выдохнула. Рассудила вслух: — Ладно. Буду надеяться, что я ещё не успела забеременеть, а там посмотрим. Хотя если и успела, есть способы это исправить. Всяко лучше, чем потом отдать ребёнка в лабу на опыты. — Аборт имеешь в виду? — заинтересовался Шатун, — Так тебе халаты и кинулись его делать! — А их никто и не спросит, — Натка мстительно прищурилась, — Придётся прибегнуть к народным методам. Надо же… вот уж не думала, что придётся делать это в период, мать её, трезвости! — А Генералу что скажешь? Как объяснишь, почему ты с ним больше не того… в постель не ложишься? — Блин! — Натка хлопнула себя ладонью по лбу и тут же к своему стыду поняла, что испытываемая ею досада вызвана вовсе не необходимостью как-то теперь выкручиваться перед Славой, а пониманием того, что его ласки и объятия, так согревающие её жизнь последние недели, теперь навсегда остались в прошлом… К счастью, Шатун направления её мыслей не понял. Деловито предложил: — Может тебе найти повод с ним поссориться? Ну а что — в любом случае хотя бы время выиграешь. — Вариант, — согласилась Натка, — Только понятия не имею, к чему придраться. Он сейчас такой заботливый, предупредительный, просто идеальный мужчина. А вдруг… Она понимала, что озвучивать свою надежду не стоит, что надежда эта глупая (не надежда даже, а скорее сделка с собой, повод ничего не менять), но промолчать не сумела. — А вдруг из него и отец получится хороший? Он же будет приходить, постоянно видеть ребёнка, нянчиться с ним — всё равно привяжется. И чтобы потом в лабу отдать на все эти ужасы — это же нужно совсем не человеком быть… Голос Шатуна похолодел. — А с чего ты взяла, что он человек? Только потому, что сейчас над тобой трясётся? Так нужна ты халатам, вот и трясётся. Давай уже очки свои слюняво-розовые сними и подумай — назначили бы сюда главным того, у кого понятия человеческие остались? Заправлять здешней кухней? Людей похищать и держать в этой глуши, эксперименты над ними ставить, как над крысами лабораторными? Это же фашизм чистой воды! Знаешь, сколько народу здесь уже сгинуло? А сколько ещё сгинет? Спроси об этом своего Генерала! Вы вообще на такие темы разговариваете? В слабом свечном свете Дмитрий вгляделся в её лицо, и Натка быстро опустила глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом. — Не разговариваете, значит, — кивнул он, — А знаешь почему? Потому что сказать ему будет нечего, а тебе сразу видно станет — тварь он без души, а не человек. Фашист. Ребёнок — эка невидаль! Да ты глаза-то разуй! Генерал твой — красивый мужик при деньгах, он детей сколько угодно наклепает! Если уже не наклепал. Это женщинам дети тяжело даются, а мужику чё? Мужик хоть каждый день по ребёнку может делать, были бы бабы согласные. А для него согласные всегда найдутся, не сомневайся… О! А это идея! Бабы! — Чего? — изумилась Натка, — Какие ещё бабы? Шатун оживлённо приподнялся на лежаке, в его голосе зазвучал азарт. — Приревнуй его! Вот тебе повод для ссоры! Он же на большую землю сейчас уехал? Ну как вернётся, ты и закати скандал, что дескать там бабы у него. — Да ну, чушь какая-то… дурой буду выглядеть. — А есть варианты? Вариантов у Натки не было, и она развела руками, признавая поражение. — Ладно, дурой так дурой. Я ведь по ходу дура и есть. — Люблю самокритику, — одобрил Дмитрий, — Опять же, если удастся поссориться, то он перестанет у тебя постоянно пастись, и мы сможем чаще общаться. — Зачем? — грустно спросила Натка, но увидев, как вытягивается лицо Дмитрия, торопливо поправилась, — Нет-нет, я хочу с тобой общаться! Просто… безнадёжно как-то всё. Ну будем мы партизанить по ночам, будем сюда приходить, а смысл? Что это изменит? И что дальше делать? Вот ты — как долго собирался сумасшедшим прикидываться? Это же не может продолжаться вечно! Шатун устало усмехнулся. — Вечно? Да это уже не могло продолжаться. Веришь — если бы ты вдруг не появилась, не знаю чего бы я натворил. От одиночества да от безделья крыша уже ехала. Летом и осенью ещё терпимо было, землянку вот строил, рыбачил, по окрестностям шатался, короче находил, чем себя занять. А как снег лёг — хоть вешайся. — Но ты же по дереву вырезаешь. И очень хорошо. Я видела. — Есть такое. Открыл в себе талант от убийственного ничегонеделания. Сам не ожидал, что так руку набью, раньше просто баловался иногда. Но что здесь с этого толку? В городе такие поделки продавать можно было бы… да ладно продавать, хоть показать кому-то! Какой смысл в творчестве, если его никто не видит? Осточертело тоже… — А почему ты все свои поделки в Колдырях хранил, а не здесь? Представляешь, к тебе в избу зашёл бы кто-нибудь? Сразу вся легенда о сумасшествии псу под хвост. — Говорю же — крыша ехала последнее время, наплевать на всё стало. Были уже мысли открыться. Пусть лаба, пусть тесты, только бы не это затворничество. Во сне видел, как с людьми говорю. С разными. Говорю, и остановиться не могу! Вот уж не думал, что разговора может не хватать как еды или воды… Натка выдержала вежливую паузу, должную показать её сопереживание страданиям Дмитрия (в эту паузу очень атмосферно вплёлся вновь зазвучавший снаружи волчий вой), затем попыталась подвести итог их беседы. — Ладно. Нам пришлось нелегко, каждому по-своему. А ещё мы оба — золотые алкаши. Мы нужны халатам. Точнее им нужны наши способности, а в идеале и наши дети. Теперь мы вместе, мы владеем информацией, но что делать дальше? Шатун дотянулся до своего замысловатого обогревателя, приподнял верхний горшок, извлёк из-под него одну свечу и задумчиво уставился на пляшущий огонёк. — Что делать, говоришь? Есть у меня одна задумка. Нужно только дождаться, когда Река вскроется ото льда. — Ну вскроется, и что потом? — Натка почувствовала в душе робкое шевеление надежды, но заглушила его усилием воли — рано! — Я ж говорил, что у меня свободного времени был вагон и что я занимал сам себя, чем только мог? Вот и построил плот. Ближе к зиме уже, по заморозкам, но на воде испытать его успел, в надёжности убедился. Нормальный плот вышел, крепкий. Спрятан в укромном месте, замаскировал я его неплохо, кто чужой не наткнётся. — Думаешь уплыть по Реке? — Натка не сумела скрыть разочарования, — Я об этом говорила с Мариной и Борей ещё осенью. — Да? И что они сказали? — Боря сказал, что вверх по течению на вёслах далеко не уплывёшь. И что где-то там, на берегу, наверное, есть ещё одна база халатов, перевалочная, куда они на вертолётах прилетают. Мимо не проскочить. А Марина говорит, что уже был какой-то чудик, который у рыбаков лодку спёр и уплыл на ней. Так его больше никто и не видел. — Верно, — Шатун не выглядел смущённым, — И про вёсла верно, и про базу халатов скорее всего тоже. А чудика, который уплыл на лодке, я помню, фамилия у него ещё чудная была — Поднебесный. Вот на небеса и поторопился. Это прошлой весной было, но там другая ситуация, он скорее всего погиб от какого-нибудь несчастного случая, слишком уж дурной был. Да и плавать почти не умел, куда только сунулся? — Ну а мы куда? Я, конечно, во всём таком плохо разбираюсь, но ведь грести на плоту труднее, чем на лодке? Шатун невесело посмеялся. — На плоту вообще не гребут. И не плывут. На плоту сплавляются. Смекаешь? — Ой, ты как тот тупой капитан из анекдота! «Мы не плаваем, мы ходим!» Какая разница-то? — Разница на самом деле есть, — Шатун подался к Натке, терпеливо объяснил, — Сплавляться — это значит дать течению свободно нести тебя, безо всяких вспомогательных средств, будь то вёсла или паруса. Расслабиться и получать удовольствие, короче. В нашем случае — просто довериться Реке. Улавливаешь? Несколько секунд Натка молчала, недоверчиво глядя на него, потом медленно уточнила: — То есть ты собираешься плыть вниз по течению? Но это же на север! Дмитрий закивал так преувеличенно радостно, словно она была ребёнком, решившим несложную задачку. — Именно! На север! Бежать туда по воде ещё никто не пробовал. Да и по суше не пробовал, насколько мне известно. Натка наморщила лоб, пытаясь вспомнить всё, что когда-либо слышала от деревенских о зловещей северной стороне. Той стороне, где морозными ночами чаще всего колышутся над горизонтом стылые всполохи полярного сияния. Той стороне, откуда доносятся песни волчьих стай. Той стороне, которая хранит до сих пор никем не разгаданную тайну необъяснимого и устрашающего Стона Земли. — Но там же ничего нет, — снова вспомнила она слова друзей, — Мы и так находимся на севере Красноярского края, куда ещё севернее? В тундру? К Ледовитому океану хочешь на своём плоту выплыть? Шатун хмыкнул и вкрадчиво спросил: — Девушка, а какие оценки у вас в школе были по географии? — Чего? — Натка воинственно прищурилась, — Это ты типа сейчас хочешь мне за необразованность предъявить? Ну да, хреново у меня было с географией, как и со всем остальным! Просвети же неграмотную дочь алкашей, что там у нас — на севере? Кажется, Шатун слегка смутился. — Да не в грамотности дело… просто я по Сибири много ездил. Так вот Красноярский край — он же огромный. И населённые пункты по нему разбросаны везде, просто где-то их больше, а где-то гораздо меньше, но всё равно они есть, в том числе на севере. Норильск, например, точно гораздо севернее, чем мы сейчас. Но я больше рассчитываю на города в бассейне Енисея и Ангары. И если вдруг окажется, что наша Река впадает в Ангару или в Енисей, то мы имеем все шансы на спасение. — А если не впадает? — Встретить кого-нибудь всё равно реально. Рыболовный и пушной промысел, лесоповал, сбор кедровых орехов, добыча ископаемых, геологоразведка, возможно военные части, это всё — люди! Нужно просто двигаться, а не сидеть на месте. Огонёк свечи в руке Дмитрия дрожал, как на ветру, хотя никакого сквозняка в крохотном подземном убежище Натка не ощущала. Зато ощущала холод. Не такой кусачий, как снаружи, но подземно-стылый, неживой. Поёжившись не то от этого холода, не то от своей догадки, она уточнила: — Значит, просто плыть наугад? Либо повезёт, либо нет? Ведь на самом деле шансов мало? — Мало, — признался Шатун и покачал головой, словно удивляясь самому себе, — Если честно — чертовски мало шансов! Тайга огромна, а двигаться на север — значит уходить в неё ещё дальше, в самую глушь… как в океан от берега уплывать. Но разве у нас есть выбор? Натка подумала и кивнула. Выбора нет. — Лучше умереть на свободе, чем жить в рабстве! — ответствовала она, и это прозвучало так неуместно напыщенно, что они с Шатуном, переглянувшись, одновременно расхохотались, при этом нечаянно задув свечу. — Что, так тестов боишься? — сквозь смех спросил в наступившей темноте Дмитрий. И она, тоже не переставая смеяться, ответила: — До усрачки! Обратный путь оказался легче и короче. Они возвращались по своим следам, и Шатун больше не беспокоился о том, чтобы не сбиться с дороги, а Натка не боялась волков, которые больше не подавали голоса. Молчать всю дорогу не хотелось, пусть беседовать на ходу было и не так удобно, как сидя в уютном полумраке землянки. Тем более что тем для разговора по-прежнему хватало. — Слушай! — теперь Натка следовала за Шатуном, хитро пристроившись в проложенную им лыжню, поэтому говорить приходилось громко, — А ведь ты мне так и не рассказал, как попал сюда! — Разве? — Да! Остановился на экспериментах со своей капсулой! А потом сразу начал говорить про учёного этого, Кропалева, который глюки алкоголиков научился фотографировать. Шатун чуть притормозил, и Натка услышала его вздох. — Да нечего там рассказывать… стыдно, точнее. Попал, как кур в ощип. Дурак дураком. — Да все мы сюда как дураки попали. Уж точно не как умные! — успокоила его Натка, а поскольку ответа не последовало, снисходительно добавила, — Но если не хочешь, то не говори. Я и так знаю, что с тобой случилось. — Да неужели? — заглотил наживку Дмитрий, — И что же, по-твоему, со мной случилось? — Ты потерял контроль над своими экспериментами, проще говоря, забухал уже конкретно, без всякой цели. Начал опускаться, потерял деньги, близких, имущество, документы. Возможно, забомжевал, как оно обычно бывает. Короче, стал таким же, как все мы здесь. И в какой-то момент тебя похитили те, кто работает на халатов. Всё. Шатун на ходу восхищённо покрутил головой. — Каков сценарий! Только почему я так быстро умудрился всё потерять и забомжевать? Это ж как пить нужно было! И куда делись мои родители? Уж они бы точно не стали спокойно смотреть, как единственный сын всё теряет и отправляется жить на теплотрассу. — Так может быть, ты их достал, и они сами тебя из дома выжили? — осторожно предположила Натка, — Я не думаю плохо про твоих родителей, но на самом деле такое часто бывает. Маринку родная сестра на улицу определила. От меня тётя отказалась, велела идти на все четыре стороны, а ведь я ещё совсем девчонкой была! Но ведь сама виновата… Голос Шатуна смягчился. — Нет, Ната, ничего такого со мной не было, не угадала ты. И не угадаешь. — Так расскажи. Уж меня стесняться точно не стоит, как я сама сюда попала — вообще стыдобища. Собиралась за жратву и синьку с незнакомым мужиком остаться ночевать! Ну как, сможешь переплюнуть? — А попробую! — Шатун притормозил, подождал, когда Натка поравняется с ним, — Значит, в прошлый раз мы остановились на моих экспериментах, говоришь? — Ага! Как ты всем необходимым запасся и аппаратуру насторожил. — Лады, — Шатун важно прокашлялся и начал, — Короче, запасся я качественным бухлом, хорошей закуской, необходимым оборудованием и главное — камерой сенсорной депривации, которую из своей джакузи соорудил. — И не лень же было! — не сдержалась Натка, — Вот чего тебе не жилось спокойно? Ведь ни в чём не нуждался. Шатун хмыкнул, оглянулся на ходу, прищурил глаза до состояния щёлочек и со странным акцентом протянул: — Эх, человек-человек… Чего тебе дома не сидится? Зачем по Земле идёшь, человек? Несколько секунд Натка озадаченно моргала, потом всё-таки вспомнила старый фильм, в котором звучала эта фраза. Тоже хмыкнула. — Хорошо, будем считать, что ты просто бесился с жиру. Шатуна развеселило такое заключение, он зафыркал на ходу, помотал головой. — Простая ты девушка, Наталья! Это подкупает. Ну так вот… — Наталия, — поправила его Натка, — Через И. — Ты слушать будешь, НаталИя? Натка виновато развела лыжными палками и при этом, мельком глянув на небо, увидела, что ни северного сияния, ни звёзд на нём больше нет. Над тайгой собирались тучи. Низкие, тяжёлые, влажные. Она подумала, что нужно бы прибавить ходу, пока не повалил снег или (упаси бог!) не началась метель, но снова прерывать рассказ Шатуна не стала. — Так вот, я приготовил всё необходимое и начал свои эксперименты. Правда, первые разы подолгу не бухал, от трёх дней до пяти, не больше. Получал отходняки, болел, страдал, видел яркие кошмары, ловил шугняки, но настоящего прихода не было. Так я понял, что для полноценного эксперимента нужны конкретные запои, не баловство всякое. Ну и приступил, благословясь. Дело пошло, уже после недели бухича начали приходить полноценные глюки. И по пьяни, и после. Пока я более-менее мог соображать, то на диктофон наговаривал всё, что вижу или слышу. Когда уже не мог — камеры моё поведение фиксировали, потом глядел, разбирал. В общем, путём трудных проб и ошибок удалось выяснить, что глючит меня активнее всего на второй день после принятия последней дозы алкоголя. И продолжаться эта стадия может от суток до трёх. Натка энергично закивала, пусть идущий впереди неё Шатун и не мог этого увидеть. Да, всё так и есть! Первый день — просто похмелье, физическая немочь. Трещит голова, тянет блевать, мучает сушняк, пробивает понос, колбасит тремор, зато мозги более-менее ясные. А вот на вторые сутки приходит песец. Начинается всё обычно с ощущения необъяснимой тревоги, которая позже переходит в страх, а дальше уж как повезёт. Может быть, отделаешься мелкими шугняками, может, приглючит так, что мало не покажется, а может и сразу вслед за песцом пожалует другой пушной зверёк — белка. Такой вот весёлый контактный зоопарк. — В общем, стало ясно, что именно во время стадии самого лютого отходняка и наступает изменённое состояние сознания, которое я хотел совместить с полной сенсорной депривацией для пущего эффекта. Каким может быть эффект, я тогда конечно и не подозревал… — Как у тебя получалось не похмеляться? — опять не выдержала Натка, — Бухло ж дома было! Ты супермэн что ли? — Сначала на голом энтузиазме держался — очень уж горел своими исследованиями. Потом друг помогал, тот, которому я ключи отдал. Приходил в назначенный срок, всю алкашку из дома выносил и закрывал меня на ключ. Он в курсе моих задумок был и очень отговаривал. Сам по молодости бухал сильно, собственно поэтому я его и выбрал — человек понимающий. Вот он и твердил, что не нужно лезть в эти сферы. Так и говорил — сферы! Мол, Димон, не тронь говн… в смысле не буди лихо, пока оно тихо — не нашего, не человеческого ума это дело! И ведь получается, прав оказался? Нужно было мне тогда тормознуть… — Чего уж теперь? — философски заметила Натка и поторопила, — Так ты сумел совместить абстягу с депривацией? Получилось как в лабе? Шатун снова тяжело вздохнул. — Не успел. Пришли за мной. — Кто пришёл? — Натка почему-то испугалась, по спине пробежал холодок. — Незнакомцы в масках. Профессионально сгребли прямо на пороге дома. Говорю же, что дурак я дураком и вел себя соответственно. В щенячьем восторге был от своих экспериментов, невесть что о себе вообразил, а как же этим не похвастаться? Вот я и завёл блог на Жежешке, да как давай вести дневник своих исследовательских изысканий! Всё туда выкладывал: и что думаю, и что делаю, и что ещё только собираюсь сделать. Даже не шифровался никак, придурок, не скрывал, кто я есть на самом деле! Найти меня при желании легче лёгкого было. И однажды ночью за мной пожаловали… — Подожди… — Натка невольно остановилась, — Хочешь сказать, что это халаты похитителей прислали? Из-за дневника в интернете?! Шатун тоже остановился, пожал плечами. — Кто же ещё, раз в итоге я сюда попал? — Но почему?! — А Кропалева почему убили? — Убили? Ты же говорил, что он с собой покончил! Шатун красноречиво вздохнул. — Наивное дитя. Зачем бы блестящему учёному на пике карьеры заканчивать жизнь самоубийством? Я разве не рассказывал, что незадолго до смерти Кропалев говорил своей дочери, будто стоит на пороге открытия, которое изменит этот мир? И именно дочь потом доказывала, что никакого самоубийства не было, что на самом деле её отца убили за его научную деятельность. А родной брат Кропалева настаивал на независимой экспертизе обстоятельств его гибели, но ему начали угрожать по телефону и каким-то образом таки заставили замолчать. — Но кому и зачем это могло быть нужно? Кропалев же не оружие разрабатывал и не вирусы там какие-нибудь. Изучал глюки алкашей — кому от этого мог быть вред? Шатун вздохнул ещё раз. — Знаешь, на чём стояла официальная наука в СССР? На диалектическом материализме. А эксперименты Кропалева ставили под сомнение саму основу так тщательно навязываемого массам мировоззрения, допускали существование того, что категорически отрицалось системой. Можно сказать, что Кропалев открыл ящик Пандоры. Точнее, чуть не открыл, чему и поспешили помешать… Слушай, может, пойдём уже? Если так и будем постоянно останавливаться, то и до обеда в деревне не окажемся. Да и погода портится, того и гляди запуржит. Натка послушно двинулась вперёд, но расспросов не прекратила. — Думаешь, что тебя похитили по той же причине, по какой убили Кропалева? Типа ты полез куда не надо, начал узнавать то, чего знать нельзя? Но ведь у нас давно не СССР, и за материализм никто не топит. Вон, по телику битвы экстрасенсов идут, в интернете ведьмы всякие привороты-отвороты рекламируют, учебники по магии продаются! Да кто бы тебя заметил среди всей этой дичи, ты ведь даже не учёный! — А я и не думал, что мои опыты с бухлом могли напугать кого-то сверху, — невозмутимо отозвался Шатун, — Тут дело скорее в другом. Я ведь не только про свои исследования писал, но и про алкогольный опыт. Описывал в красках отходняки, видения, кошмары… И видимо, было в них что-то такое, что помогло халатам узнать во мне того, кто им нужен — золотого алкаша. И как говорится, вот я здесь. Какое-то время Натка молча отталкивалась палками от снега, обдумывая услышанное. Потом кивнула. — Может быть и так. Не стоило тебе писать об этом. — Вот потому и стыдно, что сам во всём виноват. Да и вообще… вспоминать противно, с каким пафосом и гонором я свой дневник вёл. Вторым Кропалевым себя вообразил. Тьфу… зазнавшийся балабол. — Ну, сейчас тоже сильно-то не зазнавайся! Меня ты всё равно не переплюнул. Они ухмыльнулись друг другу и вдруг одновременно замерли на полушаге, вскинув головы. — Что… — вопросительно начала Натка, но замолчала, распознав едва слышный, но легко узнаваемый звук, доносящийся со стороны уже недалёкой деревни. Воющий рокот движущегося снегохода.