Глава 12. Москва

      День коротких программ для нас, одиночников, был завершён. Не распустив свои причёски и едва переодевшись, мы с Петей ехали в такси к своему Спортклубу. Мне оттуда было ближе всего к дому, а Гуменнику надо было зайти за какими-то документами к Тамаре Николаевне.       В голове у меня на повторе в четвёртый раз прокручивался собственный прокат: сальхов, каскад, злополучный триксель. Правое бедро до сих пор ныло после падения, но не от боли, а от обиды. О произвольной думать не хотелось.       Девять девушек выступили сегодня с короткими программами. Девять. Из них всех упала одна я — та, которой выпало ехать на Олимпиаду. Справедливости ради, никто, кроме меня, не прыгал тройной аксель. Все решили начать сезон с двойных. А мне же было принципиально показать себя.       Зато Петя откатал чисто, чему я очень и очень рада — я смотрела его выступление, стоя, как и собиралась, недалеко от бортика, и очень переживала. В глазах всё ещё стояло то страшное падение на тренировке в четверг.       — Алис? — позвал меня Петя. Я вынырнула из своих мыслей и повернулась к нему, оторвавшись от вида за окном такси. При взгляде на это обеспокоенно нахмуренное лицо я не смогла сдержать улыбку, но она, вероятно, получилась очень кривой и неправдоподобной.       — Да?       — Как ты себя чувствуешь?       Это был очень, очень хороший вопрос. Я чувствовала себя так, будто предала кого-то. Хотя с самого поклона продолжала успокаивать себя тем, что контрольные прокаты — не соревнование.       — Вполне... — подобрать слово не получалось. — Вполне. — ну, так тоже неплохо. Петя, главное, понял.       Его рука потянулась ко мне и легла на плечо. Я почувствовала жар этого прикосновения даже сквозь куртку.       — Только не вздумай себя винить. — сказал парень, взглянув мне в глаза. Не выдержав его нежного сочувствующего взгляда, я прервала зрительный контакт. Нет. Слишком больно. Слишком мягко он смотрит.       Раньше мне казалось, что я могу поговорить с Петей обо всём на свете, начиная Онегиным и заканчивая абсурдным слухом про какую-то знаменитость. Мы смотрели вместе и балет, и до слёз смешное матерное шоу, и произвольные танцоров, в системе оценивания которых мало что понимали. Мы вдвоём кормили рыбок, тренировались, лечили друг друга, орали песни Рамштайн в машине, прыгали синхронные прыжки, падали, поднимались, и снова прыгали. Мы делились друг с другом мыслями об Олимпиаде и планировали, что посетим в Милане в первую очередь. Ещё неделю назад я не нашла бы ни единой темы, которую не могла бы обсудить с Петей. А теперь?       Теперь боюсь взглянуть ему в глаза и объяснить, как переживаю за это своё падение, как больно и обидно было упасть с этого акселя, и как я бесконечно рада, что он, Петя, смотрел на меня из-за бортика. Боюсь рассказать, что переживала за него больше, чем за кого-либо в своей жизни, что умирала на каждом его заходе на прыжок и воскресала на каждом чистом выезде.       — Я... — в горле образовался вакуум, не давая нужным словам выйти. — Я просто... — "Просто попыталась прыгнуть выше головы". "Просто если бы ты упал, я перемахнула бы через этот бортик в ту же секунду и ринулась к тебе". "Просто я провалила начало олимпийского сезона". "Просто была готова за тебя откатать твою программу". "Просто решила, что самая умная, и могу не слушать советы тренера про свой контент". "Просто сама не заметила, как влюбилась в тебя, Петя". — Просто устала немного.       Он понимающе кивнул и убрал руку. Подумал, что не хочу говорить? Но я хочу. Так сильно хочу рассказать обо всём, что меня тревожит, и послушать, что тревожит его. Вероника Анатольевна и Тамара Николаевна с самого августа твердят одно и то же — "Поддерживайте друг друга. Будьте рядом. Будьте вместе". Вместе ли мы? Рядом? Очень хочется, чтобы так и было.       Разминка перед произвольной начиналась через пять минут. Я на автомате поглаживала перья на своём платье, будто старалась себя успокоить. Хотя почему будто? Именно этим я и занималась с самого утра, пока заклеивала и заматывала спину Пети сперва на тренировку, потом на разминку, потом на его произвольную. Моё волнение немного улеглось только после того, как Гуменник закончил свой идеально чистый прокат. А теперь настала очередь переживать за себя.       Я выходила последней. Раскатываясь, краем глаза пыталась найти Петю, который обещал прийти, и нашла — он сидел на самой нижней трибуне и вместе с Владом Дикиджи держал плакат с моим лицом. Приятно.       — Алиса Преображенская, Санкт-Петербург. — произнёс диктор. — Буквально на днях ей исполнилось восемнадцать лет. В это межсезонье переехала из Москвы и покинула штаб Тутберизде. Сейчас спортсменка тренируется в Спортивном клубе Тамары Москвиной под руководством Вероники Дайнеко. Победительница этапа Гран-при России среди юниоров, бронзовый призёр Первенства России среди юниоров, двукратный серебряный призёр Первенства России среди юниоров. Это её второй взрослый сезон. В прошлом сезоне спортсменка выступила на своём первом Чемпионате России, и заняла четвёртое место. В мае стала первым запасным номером на Олимпиаду. В сентябре, заменив Аделию Петросян, Алиса поехала на отборочный турнир в Пекине и выиграла, завоевав именную квоту на Олимпийские Игры в Милане.       Вечно эта оговорка — замена Аделии Петросян. Запас. Ведь есть основные спортсмены, а есть те, на которых рассчитывают в крайнем случае, такие как я. Разум подсказывал, что это нормально, и это не делает меня хуже, как спортсменку, но вот названные титулы... Серебро, бронза, четвёртое место... "Призёр". Всегда, всю мою жизнь и карьеру был кто-то лучше меня. А я была достаточно хороша, чтобы находиться на пьедестале или близко к нему, но всё же слаба, потому что всё время оказывалась буквально в шаге от золота. В одном злополучном шаге. Протяни руку — и схватишь, но постоянно чего-то не хватало.       — В заявке есть тройной аксель, каскад четверного сальхова и двойного риттбергера, каскад тройного сальхова и тройного риттбергера, четверной лутц, а также... Четверной риттбергер. Вот это заявка! Посмотрим, справится ли с ней спортсменка.       Я взглянула на Петю — он помахал мне рукой и что-то прокричал. Влад засмеялся. На душе стало как-то спокойнее, и я, завершив разминку, последняя заехала в открытый бортик.       Лутц вышел немного жёстким, каскад — весьма уверенным. Заходя на риттбергер, я вспомнила последнюю удачную попытку на тренировке, и... Упала. Конечно.       Совру, если скажу, что это падение меня не расстроило. И всё же мы допускали такой исход — два удачных прыжка из десяти на тренировках были такой себе статистикой. Гораздо сильнее по мне ударил вчерашний тройной аксель, который сегодня вышел чистым.       — Ты молодец. — сказал мне Петя, когда мы вместе убегали от толпы болельщиков, которые уже получили несколько наших фотографий и автографов. У меня совсем не было настроения, и всё же такое количество людей, которые меня знают и любят, осталось приятным следом на сердце.       — Вероника Анатольевна сказала то же самое. — ответила я, застёгивая куртку на ходу. — Где она, кстати?       — Ждёт нас на улице. Такси уже подъехало.       Мы вышли через служебный вход, и я присмотрелась к целой куче жёлтых машин на парковке, силясь разглядеть, у какой из них стоит наш тренер. Мимо прошёл Марк Кондратюк, мы поздоровались, и он пожаловался нам на слишком ранний завтрашний рейс в Москву. Я передала через него привет Камиле.       Порыв ветра сорвал с меня капюшон куртки, но я не обратила на это внимания, хоть было и холодно. Петя что-то сказал, но я не расслышала из-за ветра.       — Эй, холодно же. — раздалось у меня над ухом, когда парень наклонился к моему плечу. В следующую секунду я почувствовала, как капюшон вернулся. Уши снова оказались в тепле.       — Спасибо. — кивнула я, сжимая губы, чтобы не улыбнуться. Но сердце тронула такая забота, пусть и дружеская. — Ой, смотри! Вон Вероника Анатольевна нам машет. Идём.       Тренер села на переднее сиденье, а мы с Петей — на заднее. Я листала тик-ток и делала вид, что вникаю в то, что смотрю, но на самом деле видела перед собой только свой злополучный риттбергер. В чём, ну в чём была ошибка? И заход хороший, и высота, и скорость, и ось... Может, дело в том, что я просто недостаточно хорошая фигуристка? Может, я так и не смогу прыгнуть этот риттбергер, и не стоит пытаться?       — Алис. — снова это прикосновение Пети к плечу. Я вздрогнула. Почему-то мне не хотелось, чтобы он меня утешал.       — Всё в порядке. — ответила я, хотя никто и не спрашивал. Парень мягко забрал у меня телефон, и, выключив его, положил в мою сумку. Я вздохнула и посмотрела на свои руки.       — Я вижу. — кивнул Петя и снял с меня капюшон, за которым я надеялась прятаться от его взгляда всю поездку.       Я закатила глаза. Ну видит и видит, пусть молчит тогда. И без него знаю, что облажалась и в короткой, и в произвольной.       — Ты придаёшь этому слишком большое значение. — глубокомысленно изрёк Петя. Я промолчала. Это я тоже знаю без него. Но не могу ничего с собой поделать. Олимпиада — это ответственность. Все ждали, что я буду оправдывать то, что на меня её возложили. Я не справилась даже здесь, на контрольных прокатах, где как такового давления было значительно меньше, чем на соревнованиях. Что от меня можно ожидать в течении сезона?       "Ты молодец" — сказали Вероника Анатольевна, Петя, и Аня Щербакова с Мишей Колядой, которые брали у меня короткое интервью после проката. "Молодец, что попыталась" — это я слышу всю жизнь. Меня хвалили за то, что "попробовала", "поборолась", "приблизилась". Пока другие были молодцы, потому что у них получалось, мне говорили, что "ничего страшного, всё ещё впереди". Но это "впереди" почему-то никогда не наступало.       Я отодвинулась и отвернулась к окну. Рука Пети сползла с моего плеча. И почему я себя так веду? Он ведь ни в чём не виноват. Разве что в своём хорошем отношении ко мне. Слишком хорошем.       На контрольных прокатах полтора месяца назад Алина Горбачёва подарила мне книгу. Я, забегавшись, забыла даже снять подарочную упаковку, так что не знала, что это за произведение.       Тем не менее, когда нужно было срочно собирать чемодан в Москву, я кинула эту книгу в общую кучу вещей, чтобы почитать в поезде. А открыв её уже где-то в Ленинградской области, поняла, что взяла с собой очень красивое подарочное издание "Евгения Онегина" с иллюстрациями.       Дарёному коню в зубы, конечно, не смотрят, но почему Алине пришло в голову, что я люблю "Онегина"? Точно. Я рассказывала ей в Пекине о своих впечатлениях от спектакля, на который мы ходили с Петей вдвоём. Вероятно, она запомнила это. Ну что же, не самый худший вариант. Я бы, конечно, взяла себе что-нибудь поинтереснее, но и "Онегин" тоже неплох.       Я ехала в одном купе с Вероникой Анатольевной, Ксюшей Гущиной, которая тоже выступает на этапе, и её тренером Александрой Дегтярёвой. В соседнем купе расположилась Алина Горбачёва со своими двумя тренершами и одним пустым местом, а в следующем — мужчины. Среди них, насколько я знала, были Петя с Женей Семененко, Миша Полянский из нашего штаба, и кто-то ещё.       Ехать нам было чуть больше семи часов. Куда удобнее было бы полететь на самолёте, там всего минут сорок-пятьдесят, и мы в Москве, но вчера вечером пришло сообщение о воздушной тревоге, поэтому федерация срочно сменила нам билеты. По этой причине вышел небольшой разброс с местами в поезде.       Первый час поездки я болтала с Ксюшей, потом читала своего "Онегина" и не могла избавиться от Петиного образа, который я, хоть убей, вижу в главном герое.       Петя... То, что происходило между нами все эти полтора месяца, причиняло нам обоим боль, и я видела это по взгляду парня. Но я больше не могла находиться настолько рядом с ним.       Я думала, чувства уйдут, но этого не произошло. Мне стало невыносимо каждый день тренироваться с Петей в одной группе, в одном зале, на одном льду. Если я ловила его взгляд на заходе на прыжок, то обязательно срывала его.       Поэтому я запретила себе смотреть. Запретила проезжать рядом, занимать соседний тренажёр, есть в столовой в то же время. Мне в последнюю очередь хотелось отдаляться от Пети, и всё же именно это я и делала. Потому что сейчас нужно сосредоточиться на турнирах, а присутствие парня отвлекает.       Я видела, как закрыт и молчалив он стал. Как срывался с другого конца катка, если я падала, и как растерянно замедлялся, когда я спешно поднималась сама. Ева рассказывала, что видела Петю сидящим на той скамейке, где в августе я говорила с Аделией по телефону.       Всё это было так похоже на наш сентябрь, когда перед самым Пекином отдалился Петя. Я и винила себя, и расстраивалась, а после задавалась вопросом, почему парень не мог сам подойти и всё обсудить. Теперь я делала то же самое.       И мне было самой от себя противно, я несколько раз порывалась просто схватить Петю за плечи и не отпускать, пока мы всё не решим.       Но я этого не делала. Потому что на пятки наступали один за другим два этапа Гран-при, после которых Петя улетит в США и вернётся уже в декабре. А там будет Чемпионат России, после которого — последний месяц перед Олимпиадой, сама Олимпиада, и только потом, аж в конце февраля, у нас появится возможность поговорить. Но к тому моменту исчезнут чувства, которые я испытываю, и которые являются причиной этого отдаления. Тогда всё и вернётся на круги своя, мы снова будем дружить, подкалывать друг друга, обсуждать всё на свете и дурачиться на тренировках.       — Алиса? — позвала меня Ксюша Гущина, которая лежала на верхней полке прямо напротив меня. Нижние места мы, не сговариваясь, отдали нашим тренерам.       — Да? — я высунулась из-за книги.       — Может, походим? Надоело лежать. — Ксюша указала на дверь. — Можем к Алине пойти. Или к мальчикам.       — К Алине. — согласилась я и спустилась вниз прыжком, держась за верхние полки. Ксюша не стала повторять за мной и разумно воспользовалась лестницей.       У Алины мы пробыли недолго, так как они с Ксюшей тут же пришли к выводу, что нам троим просто необходимо всё-таки пойти к мальчикам, потому что Женя, вроде как, взял какие-то игры. Мне не дали даже заикнуться про желание пойти в своё купе.       Мы постучались к мальчикам — Петя, Женя и Миша Полянский играли в карты. Стоило Ксюше сказать, что мы хотим с ними, они тут же прервали партию, а Семененко достал свой рюкзак, полностью забитый самыми разными настольными играми. Путём недолгих совещаний мы почти единогласно выбрали мафию и расселись по три человека. Петя оказался прямо напротив меня.       Мне выпала карта мирного жителя, и мафия убила меня ещё в первую ночь. Не зря я не хотела играть. Сказав Ксюше, что пойду в туалет, я вышла из ставшего прохладным купе и остановилась напротив окна.       Шёл снег. Пока ещё слабый, он таял, едва касаясь земли, но это был неотъемлемый символ зимы, наступающей, как надвигается туча на город. Она приближалась медленно, но ощутимо, неся с собой судьбоносный февраль.       Моя вера в себя и в свой успех на Олимпиаде таяла, как лёд. Точнее, от этого льда откалывалось по одному кусочку с каждым моим падением на тренировке, с каждым заваленным прогоном программы. Я бесконечно раздумывала над тем, чтобы убрать чёртов риттбергер из произвольной, заменить его сальховым, или так и оставить всего два четверных прыжка. Несколько раз даже порывалась сказать о своих мыслях Веронике Анатольевне, но останавливала себя в последний момент.       Один раз я уже бросила риттбергер после одной неудачной попытки. И я не позволю себе сделать это снова. Ни у кого ведь не получается с первого раза, даже если очень хочется и очень обидно после неудач. А мне надо просто научиться терпению.       А ещё за пару дней до отъезда я созвонилась с Аделией, и она пригласила меня к себе в гости, сказав, что её мама будет мне рада. Я планировала купить цветы и любимый тортик подруги, и очень хотела увидеть её собачку.       Но в то же время я боялась, очень. Боялась, что не смогу подобрать слова, и мы просто будем молчать, или не найдём тему для разговора. А ещё я не смогу пробыть у них в гостях долго, потому что у меня тренировка.       Глубоко вздохнув, я вцепилась пальцами в поручень, словно пытаясь удержаться на месте. На плечи давила невидимая сила, и с каждым днём к ней словно добавляли по несколько грамм. Вроде и не ощущается, а в один момент всё раз — и обрушится, как карточный домик, который потом не соберёшь.       Дверь купе, которое я только что покинула, открылась. Послышались смех и голос Алины, ведущей. Я не обернулась, опустив взгляд на свои руки, сжимающие поручень. Звук шагов, и дверь снова закрылась, приглушив то, что происходит внутри.       Человек, который вышел, подошёл ко мне со спины и остановился. Я знала, что если подниму взгляд, увижу его лицо в отражении, но я этого не делала. Каким-то неведомым образом, ощущением, энергетикой я чувствовала, что сзади стоит Петя. Мне бы хотелось этого больше всего на свете, и я одновременно боялась, что окажусь права.       Я сдвинулась чуть в сторону, не зная, был этот жест приглашением или мимолётной попыткой уйти. Шаги. Человек остановился рядом, тоже взялся за поручень и теперь смотрел в окно. Это был Петя. Конечно.       Я не решалась взглянуть на него открыто, поэтому просто стояла, опустив голову. За окном всё ещё шёл снег. Поезд нёсся вперёд с дикой скоростью.       Любопытство, в конце-концов, победило: я аккуратно скосила глаза в сторону Пети и увидела его руки, вцепившиеся в поручень подобно моим. Словно это соломинка, за которую хватаются утопающие.       Мне казалось, он начнёт разговор первым. И всё равно, что именно скажет — я ждала, что это молчание наконец прекратится, хотя начала его первая. На душе разливалось неясное тепло от присутствия парня рядом, но что-то в груди сжималось, напоминая: нельзя, не время, не нужно. Точно нет.       Поезд остановился. Послышалась возня людей, сходящих на этой станции. От открытой двери вагона повеяло ноябрьским холодом. Поёжившись, я разжала пальцы, отпустив поручень, и медленно развернулась, чтобы уйти. Взгляд Пети провожал меня, я чувствовала это.       Каждый шаг — желание остановиться, обернуться, вернуться. Каждый шаг — преодоление этих желаний. Я ждала, что Петя меня окликнет. Я бы в ту же секунду бросилась к нему. Но он молчал, а я уходила всё дальше.       Открыв дверь своего купе, я всё же не выдержала и обернулась. Петя стоял там же, у окна, и смотрел на меня. Момент длился всего секунду, а потом я зашла внутрь и закрыла за собой дверь.       Москва встретила нас довольно радушно — раннее утро, безветренно, для ноября не так и холодно. Улицы, мелькающие за окном специального автобуса, были смутно знакомыми. Ни уехав отсюда в апреле, ни приехав в ноябре, я не испытала желания вернуться.       Заселение в отель длилось целую вечность. Зато из-за нехватки номеров нам с Ксюшей и Алиной перепал трёхместный полулюкс, а парней поселили этажом ниже в обычной комнате, тоже трёхместной. В общей группе нас попросили спуститься на завтрак через час, а до тех пор мы с девочками разбирали вещи и обустраивали номер.       — Алиса, прости, что спрашиваю... — начала Ксюша, вешая свои костюмы в шкаф. Я удивлённо подняла голову от чемодана. — Но мне Женя Семененко в поезде сказал, что вы с Петей Гуменником... Вроде как, встречаетесь.       — Что? — поразилась Алина. Я застыла. — Погоди, в интернете ходят слухи, но мне было трудно поверить...       Да почему никак не молчится этому Жене Семененко? Кто его всё время тянет за язык? Лизе Туктамышевой он что-то наплёл, теперь Ксюшу всячески дезинформирует. Мне давно пора провести с ним воспитательную беседу, да я что-то времени не находила. Видимо, момент настал. На завтраке поинтересуюсь у него, с каких пор он приобрёл репутацию сплетника и шиппера.       Алина тем временем уже прочёсывала интернет, что-то листая в телефоне. Ксюша склонилась над её плечом, тоже глядя, видимо, в мои соцсети.       — Но ни у одного из вас в каналах нет подтверждений. — недоумённо нахмурилась Алина. Я открыла было рот, чтобы сказать, что подтверждать на самом деле нечего, но Ксюша оказалась быстрее. Она молниеносно выхватила телефон у Горбачёвой и показательно ткнула в него ногтём.       — Вот! Ну вот же фотография, не видишь? Они даже стоят, как пара!       — Где это? — я подползла к ним, сунула нос в телефон Алины. Один из снимков с моего канала: Пекин, Великая Китайская стена, самая вершина. Я и Петя стоим вдвоём, он меня обнимает за плечи и улыбается, глядя в камеру, а я смотрю на него. — Да обычная фотография, вы чего? Мы с Петей просто друзья. Я бы вам сказала!       — Точно? — недоверчиво нахмурилась Алина. — Ой, а это что?       — Где?       В канале Жени, про который он вспоминал раз в вечность, последняя публикация была сделана пятого октября. И это было видео, снятое исподтишка: мы с Петей стоим у служебного входа, высматривая Веронику Анатольевну и такси, с меня слетает капюшон, а парень надевает его обратно. Само видео было снято даже не Женей, а Марком Кондратюком, который изначально записывал себя, что-то говорил о своём выступлении, а потом увидел нас и решил тоже запечатлеть со словами "вот ребята стоят". С какой стати Семененко решил выложить это видео? Кто его просил? Шипперская часть его же души?       — Очень мило. — сказала Алина.       — Да, и заботливо. — согласилась Ксюша.       — Ну всё, он доигрался. — я подскочила с места и под недоумёнными взглядами девочек надела кроссовки, после чего стремительно вышла из номера. Где там эти парни живут? Ага, в группе написали, что в четыреста втором. Ну сейчас он получит у меня по первое число. В Пекине покоя не давал, но это ладно. А теперь... Когда я каждый день испытываю почти физическую боль, когда вижу Петю или когда его кто-либо упоминает... Жене пора научиться молчать. Хотя бы в интернете.       Лифт долго не приезжал, и я спустилась по лестнице. За дверью четыреста второго номера, по звукам, мартышки пытались прыгнуть флип. Кто-то очень характерно, непосредственно, мартышкам, смеялся, параллельно роняя мебель, а кто-то, (по голосу Петя), комментировал: "корпус наклони", "через тройку заходи", "зубцом оттолкнись". Причём это явно была пародия на кого-то.       Стучаться я боялась. Мало ли, эти трое по дороге ограбили зоопарк, в котором теперь не досчитаются мартышек, а потом подумали, почему бы не научить их прыгать флип. А мы с девочками и не заметили. Но потом я услышала, что что-то снова упало, и это, вроде как, не мебель, а человек, и пришлось постучать.       Резко воцарилось молчание, и через несколько секунд дверь открылась. Передо мной стоял Петя — такой красивый, что дух захватывало. Он, похоже, только что вышел из душа, потому что на его плечи было наброшено полотенце, а с влажных волос капала вода. Он улыбался красивой широкой улыбкой, которую я не помню, когда видела последний раз. Но эта улыбка тут же сползла, стоило Пете увидеть меня.       — О, Алиса... Ты... — он замялся, в глазах появилась грусть, а затем надежда. — Ты пришла...       — Мне нужен Женя. — быстро протараторила я, опустив взгляд. Боялась, что засмотрюсь, и тогда Петя всё поймёт, а я не смогу этого пережить. И мне вообще нельзя об этом думать до Олимпиады.       Но я здесь вообще за Женей. А зачем он мне нужен? Точно, я хотела ругаться. А почему?       Мысли спутались. Злоба исчезла. От Пети вкусно пахло каким-то гелем для душа. Я сверлила взглядом каплю воды, впитавшуюся в ткань тёмно-синей футболки парня и задавалась вопросом, почему не подождала со своими претензиями к Семененко до завтрака. Знала ведь, что Петя тоже тут.       Сам Гуменник тем временем медленно выдохнул и сделал шаг в сторону от двери, впуская меня. Я вошла, и мне сразу же открылась следующая картина: Миша Полянский растянулся на полу вдоль поваленного стула с прижатыми к груди руками. На его ногах болтались незашнурованные коньки.       — Я извиняюсь?... — начала я. Миша поднял голову и посмотрел на меня.       — Ой, Алиса, это ты? А мы тут... Тренируемся.       Я неуверенно посмотрела на Петю. Он вяло улыбнулся и пожал плечами. Голос подал Полянский.       — Жени нет. А мы вспомнили его прокат на каком-то прошлогоднем этапе, на котором он запорол флип, а Алексей Николаевич ему на разминке кричал. Вот мы и решили воспроизвести: я это Женя, а Петя это Алексей Николаевич. — пояснил Миша. Я понятливо кивнула. А чего тут не понятного? У парней, как всегда, свои причуды и способы развлечься. Не буду в это лезть. Упавшие стул и тумбочка, вроде как, целые, ребята довольные, коньки в чехлах, Женя на такое ругаться не станет. И мартышек тоже нет.       — Ну вы, конечно, придумали, чем заняться за день до короткой. Тамары Николаевны на вас нет. — покачала головой я. Но Миша меня мало интересовал. А вот волнение по поводу Пети и его спины жило со мной с той самой ночи на катке, пусть сам Гуменник заявлял, что всё прошло и больше не болит. — Так, ну ладно. Где, говорите, Женя?       — В душ пошёл. — с готовностью ответил Миша. — Ты можешь подождать его здесь.       Я прислушалась: из ванной действительно раздавался звук льющейся воды, незамеченный мной сразу. Кивнув Полянскому, я подняла стул и села, закинув ногу на ногу. У нас есть ещё полчаса, а Женя, надеюсь, помоется быстро.       Петя сел на одну из кроватей и уткнулся в телефон. Миша с трудом поднялся, прямо на коньках проковылял к двери в ванную и заколотил в неё со всей силы.       — Слышь, Семененко! — вода перестала литься. Миша продолжал. — К тебе твоя Преображенская пришла! — из-за двери послышалось что-то односложное и явно вопросительное. — Так что голый не выходи!       И Миша захохотал тем самым смехом мартышки. Я хмыкнула и тут же взглянула на Петю, но он сидел хмурый, как туча. Из-за двери донеслась нечёткая фраза Жени, но понять, что она была нецензурной, труда не составило. Миша снова рассмеялся и с размаху упал на свою кровать.       Так мы и сидели втроём, пока Женя мылся. Я сперва смотрела в свой телефон, потом мне надоело бессмысленно листать тик-ток, и я краем глаза взглянула на Петю — он теперь сидел с книгой, название и автора которой мне разглядеть не удалось. Он был таким сосредоточенным и серьёзным, таким строгим и красивым, что сердце забилось быстрее. А я не могу подойти к нему сейчас и обнять, расправить влажные пряди волос, ведь он так далеко от меня, хоть и кажется таким близким.       Миша вдруг вежливо прокашлялся. Посмотрев на него, я увидела, что он переводит взгляд с Пети на меня и обратно с очень хитрым выражением лица, как будто он всё понял, но ничего не скажет, и причём даёт мне понять, что он всё понял. Смутившись, я снова уткнулась в телефон. Вот же жук этот Миша!       Женя получил от меня предупреждение, когда вышел из ванной. Естественно, он сказал, что ничего не делал и ничего не знает, и забраковал все мои доказательства. Но я всё равно уже не злилась.       На завтрак мы спустились все вместе и держались компанией из шестерых человек — всё-таки питерские, одна команда. Миша занял нам большой стол у окна и объявил, что он теперь наш личный. В отеле был предусмотрен шведский стол, так что парни понабрали всего, что можно и нельзя спортсменам, и славно позавтракали. А мы, девочки, как всегда, следили за диетой.       До вечерней тренировки было ещё далеко. Предупредив своего тренера, я вышла из отеля и на такси доехала до дома Аделии, где в ближайшем продуктовом купила её любимый торт "Сникерс", а в цветочном — букет ранункулюсов.       Дверь мне открыла мама подруги, и тут же крепко обняла. Я вспомнила, как в детстве нас вместе с Адель после тренировки забирал её папа и вёз сюда, в этот уютный дом, потому что мои родители задерживались на работе, а брат — в секции. Потом, когда мы обе подросли, уже Аделия приходила ко мне домой, в том числе на ночёвки. Мы были самыми близкими подругами до Олимпиады двадцать второго и всех её последствий. А потом... Ставшее более серьёзным соперничество, в котором я проигрывала. Распад ТЩВ, пристальное внимание. Накал страстей, главный вопрос — кто поедет на следующую Олимпиаду? Мой переезд, почти скандальный уход от Тутберизде, травма Аделии, отбор... Сколько же всего успело произойти, а мы так ни разу и не встретились с самого апреля.       — Тигран сейчас на работе, но он передаёт тебе большой привет. — женщина по-матерински поцеловала меня в лоб и забрала торт и цветы. — А Адель в комнате. Проходи, разувайся, мой руки и зови её к столу.       Так я и сделала: помыв руки, безошибочно нашла комнату подруги и постучалась, а затем дождалась разрешения и вошла.       Аделия сидела на кровати, расправляя складки на красивом платье. Она любила наряжаться для гостей, я знала это ещё с детства. На её левой ноге была странная конструкция, отдалённо напоминающая лонгету. Я помнила, что подруга пережила несколько операций по сшиванию связок, и теперь ей нужно носить какие-то шесты, чтобы всё быстрее зажило.       — Привет. — улыбнулась Аделя, протянув ко мне руки. Присев на кровать, я аккуратно обняла её. Она пахла льдом "Хрустального". С апреля я старалась забыть этот запах и всё, с чем он связан, а теперь вдыхала его жадно, как вкусный парфюм, который услышишь от близкого человека, и который навсегда останется его ассоциацией.       — Привет. — ответила я и отстранилась первой. — Я рада тебя видеть.       — Я тебя тоже. — кивнула Аделия. С души будто упал камень. Хотелось верить, что фраза была искренней. — Ну как... Доехала?       — Хорошо. На поезде. — я с тёплым настольгическим чувством осмотрела комнату, в которой была много раз. Постеры с Майклом Джексоном, гирлянды в морском стиле, письменный стол, кактус на окне, фотокарточки, приклеенные к дверце шкафа. На изголовье кровати висел ловец снов, который я сама сплела и подарила Аделе в далёком двадцать первом году, когда ещё умела это делать и когда мы с ней были неразлей вода. — Твоя мама... Она попросила позвать тебя на кухню.       Аделия кивнула, подползла к краю кровати и попросила подать ей костыли. Они стояли, прислонённые к стене, и смотрелись так по-чужому, что я удивилась, как не заметила их сразу. Встав, Аделия поправила платье.       — Тебе нравится? — спросила она, покрутившись, насколько это было возможно, на здоровой ноге. Я улыбнулась.       — Очень красиво. Хочешь, я привезу тебе из Италии какое-нибудь платье? — спросила я и тут же пожалела об этом. К счастью, Аделия не обратила на это внимания. Её глаза загорелись.       — Спрашиваешь? Конечно хочу. И ещё талисман Олимпиады.       Я тут же пообещала себе, что куплю ей самое красивое платье, какое только найду, и полный пакет сувениров.       Мы пошли на кухню, где мама Аделии уже открыла и положила нам торт и налила чай. Аделя шла медленно, опираясь на костыли и поджимая больную ногу, а я слегка подстраховывала её, когда она покачивалась в поисках баланса.       За столом мы говорили преимущественно о детстве, совместных тренировках и выступлениях в тот период, когда ещё не было сильной конкуренции, о поездках в разные города. Меня спрашивали о жизни в Петербурге, о делах моей семьи и работе с новыми тренерами.       А потом мама Аделии проводила нас к подруге в комнату, словно знала, что нам есть, что обсудить.       Аделия села на кровать, а я подошла к шкафу и детальнее рассмотрела фотокарточки: на одной из них мы вместе на тренировке, на другой — на отдыхе, а на третьей... На третьей было фото пьедестала какого-то малозначимого детского конкурса. Аделия на первом месте, на третьем — Дина Хуснутдинова, а на втором... Я.       Так было всегда, вплоть до апреля. Я даже привыкла. Мы — девочки Тутберизде, самые серьёзные соперницы друг для друга. Занимались в одном сильнейшем штабе, на одном льду, с одними тренерами, бок о бок, на практически равных условиях. Только вот я нередко обходила Двоеглазову, Садкову, Хуснутдинову, порой даже Акатьеву. А вот Петросян — никогда. Ни единого раза за карьеру.       — Как будто это было совсем недавно, да? — спросила Аделия, устраиваясь на кровати. Я обернулась. Она похлопала по простыни рядом с собой, приглашая.       — А прошла уже целая вечность. — согласилась я, аккуратно присев. Альмочка, йоркширский терьер, запрыгнула к нам, тут же начиная ластится к моей руке. Я погладила её по маленькой голове между ушек. — Адель, я хочу спросить...       Я замялась. Словно зная, как долго и тяжело я раздумывала над своими вопросами и над этим разговором в целом, девушка взяла меня за руку. Как в детстве, когда хотела рассказать секрет.       — Ты злишься? — на выдохе наконец спросила я. Лицо Адель не изменилось. Она промолчала несколько секунд, взглянула на фотографии, висевшие на шкафу.       — Да. — ответила она с честностью в глазах. Сердце замерло. — Но не на тебя. На то, что... Смогу вернуться к тренировкам ещё нескоро. И нужно будет заново восстанавливать все ультра-си, если не тройные. А знаешь... — она отвела взгляд, посмотрев в окно. — Я ведь чувствовала, что что-то пойдёт не так.       — О чём ты?       — Да. — Аделия грустно кивнула. Я сжала её руку. — За день до того, как всё случилось... Я подошла к Этери Георгиевне и попросила заменить меня тобой. Она запретила и думать об этом, конечно, но... Я попыталась.       Эта новость была словно гром среди ясного неба. Она перевернула всё. Я не могла поверить своим ушам. Значит, этого хотела сама Аделия. Все эти месяцы мне, несмотря ни на что, казалось, что я отняла у неё Олимпиаду. Но это было не так. Я заняла это место, правда. Но она сама этого хотела, потому что почувствовала, что не сможет. Я и так была не виновата, но всё чувствовала себя ужасно. А теперь...       Теперь у меня словно что-то расправилось внутри. С плеч не просто упала гора — свалилась тяжесть всего мира. Мне показалось, что я прямо сейчас могу взлететь к потолку, если отпущу руку Аделии. Или прыгнуть четверной аксель.       Комната будто стала ещё светлее, чем была. Я крепко обняла подругу, чувствуя, как по щекам скатываются две слезы облегчения.       — Адель, спасибо... Спасибо, что сказала. Мне... Мне стало настолько легче, ты не представляешь. — я взглянула на ловец снов. Нужно сплести ей ещё один. И привезти из Милана всего и побольше. Самое красивое платье... Нет, даже два. Или три.       — Прости, что не сказала раньше. — Аделия погладила меня по волосам. — Ведь знала, по крайней мере догадывалась, что ты испытываешь.       Так мы и сидели, обнявшись, и мне показалось, что часть былой дружеской близости, потерянной нами ещё в возрасте пятнадцати лет, начала медленно возвращаться. Вряд ли мы будем общаться, как раньше, ведь теперь живём в разных городах, больше не видим друг друга ежедневно на тренировках, но это извечное чувство вины и недосказанности может исчезнуть.       От Аделии я ушла с чистой спортивной совестью и верой в лучшее. Мы договорились чаще созваниваться и по возможности встречаться. А её мама дала мне небольшой пакет мандаринов, которым я планировала поделиться с девочками.       Впереди была вечерняя тренировка, а уже завтра — выступление с короткой программой. Адель и её мама пообещали, что будут смотреть прямую трансляцию, так что я обязательно должна откатать на все сто.