Глава 43: Точка невозврата

Эта мысль обожгла Габриэля своей простотой и жестокостью. Он привык считать себя «чемпионом» по глубине внутреннего ада, но Мия Лоусон только что отобрала у него этот титул. Он вспомнил свой разговор с Клэр, когда он признался ей: «Я думал, что умру от разрыва сердца на пороге дома любой из моих жертв». Но его сердце продолжало биться. Оно болело, ныло, грызло его изнутри, но оно жило. Габриэль оставил себе право на эту боль. А Мия — нет. --- Габриэль сел на кровати, спустив ноги на холодный пол. Он понял, в чем заключалось истинное различие между ними. Он совершил преступление против человечества, но Мия совершила преступление против самой природы жизни. Она создала саркофаг такой плотности, что внутри него не осталось кислорода для совести. «Она думает, что победила», — подумал он, глядя в окно на бледнеющее перед рассветом небо. — «Она думает, что расчет — это броня». Но Габриэль знал механику разрушения систем лучше любого архитектора. Если ты годами держишь «белое пламя» под таким давлением, то малейшая трещина приведет не к исцелению, а к детонации. Его задело за живое то, что она смогла «закопать» своего Габриэля глубже, чем он. Это было почти оскорбительно для его нарциссической натуры — найти кого-то, кто превзошел его в искусстве внутреннего самосожжения. Но следом за этим уколом самолюбия пришло ледяное, пророческое понимание. Миа считала, что её совесть мертва. Но Эмма видела пламя. А значит, совесть просто ждет своего часа. — Она не выдержит встречи, — прошептал он сам себе. Если когда-нибудь этот саркофаг даст трещину — из-за случайного доброго слова, из-за взгляда Эммы или из-за того, что Габриэль сумел до неё достучаться — правда обрушится на неё всей своей массой. Габриэль годами учился дышать в разреженном воздухе вины, он приучал свое сердце к этой нагрузке постепенно, под присмотром Клэр и Питера. Мия же столкнется с этим внезапно. И когда её «мертвая» совесть внезапно оживет и закричит, её сердце действительно не выдержит. Оно просто разорвется от перепада давления между абсолютным холодом её маски и абсолютным жаром её сути. — Это будет её настоящая смерть, — констатировал Габриэль. — Намного более окончательная, чем та, которую я пытался ей подарить в подворотне. Он почувствовал странную смесь жалости и зависти. Жалости — потому что она была обречена на саморазрушение. Зависти — потому что в её случае расплата будет мгновенной и честной, в то время как его наказание состояло в бесконечном, медленном мучении каждого прожитого дня. Габриэль лег обратно и закрыл глаза. Теперь он знал наверняка: Г-сподь не просто послал ему черта в облике Мии. Он показал ему, что бывает с теми, кто пытается быть «идеальным» даже в своем зле. Где-то там, на ночной трассе, Мия Лоусон увозила с собой свою тишину. Но Габриэль знал: часы внутри неё уже начали тикать. И однажды звук их боя станет последним, что она услышит. Этой ночью в Вермонте Габриэль наконец-то заснул без сновидений. Он принял свое «дефектное» раскаяние как единственный путь, потому что путь «архитектора» вел только в одну точку — к ослепительной вспышке белого пламени, после которой не остается даже пепла.