Глава 14

«А мне снилось в отходняках кладбище старое с перекошенными крестами, и будто я иду по нему с каким-то мужчиной. Он на кресты показывает и говорит: „Вот это кладбище алкоголиков, и ты скоро здесь будешь“. И главное — так реалистично…» Наткина спина, игнорируя предутренний мороз, покрылась испариной, а пальцы внутри двойных овчинных рукавиц задрожали. Она беспомощно посмотрела на Шатуна. — Это… — Похоже, что твой хахаль вернулся раньше времени, — буднично подсказал тот, — У нас ведь только он по окрестностям на снегоходе рассекает? — Ещё у охраны есть снегоходы. Но охранники никогда… — Не катаются по одному, — опять перебил её Шатун, — Значит, всё-таки его превосходительство пожаловали к своей зазнобе. А зазнобы-то и нет… видать, чуйка хорошая у твоего полюбовника, иначе чего он посреди ночи прикатил? — Да мало ли… — Натка, сама того не замечая, отчаянно кусала губы, — Может, в лабе срочное что-то? — Если срочное в лабе, то какого лешего он в деревне забыл? — резонно возразил Шатун и, протянув руку, сжал Наткино плечо, — Вот что: ты сейчас давай в деревню, да побыстрее! Скажи Генералу, что по опушке каталась, не спалось, мол, по нему скучала, короче, придумаешь что-нибудь! А я позже вернусь потихоньку… Дуй, чего стоишь?! И Натка «дунула». Да так, что когда въехала на околицу, дыхание из лёгких вырывалось с натужным хрипом, тело под комбинезоном взмокло, а в правом боку угнездилась тянущая боль. «Теряю форму», — отстранённо подумала она, преодолевая последние метры до своей избы и уже видя в её окнах отсвет горящей свечи. А потом — и плохо различимый на фоне сугробов серебристый снегоход, по-хозяйски поставленный перед крыльцом. Она остановилась, чтобы отдышаться, собраться с мыслями, придумать ложь поправдоподобней, но занавеска на окне уже отдёрнулась в сторону, за стеклом показался мужской силуэт, и как-то очень быстро, буквально через мгновение, Слава уже сбегал по ступенькам крыльца ей навстречу. — Ты где была?! Я уже собирался деревню на уши ставить! В спешке Генерал не потрудился набросить на себя куртку, и вид беззащитного перед лютой северной стужей любимого враз заставил Натку позабыть обо всём остальном. — Ты же замёрзнешь! Словно подтверждая её слова, по улице пронёсся порыв ледяного ветра, а с неба, из собравшихся на нём тяжёлых туч, повалил густой снег. Но, несмотря на это, Генерал не убрался в избу, пока не помог Натке освободиться от лыж и собственноручно не занёс их в сени. Там же схватил свою, как говорил Шатун, зазнобу за плечи и резко тряхнул. — Где тебя черти носят?! Смотри, снежный заряд начался! Тебе нужно рассказывать, чем это опасно? — Я недалеко… не могла уснуть… скучала, — забормотала Натка, но её уже впихнули в избу, на ходу освобождая от комбинезона. — Больше так не делай! — взгляд Генерала был холодным, почти чужим, и как показалось Натке — очень подозрительным. С перепугу она вспомнила о том, что нападение — лучшая защита, и решила использовать подходящий, как ей показалось, момент для запланированной ссоры. Пригодился и придуманный Шатуном повод. — Не делать? А что мне делать? Что мне делать, когда ты уезжаешь, а я тут одна морожусь?! — Чего? — Генерал малость сдулся от неожиданности, отступил назад. — Того! Откуда мне знать, куда и зачем ты ездишь? Или к кому ты ездишь? Может, у тебя на большой земле жена и пятеро детей? А я тут сиди как дура и даже на лыжах прокатиться не смей?! Сцена ревности получалась так себе, Натка чувствовала себя круглой дурой, да и Генерал смотрел на неё теперь именно как на дуру. — Прокатиться на лыжах посреди ночи при тридцати градусах мороза? У тебя с головой всё в порядке?! — Я не могла уснуть! — с вызовом повторила Натка, — Всё думала о том, где ты. И с кем. Слишком светлые глаза Генерала стали похожи на кубики льда. — Ты вот эти ваши женские штучки брось! Пытаешься меня виноватым сделать? Не выйдет! И впредь я запрещаю тебе покидать деревню в одиночку, ясно? Натка кивнула, но его это не удовлетворило. — Я задал вопрос. — Ясно. — Что тебе ясно?! Натка глянула на Славу недоумённо и обижено. До этого он ни разу не кричал на неё, никогда не выглядел таким раздражённым. Понятно, что её ночное отсутствие могло разозлить его, но до такой степени? Или он всё-таки что-то подозревает? — Ясно, что нельзя покидать деревню в одиночку. Натка невольно съёжилась, и это не укрылось от Генерала, он смягчил тон. — Именно. Не забывай, что теперь ты отвечаешь не только за себя, но и за будущего ребёнка. Как у нас с этим дела, кстати? — Пока никак. — Месячных нет? — вопрос был задан с той непосредственностью, которая отличает мужчин, знавших в жизни многих женщин и давно привыкших к особенностям их физиологии, — Вроде ведь уже пора? — У меня нестабильный цикл, — Натка, всегда считавшая, что естественное не может быть безобразным, тоже не чувствовала скованности при обсуждении таких тем, — Образ жизни сказался… здоровье подорвано. — Значит, я не зря подсуетился, — Слава шагнул в сторону, и только сейчас Натка заметила стоящую в углу избы объёмную дорожную сумку, — Привёз тебе тут всякого разного, но это потом, а главное — вот. Сделай прямо сейчас, хорошо? Он держал в протянутой руке тест на беременность. Позже Натка расскажет Шатуну, что в тот момент ощутила прикосновение рока, словно кто-то коснулся её души ледяным пальцем. Она молча выполнила не то просьбу, не то приказ Генерала, но каждую секунду, пока ходила до туалета и осуществляла там необходимые в таком случае манипуляции, думала об одном — беременность всё-таки наступила. Она беременна, и только что поняла это шестым чувством, пресловутой женской интуицией. Она беременна, она привела в мир ребёнка, обречённого на жизнь в неволе, на судьбу подопытного кролика, и один дьявол знает, на что ещё. Она беременна, и теперь нужно что-то с этим делать… Тест показал отрицательный результат. Добрые полминуты Натка глупо пялилась на одну полоску, потом посмотрела в глаза почему-то притихшего Генерала. — А другого теста у тебя нет? — Есть целая коробка, — напряжённо отозвался он, — Набрал запас в лабораторию, другим женщинам тоже может пригодиться. Но это качественный продукт, достоверность результата заявлена почти стопроцентная. — Всё равно надо перепроверить, — заупрямилась Натка — её не отпускало предчувствие чего-то непоправимого. Но и повторный тест не показал наступившей беременности. — Что ж, будем стараться дальше, — Натка выдавила кривую улыбку, и ей даже не пришлось притворяться — облегчения не было. Только всё то же ощущение нависшей над головой неведомой беды. Слава не улыбнулся в ответ. Его глаза оставались ледяными кубиками, которые и не думали таять. — Будем, — сухо кивнул он, — Но уже потом. Когда ты из лаборатории вернёшься. И поймав враз опустевший, ставший кукольным Наткин взгляд, не выдержал — отвернулся. Отошёл к столу, начал выкладывать из сумки привезённые гостинцы, сказал, не оборачиваясь: — Прости. Наши учёные составляют график тестирований согласно своей системе исследований, и я не могу его оспорить без уважительной причины. Если бы ты успела забеременеть — это была бы уважительная причина. Я очень на это надеялся, места себе не находил, за тестами сорвался. И вернуться постарался так быстро, как только смог, но… сама видишь. Придётся тебе потерпеть ещё разок. «Да без проблем, любимый. Меня же всего-навсего запрут в мягкой палате под землёй, будут неделю-полторы поить водкой, пока я не превращусь в мычащее, ползающее по полу и пускающее слюни существо. Потом это существо засунут в соляной раствор, в темноту, в тишину, в место, где для сходящего с ума от алкогольной абстиненции мозга реальность вывернется наизнанку… Наверняка от такого можно умереть или сойти с ума, но это и впрямь не причина отлынивать. А вот если бы я была беременна — тогда другое дело! Тогда можно было бы и подождать ради того, чтобы через какое-то время получить для исследований ещё один ценный подопытный экземпляр!» Эти слова уже были готовы сорваться с Наткиных губ, и остановил её вовсе не страх перед последствиями. Не испугалась она и того, что Генерал спросит — а откуда ей стало известно, что лаборатория занимается вовсе не тестированием препаратов от алкоголизма? О Шатуне, которого могла подставить такой неосторожностью, она в тот момент тоже не помнила. Единственное, что заставило всё-таки промолчать — это подступившие к горлу слёзы. Унизительные слёзы разочарования, обиды и стыда за собственную глупость. Натка молча отошла к печи, присела перед ней, заглянула в зев, словно проверяя, не пора ли подкинуть дров, но на самом деле давая себе время справиться с перехватившей дыхание жгучей горечью, не позволить ей пролиться влагой из глаз. Дров хватало, их было даже больше, чем достаточно — в лицо пахнуло нестерпимым жаром, видимо, первое, что сделал Генерал, явившись в её дом и не застав там хозяйку — щедро растопил печь. — Милая? — тёплые ладони легли на плечи, начали успокаивающе их поглаживать, — Милая, ты справишься. А я в свою очередь постараюсь, чтобы в лаборатории за тобой был лучший уход, лучшая палата, лучшая еда… «…лучшая водка», — Натка почувствовала, как руки против её воли стискиваются в кулаки, и торопливо поднялась, пряча их за спину. Натянуто улыбнулась. — Конечно, я справлюсь. Разве у меня есть выбор? — Ну зачем ты так? — Генерал прикоснулся к её щеке кончиками пальцев, и Натка еле сдержалась от того, чтобы не отдёрнуть голову, — Я правда не могу взять и без всяких оснований освободить тебя от тестов. Такими методами мы добьёмся лишь того, что меня заменят на более компетентного руководителя, и кому тогда будет лучше? — Никому, — ровно согласилась Натка, глядя в сторону и только сейчас заметив, что в избе горят целых… две, три, четыре… пять свечей! Свечи стояли на столе, на скамье, на Подоконниках, от них было почти по-праздничному светло! Интересно, Слава вообще в курсе, что свечи жителям Нижних Колдырей выдаются раз в месяц ограниченным количеством, и если сжечь их все раньше срока, то придётся сидеть в темноте?! И разве всё это время он не видел, что сама она никогда не зажигала больше двух штук одновременно?! Ну да, господ не волнуют проблемы холопов, будь то недостача свечей, две недели беспробудно-пьяного заточения в мягкой палате без окон или растоптанные чувства очередной крепостной девки… Наверное, Генерал каким-то образом почувствовал волны Наткиной ярости, бесшумно и стремительно разбегающиеся вокруг неё, подобно кругам на воде. Отступил назад, беспомощно развёл руками. — Милая, ну потерпи. Сейчас у нас и правда нет другого выхода, но потом… потом я сделаю всё возможное, чтобы тебе больше никогда не пришлось через всё это пройти! Мы заведём ребёнка. Двух детей! И когда они немного подрастут, я заберу вас отсюда. У тебя будут новые документы. Мы поженимся, ты возьмёшь мою фамилию, естественно, детей я тоже признаю официально. Только сейчас потерпи, хорошо? Натка смотрела в светлые глаза, которые всегда казались ей двумя окнами в предрассветный океан (она никогда не видела океана на рассвете, но почему-то не сомневалась, что он именно такого цвета — серебристо-белесого, с дымчатыми мазками) и через эти окна несколько безумных секунд могла ясно читать Генеральские мысли. Они походили на мечущихся в западне испуганных и от этого очень злых зверьков. «Она отдаляется… она мне больше не доверяет… это может всё усложнить… удержать… вернуть… пообещать, что угодно… сказать то, чего ей больше всего хочется услышать…» — Поженимся? Правда? Натка с трудом сдерживала нервный смех, но не потому, что была близка к истерике — ей на самом деле стало смешно. Она только что увидела себя со стороны, увидела глазами человека, которого почти боготворила, и, господи, каким это оказалось жалким зрелищем! Глупая, необразованная, потрёпанная бабёнка не первой свежести, по уши влюблённая даже не в человека, а в квинтэссенцию всего того лучшего, чего в её быдло-жизни никогда не было и на что она уже не смела надеяться. Верящая не в наиболее вероятное, а в наиболее желаемое, потому что, несмотря на свою ничтожность, не лишена некоего женского тщеславия, в угоду которому готова пренебречь здравым смыслом. Ведь так приятно думать, будто мужчина, который в условиях её прежнего бытия побрезговал бы даже задержать взгляд на девице столь низкого пошиба, может испытывать к ней что-то кроме сиюминутной похоти! Что он может даже (о, дура из дур!) полюбить эту девицу за нечто такое, что только он и сумел в ней разглядеть… — Мне нужно побыть одной. Пожалуйста, уйди. Смеяться больше не хотелось, хотелось плакать. По-щенячьи скулить и подвывать от всеобъемлющей жалости к себе, от обиды за то самое светлое, что она когда-либо испытывала, и что сейчас было растоптано и размазано по дощатому полу избы (а ведь Генерал даже не разулся, скотина!). — Я уйду, конечно, — Слава потоптался, зачем-то пригладил волосы и произвёл контрольный выстрел в голову, — Только ты должна знать, что в лабораторию тебе завтра. Точнее уже сегодня… Я ведь потому и приехал посреди ночи — предупредить… Натка всё-таки засмеялась. Так вот почему он был таким хмурым, вот почему кричал на неё! Пытался показной строгостью скрыть неловкость, вину за принесённую дурную весть. Может быть, даже жалость, если, конечно, он ещё способен испытывать такие эмоции. — Иди уже! — не переставая смеяться, она махнула на Генерала рукой, как на назойливое насекомое, и он, обиженно надув щёки (чем вывел Наткин смех на новый виток интенсивности), поспешил удалиться. Натка продолжала стоять посреди избы на напряжённых до боли ногах, пока рёв снегохода не смолк за Рекой, потом испустила длинный усталый вздох и опустилась на пол. Подтянула колени к груди, обхватила их руками, закрыла глаза и снова подумала о бескрайних снегах и ледяном холоде снаружи. Если сейчас найти силы, чтобы уйти за околицу вот так — без верхней одежды, то к рассвету всё кончится. Не будет ни лабы, ни мягкой палаты, ни страшной бани покойного соседа, в которую она, несомненно, вернётся, если позволит снова уложить себя в камеру сенсорной депривации. Не будет горького послевкусия обманутых надежд, не будет мерзкого несмываемого ощущения использованности, не будет стыда за собственную глупость. Не будет даже загоняющего в тупик вопроса — что делать дальше? Не будет ни-че-го, и разве это не заманчивая перспектива после 27-ми лет её никому не нужного жалкого существования, полного утрат и унижений? Вот только… плот. Где-то там, на берегу безымянной Реки, спрятан плот, терпеливо ждущий своего часа. Ждущий, когда придёт весна и освободившиеся от ледяных оков потоки воды подхватят его, чтобы унести вниз по течению, в суровые дикие края синих сопок, душистых кедрачей и неяркой, но чарующей в своей сдержанности таёжной красоты. Красоты, которую суждено увидеть лишь единицам. Красоты, которую не истопчут и не замусорят толпы ленивых отдыхающих. Красоты, которую не продают в турагентствах и не рекламируют в туристических буклетах. Это направление — ВИП, эксклюзив. Только для избранных! Неужели такое путешествие не стоит того, чтобы ради него немного потерпеть? Ведь даже если оно окажется последним, что Натка совершит в своей жизни, всё равно это будет куда более интересно, красиво и благородно, чем поставить точку, скорчившись в сугробе за околицей. Всё Наткино существование и так было слишком приземлённым, грязным и быдловатым, так пусть хоть финал окажется возвышенным, полным неизвестности, борьбы, свободы, движения и свежих рассветов над простирающейся впереди бесконечной дорогой… Натка сидела на полу, уткнувшись носом в колени, слушала едва слышный треск свечей в тишине, и перед её неподвижными и широко раскрытыми глазами проплывали туманные лесные пейзажи, а в ушах звучал плеск воды и уханье сов. Плавание наугад, плавание в никуда, плавание без надежды на возвращение — было во всём этом что-то высокое, гордое, щемящее, некая завершённость, придающая смысл всему её нелепому бытию, исправляющая былые ошибки и очищающая от скверны постыдного прошлого. Натка при всём желании не смогла бы объяснить этого непонятного наития, но в те минуты всем существом поняла и приняла для себя только такую цель, только такое будущее. Суметь бы ещё пережить тесты, не сойдя при этом с ума… Снаружи в предрассветной морозной тишине отчётливо зазвучал скрип снега под чьими-то неспешными шагами, и Натка подняла голову. Может быть, это Шатун видел, как уехал от её дома Генерал, и решил зайти, узнать, всё ли в порядке? Но шаги прошли мимо и затихли на другом конце улицы. Стало быть, уже утро, деревня начинает просыпаться, а у неё, у Натки, осталось совсем немного времени на отдых после ночной вылазки в тайгу… И как же жаль тратить на сон последние часы кристальной Ясности, отпущенные ей перед принудительным погружением в Муть на долгие дни и ночи заточения в мягкой палате! Наверное, лучше попрощаться с подругами. Сначала заглянуть к Рае, которая, конечно, начнёт причитать и сокрушаться, но это будет даже приятно, ведь всегда приятно знать, что за тебя переживают, что о тебе беспокоятся. Потом дойти до Марины… хотя нет — Марине сейчас нельзя волноваться, ей же совсем скоро… Натка шумно втянула в себя воздух, невольно прижав ладонь ко рту гротескным жестом запоздалого отчаяния. Ребёнок! У Марины вот-вот должен появиться ребёнок, возможно, это случится в те самые ближайшие недели, что Натка проведёт в лабе! И если из лабы она не вернётся, если тёмный изнаночный мир, оживающий в замкнутом пространстве камеры сенсорной депривации, убьёт её (перед глазами до сих пор стояла голая спина Шатуна, обглоданная призрачным огнём его личного кошмара), то Марине и Боре никто не расскажет правду о том, зачем халатам нужен их ребёнок! Шатун не станет этого делать, не станет рисковать своей тщательно поддерживаемой легендой о сумасшествии. Он, когда придёт нужный час, просто уплывёт на своём плоту один, а жизнь в Нижних Колдырях так и будет течь по-старому, женщины так и будут стараться забеременеть, не догадываясь, на что обрекают своих ещё не рождённых детей… Натка вскочила на ноги. Теперь она знала, чем займёт оставшееся до отправления в лабу время.