Глава 37: Разбитый камертон

Миа уже взялась за ручку двери, когда слова Эммы о «белом пламени» заставили её замереть. Она медленно обернулась. Её лицо, обычно неподвижное, вдруг дрогнуло, как отражение в воде, в которую бросили камень. И она сказала это... — Эмпатом? — переспросил Питер, чувствуя, как его собственное эмпатическое поле начинает вибрировать в ответ на её состояние. — Миа, ты была одной из нас? У тебя были способности еще до нападения Сайлара? Миа прислонилась к двери, словно силы внезапно покинули её. — Раньше я слышала всё, — её голос был едва слышным, лишенным прежней стальной уверенности. — Не только звуки. Я чувствовала каждую обиду соседа, каждое скрытое горе прохожего. Я была как камертон, который отзывался на любой фальшивый звук в радиусе мили. Я хотела помогать. Я была... — она горько усмехнулась, — «хорошим человеком». Она посмотрела на Клэр, и в этом взгляде было столько древней усталости, что Клэр невольно сделала шаг назад. — Но мир — это не хоспис, где все хотят исцеления. Мир — это бойня. До того, как я встретила тебя, Габриэль, меня сломали те, кому я пыталась сочувствовать. Я впитала столько их гнили, столько их предательства, что моё «белое пламя» начало пожирать меня саму. Я поняла: либо я перестану чувствовать, либо я сойду с ума. Она коснулась своего шрама. — Сайлар не был началом моей тьмы. Он был милосердным финалом. Когда его нож коснулся моего горла, я почувствовала такую ослепляющую, чистую физическую боль, что она наконец-то заглушила крики всех остальных в моей голове. В ту ночь я решила: больше никакого сочувствия. Никакой эмпатии. Я построю вокруг своего дара саркофаг из льда и математики. Я стану архитектором, потому что камни не плачут и не предают. Эмма снова задвигала руками, её жесты были полны нежности. — «Ты не убила эмпата», — перевел Питер, и его голос сорвался. — «Ты просто заставила его замолчать. Но пламя всё еще там. Ты всё еще чувствуешь нас, Миа. Поэтому тебе так больно быть здесь. Наш дом для тебя — не убежище, а пыточная камера, потому что мы все здесь — ходячие раны». Миа закрыла глаза. Теперь стало ясно, почему она была так жестока с Клэр и Габриэлем. Она не мстила им — она пыталась оттолкнуть их, чтобы не «заразиться» их чувствами, не позволить их боли снова прорвать её плотину. — Я не хотела мстить тебе, Габриэль, — прошептала она. — Я просто хотела, чтобы ты был таким же холодным и «починенным», как я. Чтобы мне не было так больно видеть твое раскаяние. Твои слезы... они прожигают мой лед. И это пугает меня больше всего на свете. Клэр подошла к ней и осторожно, спрашивая разрешения взглядом, коснулась её ладони. — Мы не знали, Миа. Мы думали, ты хищница. А ты просто... перегоревшая страховка. — Я не могу здесь оставаться, — Миа открыла дверь. В проем ворвался ночной ветер, развевая её волосы. — Питер прав. Вам хватит одного убийцы. А мне... мне нужно найти место, где тишина — это просто тишина, а не отсутствие крика. Она вышла на крыльцо, но на этот раз Габриэль последовал за ней. — Миа! — окликнул он её. — Если ты когда-нибудь захочешь снова начать «слышать»... не делай этого в одиночку. Это то, чему меня учит Клэр. Пламя не обязательно должно сжигать. Оно может просто светить. Миа обернулась на мгновение. В свете фонаря её аура, которую видела Эмма, на секунду сменила цвет с ледяного синего на мягкий, едва уловимый золотистый. — Прощай, Габриэль, — сказала она. — И спасибо за то, что нашел ту девочку. Я... я попробую не запирать её так глубоко. Она скрылась в темноте, и звук её шагов быстро затих. В доме «Убежище» стало очень тихо. Клэр, Питер и Эмма стояли в дверях, глядя в ночь. Они только что видели, как уходит человек, который совершил самый страшный подвиг — отказался от своей силы, чтобы не причинить вреда миру. — Мы ведь еще увидим её? — спросила Клэр, обнимая Габриэля за талию. — Думаю, да, — ответил Питер, глядя на Эмму, которая всё еще видела в темноте затихающий золотистый след. — Такие конструкции не рушатся окончательно. Они просто уходят на реконструкцию.