Глава 13. Холод

      Диктор приветствовал зрителей на четвёртом этапе Гран-при России, пока на лёд выходили участницы первой разминки. Мы с Алиной смотрели трансляцию с телевизора, который висел в зоне отдыха спортсменов, сидя за небольшим журнальным столиком. На нём лежал пакет с мандаринами, который мне вчера дала мама Аделии. Изначально их было двенадцать, вчера мы с девочками съели три. А теперь Ксюша выступала в первой разминке, а мы с Алиной решили её посмотреть, и оставшиеся девять мандаринов пришлись кстати.       Пока девочки на экране телевизора разминались, Алина решила сбегать в раздевалку за кофтой, потому что в комнате отдыха было прохладно. Едва она вышла за дверь, в поле моего зрения попал Женя. Сперва он делал вид, что просто так проходил мимо с непринуждённостью на лице, потом как бы невзначай подошёл ближе к моему столу, а потом совершенно случайно сел на стул Алины. Я отточенным движением руки притянула к себе пакет с мандаринами и ревностно прикрыла его ладонью.       — Да не оскудеет вовек рука дающего. — с надеждой подался вперёд Семененко.       — Женя, если после вчерашнего ты получишь от меня мандарин, то он либо отравлен, либо я кинула его тебе в голову. Лучше берегись. — сказала я и зааплодировала, потому что на экране, где всё ещё показывалась разминка, появилась Ксюша. Долго там Алина будет ходить? Мне нужен повод, чтобы прогнать отсюда Семененко.       — Я не пойму, на что ты обижаешься. — сказал Женя.       — Подумай. — посоветовала я. — Но думай, пожалуйста, в другом месте.       — Ну Алиса! — он снова попробовал дотянуться до пакета, но я положила его к себе на колени. — А как же наша дружба? Я тебе медаль давал померять! Золотую! Чемпионата Мира!       Резонно, нечего сказать. Всё-таки медаль — это вам не камень. Я достала из пакета один мандарин и прокатила его по столу в сторону Жени. Он, довольный, взял его и освободил наконец стул.       Но долго этот стул не пустовал, потому что на него тут же сел Миша Полянский и тоже попросил мандарин. Вот нужно же всем чужое добро! У меня, между прочим, всего восемь штук осталось. Но причин отказывать Мише у меня не было, поэтому в его сторону тоже покатился мандарин. Интересно, Алина за кофтой обратно в Петербург поехала?       — Слушай, Алиса. — начал Полянский, приняв деловитую позу. Я с интересом на него взглянула. — А тебе нравится кто-нибудь из наших парней?       Я подавилась шестым мандарином, который ела сама. Перед глазами встал образ Пети. Так, как ответить и не спалиться? Надо максимально непринуждённо.       — Да нет, не особо. — ой, сама непринуждённость... И кто меня врать учил?       — М-м-м. — протянул Миша, очищая мандарин прямо на стол. Поверил? Как будто не очень. — А что насчёт Пети Гуменника?       Блин, он что, мысли читать умеет? Или просто шибко умный? Зря я поделилась с ним мандарином.       — Говорю же, никто не нравится.       — Точно? Ой, а может мне к нему пойти?.. — снова протянул Полянский и закинул себе в рот одну дольку мандарина.       — А ну верни, ты, слышишь... — я потянулась к нему через стол, но Миша очень резво убежал. — Чтоб тебя, Полянский! — и почему мне так не везёт с мужчинами, которые меня окружают? Только с одним, кажется... Но это другое.       Миша побежал к двери. Обернувшись и едва не свалившись при этом с покачнувшегося стула, я запустила в парня кожурой от мандарина, но моя цель оказалась удивительно юркой и успела выскочить за дверь. Кожура пролетела и... Попала точно в лоб вошедшего в комнату в эту секунду.       Сперва я не поверила своим собственным глазам. Но стадию принятия пришлось пройти слишком быстро — в рекордную долю секунды. Потому что в дверях стоял недоумевающий Петя с кожурой от мандарина в руке, и он уже бегал глазами по залу в поисках того, кто запустил этот снаряд.       Можно ли попасть в более глупую ситуацию? Пока это мой личный рекорд. Никогда не понимала фразу "хочется провалиться сквозь землю", но, видимо, пришло время понять. Я готова была оказаться где угодно, только не здесь, и очень сильно пожалела, что не обладаю даром телепортации или хотя бы невидимости.       Секунды шли. Я тупо пялилась в телевизор, где почему-то всё ещё шла разминка. Эти шесть минут, по ощущениям, длятся уже час. И что, ради всего святого, случилось с Алиной и её кофтой по дороге?       Краем глаза я заметила Петю — он прошёл к мусорке и выкинул кожурку. Как бы мне стать для него незаметной? Никогда не думала, что буду завидовать хамелеонам. Вот бы прямо сейчас сюда пришла толпа людей и загородила меня!       Я продолжила есть свой начатый мандарин, сохраняя фокус зрения где-то между телевизором и Петей. Было сложно. Поэтому я не выдержала уже через несколько секунд и взглянула на парня.       Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Его взгляд, выражающий начальную стадию ошеломления, медленно опустился на мандарин в моих руках, а потом на пакет, где их осталось ровно пять штук. Я не убрала улики. Чтоб меня. Уж лучше было по-пластунски поползти к выходу.       Абсурдность ситуации зашкаливала. Я усиленно соображала, что мне делать. Подходить и извиняться, предоставив мандарин в качестве доказательства своего раскаяния? Притвориться, что всё нормально и ничего не происходит, и продолжить смотреть в телевизор? Позорно сбежать с места преступления и потом задушить Мишу? Пакет с собой брать в таком случае?       В голове был белый шум. Я не услышала даже голос диктора, который объявлял по телевизору, что до конца разминки осталась одна минута. Полная растерянность. Сердце билось. Что теперь подумает Петя? Что я его избегаю, но пуляюсь шкурками от мандарина? Это детский сад. Нет. Это кошмар.       Молчаливый обмен взглядами затягивался. Петя явно проводил в голове сложные математические вычисления, сведя брови к переносице. Ну просто само очарование. И я не придумала ничего лучше, кроме как помахать ему рукой.       То, что он удивился, я увидела. Кажется, даже собирался уже подойти. Но в этот самый момент передо мной, загораживая обзор, встала Алина и провела ладонью перед лицом, как делают тем, кто уставился в одну точку.       Я отмерла. Алина села на свой стул, на котором за прошедшие шесть минут успело посидеть двое идиотов, обманом и манипуляциями забравших у меня по мандарину. Гады. Никому, кроме девочек, больше не дам.       Увидев, что я всё ещё немного растеряна, Алина ткнула меня пальцем в плечо.       — Смотри, уже разминка заканчивается.       Я посмотрела в экран, гадая, уйдёт ли сейчас Петя. Отчаянно хотелось оглянуться, но я этого не делала. Вместо этого я с недовольством осмотрела Алину.       — Скажи пожалуйста, ты за кофтой на тот свет ходила?       Ответом мне был короткий смешок, после которого я вернула всё своё внимание на экран, где начинала свою программу одна из участниц.

***

      Мне не нужно было смотреть в протокол — он сам составился у меня в голове ещё до того, как я вышла со льда.       Аксель.       Не падение — степ-аут с недокрутом минимум в галку. И возможно, неясное, либо неверное ребро на лутце.       В кисс энд крае я смотрела на свои руки в белых оперных перчатках и думала только о том, что нужно их заменить на более короткие, потому что эти немного сползают к концу программы. Вероника Анатольевна сидела рядом и говорила о том, как важна уверенность. Увидев моё состояние, она несильно хлопнула меня по коленке и тут же поправила сатиновую юбку. Я вздрогнула, но это было даже приятно — как выход из транса, возвращение в реальность.       Через минуту на табло вышел итог — пятое место после короткой. Уходя со льда, я рассчитывала на восьмое. Значит, всё не так ужасно. У меня есть шансы на пьедестал, а если получится риттбергер — возможно, даже на золото.       Уезжали мы на специальном автобусе, как и приехали. Я всеми правдами и неправдами старалась не смотреть на Петю и не думать о чёртовых мандаринах с их кожурками. Нет, надо мне прибить Мишу. Определённо.       Я устало откинулась на спинку сидения и прикрыла глаза. Спать. Поужинать и сразу спать. Завтра — тренировка и отдых, послезавтра произвольная, и на следующий день ранним утром дорога домой на самолёте. А потом четыре дня на отдых, после чего полёт в Омск на пятый этап Гран-при.       Рядом сидела Алина. Она сегодня большая молодец — расположилась на второй позиции. Пусть у неё и не было тройного акселя, но был чистый прокат со сложнейшими каскадами и несколькими лутцами. Я пыталась найти в своём сердце зависть или даже злость, но их не было. Только здоровое желание конкурировать.       Ксюша сидела рядом с Алиной, у прохода. Она лидировала после короткой, идеально чисто исполнив свою программу с тройным акселем. Подозреваю, что если Алина сделает в своей произвольной два четверных сальхова или даже один, то обойдёт её. А я... Если всё сделаю чисто, точно смогу обойти их обеих по произвольной, но по сумме — другой вопрос. Татьяна Анатольевна Тарасова однажды сказала, что если кто-то хочет выиграть соревнования, ему нужно начинать с короткой программы. Я эту задачу уже наполовину провалила.       Зачесалась левая рука. Я подняла её, поскребла ногтями запястье и наткнулась на браслет. Тот самый неразлучник с подвеской в виде меня самой. Оба связаны с Петей и приятными моментами...       — Расстегни, пожалуйста. — я протянула руку Алине. Она выполнила просьбу, но непонимающе на меня взглянула.       — Почему? Очень красивый ведь.       — Жмёт. — соврала я и убрала браслет в сумку.       Я не смогла заставить себя спуститься на ужин. Сославшись на плохое самочувствие и попросив девочек принести мне яблоко, я осталась в номере, сходила в душ и легла на кровать.       Думала, что усну, но сон не шёл. Я вертела в руках снятый браслет, наблюдая за тем, как поблёскивают камешки на хвосте золотой птицы. Если это неразлучник, то почему мы с Петей теперь разлучены? Даже не расстоянием, а невидимой силой, стеной, лавиной моих мыслей и его сомнений.       Всё было так хорошо там, в Китае, когда мы ели салат на кухне и кормили рыбок в фонтане. Или в Питере, когда ходили на балет, а после гуляли по городу. Это могла быть очень хорошая, крепкая дружба, основанная на нескольких годах знакомства. А я всё испортила своей глупой, неуместной влюблённостью.       Вернулись девочки. Спрятав браслет в руке, я сделала вид, что сплю. Не хотелось ни с кем говорить, даже видеть. Кроме него, конечно.       Это, наверное, неправильно. Ещё никогда в жизни меня не волновало что-то кроме льда. Ничто не могло сравниться с фигурным катанием. А теперь я лежу и чувствую себя отвратительно, но вовсе не из-за того, что плохо откатала короткую, а из-за одного парня. Это определённо неправильно.       Я должна думать о том, как буду завтра тренироваться, а послезавтра — выступать. А думаю о браслете в своих руках, о Китае, и о желании вернуться в него и в тот день, когда мы, не зная никаких результатов, просто гуляли, смеялись, а на мне было красивое платье.       Может, мне нужно... Признаться? Всё-таки решиться, сделать это именно сейчас. Может, тогда мне полегчает, и я снова смогу сосредоточиться на тренировках и турнирах, на подготовке к Олимпиаде?       Ведь это просто. Всего лишь нужно встать с кровати, надеть кроссовки, набросить кофту и выйти в коридор. Преодолеть ровно девятнадцать ступенек — я считала. У них четыреста второй номер. Совсем недалеко от лестницы. Всё займёт минуту. Время позднее, и они вряд ли куда-то ушли. Только нужен повод, ведь как объяснить мой приход?       Нет. Глупые мысли. Я обещала самой себе, что займусь этим вопросом после Олимпиады, если он не исчезнет. Скорее всего, я просто хочу обойти собственную систему и увидеть Петю, хотя бы на мгновение.       Телефон коротко завибрировал, давая понять, что пришло сообщение. Забыв о том, что притворяюсь спящей, я приподнялась и взглянула на экран — пишет Семененко. И чего ему надо?       Он просил мазь от ушибов, потому что на сегодняшней тренировке упал на колено. Я тут же встала, нашла в сумке "Диклофенак" и сказала девочкам, что пойду к парням.       Спустившись по лестнице, я замерла перед дверью четыреста второго. Немного подумала, поправила волосы и тут же приказала себе даже не смотреть в сторону Пети. Просто отдать мазь Жене. И наконец постучала.       Дверь открыл Миша. Я уже протянула ему тюбик и открыла рот, чтобы попросить передать Семененко, но Полянский меня опередил.       — Алиса, привет. Ты к Пете, да?       Я нахмурилась. Что ему опять в голову взбрело? Или у меня на лбу написано, что я хочу увидеть Петю, но сама себе запрещаю?       — А, понятно. — хоть я и не дала никакого ответа, Миша кивнул и полностью распахнул передо мной дверь, а затем крикнул вглубь комнаты. — Тут Алиса пришла! Петь, к тебе, кажется. — с этими словами Полянский ударил в дверь ванной комнаты.       Закатив глаза и нарочно задев Мишу плечом, я вошла в комнату и сразу заметила Женю — он сидел на полу, вытянув правую ногу вперёд. Штанина на этой ноге была закатана, открывая красивый фиолетовый синяк с кровоподтёком на колене.       — Вот это да. — коротко прокомментировала я и опустилась на пол рядом, откручивая мазь, чтобы намазать Жене колено. Мне хотелось сделать это самой, потому что я была уверена, что друг сделал бы так же для меня. Женя вообще много раз обрабатывал мне разные болячки, потому что вечно таскал с собой и другими мальчишками на поиски приключений. Часто такие прогулки заканчивались разбитыми коленками, ожогами крапивы, даже фингалами. И Женя каждый раз был рядом, словно ещё один мой старший брат.       Мы жили в разных городах, но переписывались, а виделись не так уж редко— на совместных стартах и сборах примерно раз в два месяца. Несмотря на то, что Женя старше меня на четыре года, ему никогда не было со мной скучно, и если он куда-то шёл гулять со своими друзьями, то всегда уговаривал их взять меня с собой.       Он был тем, кто всегда сидел на трибунах или стоял за бортиком, если выступала я, несмотря на собственную усталость или дела. Он показывал мне заход на аксель на общих тренировках и он же помогал подняться, если я всё же падала. Он катал меня на спине и на шее, покупал мороженое, подговаривал залезть на дерево и тут же просил слезть, если я забиралась слишком высоко. В один момент в интернете даже пошёл слух о наших отношениях, но на тот момент я была несовершеннолетней, да и Женя всегда был для меня почти братом, а я для него — младшей сестрёнкой. Ничего больше.       — Это ты на дорожке так? Или на вращении? — подколола я друга, обрабатывая ему синяк. Он махнул на меня рукой. — А... Даже не на льду?       — Ой, всё, Алиса. Или мне вспомнить, как ты однажды решила выйти на лёд, эффектно перемахнув через бортик, а я потом ждал тебя в больнице вместо тренировки? Что там у тебя было, плечо?       — Запястье. — поправила я и кинула в живот Жене крышечку от мази. Миша покатился со смеху. Я хотела на него огрызнуться и даже уже обернулась, но увидела, что дверь ванной открыта, и рядом с ней, вытирая руки полотенцем, стоит Петя.       Смех Миши стих. Я отвела взгляд, сглотнула и поднялась на ноги, отдав тюбик с мазью Жене. Он начал медленно закручивать крышечку и попробовал разбавить образовавшуюся тишину.       — А это я, кстати, с флипа так упал.       — С одинарного? — пошутил Миша. Я улыбнулась, но на лице Пети не дрогнул ни один мускул. Он одним широким, почти танцевальным шагом отошёл от двери в ванную. Не зная, что мне ещё делать, я растерянно пошла туда, чтобы помыть руки.       — Али-и-ис? — протянул Семененко, когда я уже собралась уходить. — А ты завтра пойдёшь наши короткие смотреть?       Я сделала вид, что задумалась, потому что на самом деле давно решила, что пойду — слишком волнуюсь за Петю и его спину. Да и Женину новую короткую под Нирвану посмотреть интересно.       — Мы с девочками подумаем. — ответила я уклончиво. Почему-то не хотелось показывать своё желание.       Миша саркастически хмыкнул с подтекстом "да-да, конечно". Одарив его грозным взглядом, я прощально взмахнула рукой и вышла за дверь.       Петя докатывал свою чистейшую короткую. Я стояла совсем рядом с дверью в подтрибунное помещение вместе с Ксюшей и хлопала знаменитому Петиному вращению в заклоне, финальному в программе. Все прыжки идеальны. Другие элементы — все на четвёртый уровень. Как же я им горжусь.       Петя прошёл в кисс энд край. Я вцепилась в локоть Ксюши, не в силах скрыть волнение. Не помню, чтобы переживала так за собственные оценки. Минута шла так невыносимо долго, и... Первый. Первый после короткой. Идеальные лутц и флип, шикарный тройной аксель. Смотреть было одно удовольствие.       Но нам с Ксюшей нужно было срочно уезжать на свою тренировку, где нас уже ждала Алина. Так что я, последний раз взглянув на устало улыбающегося Петю, покорно пошла за Ксюшей, которая за руку тянула меня в подтрибунник и к выходу.       На тренировке я решила долго и упорно отрабатывать риттбергер. И никто не мог меня остановить. Раскатавшись и распрыгавшись, я сделала в телефоне таблицу и наметила себе ровно тридцать попыток четверного риттбергера — тоесть три десятки, и из каждой будет высчитываться статистика.       Или сегодня была какая-нибудь Луна в Марсе, или у меня что-то в хорошем смысле случилось с ногами — я выехала риттбергер уже с третьей попытки. Хорошая скорость, сильный толчок, ровная ось и прямая спина на выезде. Четвёртый раз — выход в "тройку", а пятый — снова чисто.       — Как подменили. — спокойно и с улыбкой а-ля "дождалась" Вероника Анатольевна встретила меня у бортика, дав телефон и бутылку с водой. Я внесла в таблицу результат первых десяти попыток: два падения, один степ-аут, одна "тройка" и шесть чистых выездов. Происходило что-то невероятное.       Затем пошли вторые десять попыток, из которых пять оказались удачными. Я даже ощупала собственные ноги, не веря в то, что происходит.       — Подменили. Ну как есть, подменили. — согласилась Вероника Анатольевна сама с собой, когда я во второй раз подъехала к бортику.       Третья десятка попыток — снова пять успехов. Ещё ровно пять мелких шажочков вперёд.       — Это не я. — напросился сам собой вывод. Вероника Анатольевна подала мне чехлы и подставила руку, чтобы мне было удобнее их надеть. Тренировка закончилась. Теперь нужно ехать в отель и сразу лечь спать, чтобы завтра быть бодрой.       Девочки уже наверняка видели десятый сон. А мне вот не спалось, несмотря на моё недавнее намерение лечь пораньше. Сидя в темноте на своей кровати, я чистила последний оставшийся мандарин, складывая шкурки в пакет. На коленях у меня лежал телефон со включённой записью сегодняшней трансляции — захотелось пересмотреть Петин прокат короткой, чтобы придать себе ещё больше уверенности.       На экране Петя прыгал чистый лутц. Он у него очень изящный и красивый, совсем не похож на мой. У меня — слишком техничный, почти механический, рваный. Внешнее ребро не такое глубокое, и заход длиннее получается.       На повторе во время ожидания оценок лутц показали ещё раз, только приближенно и замедленно. Я внимательно смотрела и за идеальным внешним ребром, и за чистым выездом, к которому не придерёшься. Смотрела и... Увидела саму себя, стоящую вместе с Ксюшей у входа в подтрибунник. Мы попали на трансляцию. А я ещё так руки сжимаю, ну вот видно, что волнуюсь. Неужели теперь все догадаются?       Но это меня не очень сильно расстроило, потому что я была рада сегодняшнему успеху на тренировке и верила, что риттбергер завтра сможет быть если и не самым удачным, то хотя бы без падения.       Утром я проснулась сильно раньше будильника от неясного чувства. Что-то было не так. Или мне казалось. Девочки спали, и я не стала их будить. Просто села на кровати.       Было холодно. Так, будто где-то вечером забыли закрыть окно или дверь, и за ночь холод распространился по всей комнате. Я сунула нос за шторы — всё было наглухо закрыто. Из щели под дверью не дуло, батареи работали на всю мощность. Пришлось надеть кофту и вернуться в постель, закутавшись в одеяло.       Уснуть снова не получилось. Что-то мешало, беспокоило, но что? Вдруг я чётко ощутила, как по ногам пробежали быстрые, крупные мурашки. Я откинула одеяло — их был целый табун. Мелкое, неприятное, почти жуткое ощущение вцепилось в мои ноги, особенно в левую, и не отпускало. Стало страшно. Что это такое?       Я вскочила и начала усиленно ходить, приседать, даже бегать. Ощущение не исчезло, только усилилось. Тогда я, не взяв с собой ни телефон, ни ключ-карту от номера, выбежала в коридор.       Плитка на полу была холодной, а на мне не было даже носков, но я этого не чувствовала. Не знаю, куда я бегу. Просто... Как можно дальше. Хотелось избавиться от этого мерзкого ощущения на икрах, но оно всё не давало покоя. Казалось, меня кто-то преследовал, но не человек — неясный страх, вцепившийся мне в ноги.       В один момент мне показалось, что меня кто-то позвал по имени со стороны моего оставшегося сзади номера. Голос был похож на Ксюшин. Я обернулась прямо на бегу, но тут же, споткнувшись, упала на холодный мраморный пол, ушибив локоть.       — Алиса! — уже другой голос раздался совсем рядом, прямо над ухом, и был знакомым. В следующую секунду меня тронули за плечо. Я подняла голову, убрала с лица растрёпанные волосы. Передо мной на корточках сидел Петя.       То самое ощущение исчезло. Я села на полу, осмотрела свои ноги — мурашки медленно проходили. Левая голень немного зудела.       Петя протянул руку, аккуратно коснулся моей коленки. Я затаила дыхание. Мне не верилось. Такой момент... Будто из сна.       Но всё же я отодвинулась, вздрогнув от прикосновения. Его ладонь была горячей, а моя кожа — всё ещё ледяной. Петя вздохнул, поднялся и протянул мне руку. Я, покачнувшись, встала сама.       — Всё хорошо? От чего ты бежала?       Он говорил со мной. Впервые, кажется, в этом месяце. А я стою, как вкопанная, и не могу сказать в ответ ни единого слова. Вся ситуация была абсурдной. Я вдруг ощутила себя непроходимой дурой, потому что мне из-за холода померещилось, будто мне в ноги кто-то вцепился, а я сразу бросилась бежать.       — Кошмар приснился.       Ложь сорвалась с губ легко. Хотя была ли это до конца ложь? Мне ведь действительно привиделся какой-то ужас.       — Ясно. — кивнул Петя. Я вдруг задумалась, что на этом этаже делает он, ведь ещё, кажется, нет и пяти утра. Мой взгляд упал на пластиковый стаканчик в его руке и на кулер сзади. — У нас на этаже вода закончилась. Я встал попить, и... Вот. — он точным броском выкинул пустой стаканчик в мусорку. Я кивнула, показывая, что верю.       Повисло молчание. Мне очень не хотелось уходить обратно в свой номер — там темно, тихо, девочки ещё спят. И снова будет холодно. Я как никогда пожалела, что начала всё это молчание. Но нужно решиться, нужно уйти сейчас, иначе потом не смогу.       — Я хотел поговорить...       — Я пойду.       Мы произнесли эти фразы одновременно, и мне тут же захотелось зашить себе рот. Идиотка.       Он понимающе кивнул и неловко засунул руки в карманы спортивных штанов.       —Тогда... Тогда давай вернёмся к себе.       Петя сделал шаг в сторону лестницы вниз. Я сжала губы, чтобы не позвать его, но всё же не выдержала.       — Петь, я...       Он обернулся. На его лице читалась тень надежды, готовность говорить прямо здесь и сейчас. Я замялась.       — Ты... Ты придёшь сегодня посмотреть наши произвольные?       Он устало, даже будто через боль улыбнулся.       — Я всегда смотрю, как ты выступаешь. Даже если ты этого не видишь, Алиса.       Больше всего на свете мне хотелось его обнять. На глаза навернулись слёзы. Я потёрла ушибленный локоть, замявшись. Надо уйти. Иначе он всё поймёт. И тогда будет ещё сложнее, чем есть сейчас.       По-своему расценив моё молчание, Петя снова так же устало улыбнулся и сошёл вниз по лестнице. А я осталась стоять в коридоре, прислушиваясь к его стихающим шагам и уже не сдерживая слёзы.       На разминке перед произвольной у меня получилось два чистых четверных риттбергера из трёх попыток. Это был несомненный успех. Осталось только сделать так же в прокате.       Пока выступала девочка передо мной, я стояла за бортиком, разминая руки, чтобы мышцы не остыли. Глаза бегали по людям на трибунах — я искала Петю, потому что он сказал, что всегда смотрит мои прокаты.       И в момент, когда та девочка заканчивала своё выступление, оно произошло снова.       Сперва был холодок. Хорошо, что я ещё не сняла кофту. Потом по ногам опять пробежали мурашки. Ощущение — это было именно оно, то самое, как утром — сосредоточилось по большей части в левой икре, почти под коленкой.       Я потёрла это место рукой. Захотелось снять трико и рассмотреть как следует, но в этот момент девочка передо мной закончила свой прокат. Нет времени. Нужно выходить.       Тридцать секунд, чтобы раскататься в надежде, что это ощущение уйдёт — не ушло. Затем я, сняв кофту и отдав её тренеру, красиво проехала под объявление своих имени, фамилии и города, и встала в начальную позу.       Это ощущение переросло в лёгкое неуловимое покалывание. То, что утром показалось мне чем-то фантомным, теперь очень мешало физически. Я неуверенно начала программу, проехала, зашла на лутц — нога дрогнула при приземлении, но тело автоматически удержалось. Выезд вышел рваным. Покалывание помешало сделать ровно.       Дорожка шагов — последние секунды перед моментом икс, перед риттбергером. Я чувствовала, что могу. Вчера получалось на тренировке, а сегодня на разминке, но это странное ощущение могло помешать. Нужно сосредоточиться.       Акцент в музыке, момент "затишья". Въезд через тройку, позиция, прыжок... Голень под левой коленкой словно кто-то сильно сжал ногтями, прямо в воздухе. Я даже не успела приземлиться на всю поверхность лезвия конька — воткнулась зубцом и упала вперёд, выставив руки, но они не спасли, и мой подбородок с силой встретился со льдом.       Оставшуюся часть программы я помнила плохо. Мерзкое покалывание, словно в насмешку, ушло, но после такого жёсткого падения всё ещё болел подбородок, и боль медленно переходила в челюсть.       Я чувствовала, что не потяну тройной аксель, поэтому прыгнула двойной. Зато чисто.       Вероника Анатольевна, встречая меня за бортиком, первым делом протянула салфетки. Я коснулась подбородка рукой — на перчатке осталась кровь. Надев чехлы и кофту, я приложила салфетку к ушибленной части лица, и, опираясь на руку тренера, пошла ждать оценки.       В кисс энд крае минуты длились вечно. Я понимала, что с отставанием в короткой, а также отсутствием тройного акселя и таким фееричным падением в произвольной на золото рассчитывать уже не смогу. А риттбергер же так хорошо шёл на разминке... Если бы только не это покалывание.       Прозвучали оценки. На лутце нашли недокрут в "ку", на риттбергере была галка. Сальхов, как всегда, чистый. Сейчас я — промежуточный лидер, но на лёд ещё не выходили Алина с Ксюшей.       Сидя на диванчике под прицелом камер я думала только об одном — успех был у меня в кармане. Я могла прыгнуть сейчас чисто или хотя бы без падения. Я была уверена в этом всё время ещё со вчерашней тренировки. Так что же случилось?       То самое ощущение, от которого сейчас и след простыл. Некое покалывание в ногах, особенно в левой. Это началось ещё утром, затем исчезло, и снова появилось буквально за минуту до выхода на лёд. Что это? Почему сейчас? Как сделать так, чтобы оно не повторилось? Обратиться к врачу?       Вскоре выступила Алина с двумя чистейшими четверными сальховами. По произвольной она меня не обошла — не хватило всего пяти баллов. Зато обошла по сумме, став промежуточным лидером. Следом выступила Ксюша, но несмотря на чистый прокат с двумя тройными акселями, уступила и мне, и Алине.       На лёд вынесли пьедестал. Я отстранённо шнуровала коньки, пока велись последние приготовления к церемонии. Последнее, чего мне хотелось — выходить на награждение за своим вторым местом. Снова.       — Обладательницей серебряной медали становится Алиса Преображенская, Санкт-Петербург. — громко произнёс диктор, и я, растянув губы в неправдоподобную улыбку, выехала на лёд.       Аплодисменты слышались как из-под воды. Играла ненавязчивая музыка. Я обняла Ксюшу, занявшую третье место, и забралась на среднюю ступень пьедестала. Обвела взглядом зал, но знакомых, конечно же, не увидела. Ноги в коньках затекли. Ушибленный подбородок ныл и болел ещё сильнее от улыбки. Было прохладно. Хотелось пить. Через несколько секунд на лёд выехала победительница турнира — Алина Горбачёва. Я наклонилась, чтобы обнять её, хотя предпочла бы этого не делать. Не потому, что завидую или злюсь. Мне просто обидно, ведь обе мои программы по факту сильнее, чем у неё, но она умеет собраться в нужный момент так, что ей не мешают сторонние факторы, а я — нет.       Плакать у себя в номере нельзя. Там девочки. Алина сегодня большая молодец, без всяких сомнений заслужила своё золото. У Ксюши прекрасный результат для той, кто не прыгает четверные. Они обе очень довольны сегодняшним днём, поэтому я не имею права расстраивать их своими слезами. Мне лучше уйти.       Дождавшись, пока они уснут, я встала, оделась и вышла в коридор. Через несколько минут блужданий по этажам мне на глаза попалась дверь на крышу. Сотрудникам бы стоило закрывать её на ночь.       Тихо, темно, безлюдно — что ещё нужно? Я села на ближайшую скамейку и подтянула ноги к груди. Слёзы, словно почувствовав свободу, сами вырвались наружу.       Я же знаю, что могла. Я уже сделала шестнадцать раз на тренировке и ещё два на разминке. Я настроилась, была готова, но это странное ощущение выбило меня из колеи прямо перед выходом на лёд. Так не должно быть. Если бы этого не случилось, то медаль, которую я сняла сразу после награждения, была бы золотой.       Телефон коротко завибрировал. Сообщение. Я взглянула на экран и не поверила своим глазам — это Петя. Он что-то написал. Скорее прочитать...       "Поздравляю тебя с серебром". Я тут же принялась печатать ответ с извинениями и предложением поговорить, не осознавая, что делаю. Палец завис над кнопкой "отправить", и тут же от Пети пришло второе сообщение: "я заметил, что ты сняла свой браслет, и всё понимаю".       Я стёрла своё сообщение. Нахмурилась. О чём это он? "Спасибо за наше общение. Жаль, что я так и не узнал причины". После этого Петя вышел из сети. Уже остывшая слеза сорвалась с моей щеки и упала на экран, искажая текст последнего сообщения.       Браслет. Чёртов браслет. Мы сами ещё в Китае договорились, что эти неразлучники будет олицетворять нашу дружбу. А я его сняла из-за своих тараканов. А он подумал, что я больше не рассчитываю вернуть нашу дружбу.       "Однажды я тебе всё расскажу, а сейчас прости меня" — написала я и отправила, но Петя больше не появлялся в сети.       Смотреть мужские произвольные я не пошла. Меня вообще добудились только к обеду, и то потому, что уже пора было собираться в аэропорт. Встав, я взглянула на себя в зеркало — глаза опухшие от слёз, лицо всё красное, волосы растрёпанны. Девочки, наверное, решили, что я так из-за второго места расстроилась.       Кто-то предложил сфотографироваться внизу с медалями. Пришлось доставать своё серебро и краситься, чтобы не выйти на фотографии как утопленница. Спустившись в холл первого этажа, я тут же встретила Женю — на шее у него висела точно такая же медаль, как и у меня. Серебряная. Значит, золото взял Петя.       Кто-то подошёл сзади и хлопнул меня по плечу. Я обернулась. Это был Марк Кондратюк, с которым я когда-то познакомилась через Семененко. Он улыбался, держа в руках... Золотую медаль. На каком же месте Петя? Он ошибся в прокате? Упал?       Женя держал меня за плечи и рассказывал на ухо о своём прокате, пока все ребята ещё собирались. Я раздумывала, спросить ли у него о результатах Гуменника, но всё же решила промолчать. Вскоре Семененко меня покинул и ушёл к Марку на другой конец холла, а мы с девочками остались сидеть на диванчике. Я нарочно старалась не смотреть на приходящих людей, чтобы не встретиться взглядами с Петей. Через пять минут один из тренеров сфотографировал нас на большой лестнице и тут же предупредил, что до выезда из отеля остался час.       Фотографию отправили в общий чат. Я открыла её уже в автобусе и сразу же нашла глазами Петю — он стоял с краю, рядом с Макаром Игнатовым, и вымученно, едва заметно улыбался. Под глазами у него пролегли тени, скулы будто стали ещё чётче, чем были, а неаккуратно собранные волосы тонкими прядями спадали на нахмуренный лоб. На шее у него висела бронзовая медаль.       Значит, если он лидировал после короткой, ему нужно было едва ли не завалить всю программу, чтобы занять третье место. Как же я надеюсь, что это не из-за меня...       В самолёте я всё же решилась посмотреть Петин прокат — две помарки, и одно страшное падение, почти такое же, как в ту ночь, когда он сорвал спину. Он падает каждый раз так, что мне кажется, больше не встанет. А программа в самом начале как будто была немного нервной.       Весь полёт я неспокойно и рвано спала у Ксюши на плече. Не выспалась. В аэропорту мы ещё очень долго искали свои чемоданы и решали, кто с кем поедет на такси. Меня эти споры минули, так как за Вероникой Анатольевной приехал её взрослый сын вместе с внучкой, и они предложили подвезти меня до Спортклуба.       Утренняя тренировка на следующий день началась с того, что я перекрутила четверной сальхов. От шуток про пятерной от тренера и одногруппников было не отбиться до самого конца льда. В этот день я тренировалась только до обеда, но этого, по ощущениям, было мало, поэтому я решила остаться на ночную тренировку.       Ещё утром мне написал Женя с предложением попить кофе в течение дня, так что я, даже не зайдя домой, поехала к нему в "Звёздный лёд".       На охране меня пропустили без вопросов. Поскольку я бывала здесь много раз ещё до перехода, нужная арена нашлась довольно быстро.       — Здравствуйте, Алексей Николаевич. — я подошла к Жениному тренеру, стоявшему у самого бортика, коротко обняла его, словно родного дедушку. У Семененко, видимо, сейчас была индивидуальная тренировка, потому что он катался на пустом катке один. Я пришла раньше минут на десять.       — Женя меня предупредил, что ты приедешь. — сказал Мишин, вернув свой взгляд на воспитанника, который прямо сейчас зашёл на четверной риттбергер и тут же упал с него. Сердце сжалось. Я вздрогнула и понимающе вздохнула.       — У него, вроде, будет небольшой перерыв. Мы хотели попить кофе. — я указала на два пластиковых стаканчика, стоящих на ближайшей скамейке, которые принесла из любимой Жениной кофейни.       — Только кофе? — Алексей Николаевич хитро прищурился, но я знала, что он несерьёзно.       — Только кофе. — согласилась я. Женя тем временем уже отрабатывал одно из вращений. Я залюбовалась скоростью и точностью позиции его тела.       Алексей Николаевич задумчиво смотрел на работу своего ученика. Затем крикнул.       — Спину держи прямее, плечи расправь! — и уже более спокойным голосом обратился ко мне. — У меня в кабинете стол стоит. Там в верхнем ящике справа лежит связка ключей. Принеси, Алисочка, будь другом.       Я оставила сумку на скамейке рядом с двумя стаканчиками и пошла к кабинету тренера. Я знала, где находится это помещение, и могла найти его с закрытыми глазами.       С моего последнего пребывания в нём почти ничего не изменилось — всё такой же порядок, аккуратно сложенные стопки документов, стол у окна и стеллаж с книгами. На стене развешаны медали и грамоты в больших количествах, все получены самим Алексеем Николаевичем и его партнёршей, Тамарой Братусь, после замужества — Москвиной. Именно она руководила моим уже родным Спортклубом.       Я открыла верхний ящик, достала нужную связку ключей. Уже собиралась уходить, как мой взгляд зацепился за длинную полку на противоположной стене со множеством фотографий детей. На одной из них я сразу узнала маленького, лет девяти, Женю. Он будто совсем не изменился.       Как оказалось, люди, изображённые на этих фотографиях — ученики Алексея Николаевича в детстве. Здесь, конечно, были далеко не все. Я даже подозревала, что такой чести удостоились только самые любимые воспитанники Мишина. Вот Лиза Туктамышева совсем маленькая, Глеб Лутфуллин, даже Алиса Лозко... Какого же было моё удивление, когда я нашла среди всех и свою детскую фотографию, хотя никогда в жизни не относилась к тренерскому штабу Алексея Николаевича. В груди разлилось приятное тепло — он меня любит, помнит, даже не являясь моим тренером. Действительно как дедушка.       Так я и стояла, рассматривая длинную вереницу из фотографий. С большинством этих спортсменов я была знакома, хотя бы заочно, каких-то не удавалось узнать из-за детскости лиц. В самом конце ряда стояла фотография мальчика в тёмной рамке. Я сразу поняла, кто это — его взгляд почти не изменился, даже брови будто остались теми же. Только волосы стали длиннее, а скулы проявились чётче. И шея удлинилась.       Я протянула руку, кончиками пальцев погладила хорошо узнаваемое Петино лицо за стеклом. Ему здесь одиннадцать или двенадцать, если не меньше. Улыбается. Он в своём костюме с синим жилетом — одна из очень ранних программ. Кажется, именно с ней он выступал на юниорском чемпионате мира.       Меня захлестнул порыв тихой грусти. Я вдруг взяла рамку, поднесла поближе к глазам, желая рассмотреть во всех деталях юношеские черты человека, который мне до боли дорог. Меня тянула эта беззаботная, лёгкая, такая мальчишеская Петина улыбка, которая теперь почти не появляется на его повзрослевшем лице. В последнее время — точно нет.       На глаза навернулись слёзы. Я хотела поставить рамку на место, но оказалось, что у неё был плохо закреплён задник. И под ним, как будто, было что-то ещё, кроме самой фотографии. Я подцепила ногтём сложенный пополам лист бумаги, вытащила его на свет и развернула.       На нём старательным почерком, каким дети пишут в первом классе в прописях, был выведен стих из трёх четверостиший, начинающийся со слов:       "Мой тренер любимый дорогой,       Я для тебя прыгну четверной..."       Внизу была подпись автора — "П. Гуменник". Мои губы сами растянулись в улыбке, я смахнула скатившуюся по щеке слезу и как могла аккуратно вернула рамку на место.       Алексей Николаевич принял ключи и крикнул Жене, что у того начался перерыв. Я подала другу чехлы для лезвий, а после мы порывисто обнялись.       — Произвольную прогонял. С риттбергера валюсь не хуже тебя. — подколол меня Семененко. Я задумалась о том, получится ли у меня перекинуть его через бортик, и чтобы головой об лёд. Видимо, это желание читалось у меня во взгляде, потому что Женя тут же взял меня за плечи и отвёл подальше. — Ладно, я же не со зла. О, кофе! — он заметил два стаканчика. Я протянула ему его латте. — Алисик, ты просто золото. Я тебя не заслуживаю.       — Хорошо, что ты это понимаешь. — я подвинула свою сумку и села на скамейку. Женя опустился рядом. — У тебя долго ещё будет тренировка?       — Два часа. — протяжно выдохнул Семененко, расшнуровывая свои коньки, чтобы дать отдохнуть ногам. — Не люблю индивы. Это скучно. — я потягивала свой какао, всё ещё не распознавая Женины намёки. — Вот если бы рядом катался друг...       Его взгляд недвусмысленно опустился на мою спортивную сумку. Зараза.       — Я, вообще, на сегодня уже закончила...       — А я тебе медаль давал померять. — снова вспомнил свою любимую манипуляцию Женя. Я задумалась. В конце-концов, нам очень редко выпадает шанс потренироваться вместе. А у меня сегодня и день короткий, и спортивная сумка с собой: прямо все звёзды сошлись. — Золотую. Чемпионата Ми...       — Ладно, не распинайся. Алексей Николаевич согласен?       Женя с довольным видом закивал.       — Он сам предложил сегодня.       — Тогда я в раздевалку.       Я переоделась в тренировочную одежду, набрала себе бутылку воды и вернулась к Жене.       Через десять минут пришёл Алексей Николаевич, и, увидев меня на коньках, готовую тренироваться, широко улыбнулся.       Я раскатывалась. Женя по наставлению тренера работал над флипом. Потом Алексей Николаевич предложил мне показать ему свои прыжки.       Я начала с сальхова — чисто, красиво, так, как я умею. Затем был лутц с небольшим степ-аутом. Тройной аксель дался мне тяжело, но я выехала.       Небольшая передышка. Я подъехала к бортику, глотнула воды из своей бутылки. Женя остановился рядом.       — Давайте параллельный четверной риттбергер. — сказал Алексей Николаевич. Мы с Семененко переглянулись, но слову тренера противиться не стали.       Я краем глаза следила за заходом друга на прыжок. Мы синхронно разогнались, присели, прыгнули... И оба упали.       Женя, посмеиваясь, подъехал ко мне. Я с усталой улыбкой вытянула перед ним ногу, предлагая повозить меня по льду. Он удивлённо поднял брови, но глаза его загорелись, и он тут же взялся за лезвие моего конька.       Я подложила руки под голову, изображая полностью расслабленную позу. Женя поехал назад, разгоняясь, и везя меня с собой по льду. Всё-таки хорошо, что нам удалось сегодня встретиться. У меня и настроение улучшилось.       Перед глазами всплыл образ маленького Жени с фотографии в кабинете. Но его лицо тут же сменилось другим. Я повернула голову — за бортиком стоял улыбающийся Алексей Николаевич. Но был кто-то ещё. Мальчик...       Лет одиннадцати на вид, темноволосый, в ярком синем жилете. Мальчик открыл бортик, вышел на лёд, и тут же разогнался на своих коньках, силясь догнать нас с Женей. Я прищурилась — в глазах всё поплыло. Мне показалось, что мальчик машет мне рукой. Я подняла свою, чтобы помахать в ответ, но тут по моей левой ноге, за которую держался Женя, прошёлся знакомый неприятный холодок. Под коленом коротко, но ощутимо кольнуло. В этот момент мальчик догнал нас, проехал мимо, за спину Семененко, и тут же исчез, как видение.       — Жень, стой...       Смех друга, доносившийся до моего сознания словно из-под воды, стих. Я хотела посмотреть, нет ли нигде того призрачного мальчика, но ощущение под коленом мешало, забирая всё внимание на себя.       Семененко остановился, опустил мою ногу и протянул свою руку, чтобы помочь мне подняться. Я медленно встала на левую ногу, почти выпрямилась, повисла на Жене, но... в ту же секунду голень пронзила резкая, не отпускающая, и адски колющая боль, словно кто-то до ужаса сильный в игольчатых перчатках вцепился мне под кожу, прямо в мышцы. Я покачнулась, но Женя меня не удержал — я снова упала на лёд и закричала от боли.