Глава 14. Приступы

      Врач Центра спортивной медицины, к которому мы с Женей обратились в первую очередь — хорошо знакомый мне Роман Алексеевич, он разбирался с моей спиной ещё в юниорах. Только вот он был травматологом. А после его быстрого осмотра и анамнеза, составленного наскоро и совместно, мы пришли к коллективному выводу, что тут необходим невролог.       Смысла в КТ и МРТ не было. Я сдала срочный анализ крови на элементы, который мы с Семененко сели ожидать в коридоре. Нас обещали позвать за результатами через час.       Изначально вопрос о том, ехать ли к врачу, не стоял. Мы вместе с Женей и Алексеем Николаевичем решили, что это просто напряжение в мышцах, вызвавшее судорогу. Ногу мою укололи булавкой, и я продолжила тренировку. Однако уже через двадцать минут всё повторилось. Тогда я рассказала про ощущение, которое впервые испытала в Москве утром перед произвольной, и которое помешало мне выиграть четвёртый этап Гран-при. После этого Женя и Алексей Николаевич сошлись во мнении, что без медицинского вмешательства (хотя бы в консультативной форме) тут не обойтись. Моим мнением мужчины не поинтересовались.       Женя отказался отпускать меня в Медцентр одну, поэтому мы поехали на его машине. В пути приступ судорог случился ещё раз, и вот тогда мне стало конкретно страшно. Конечно, со мной такое случалось раньше, и не раз. Но не в одном месте трижды за час, и не с такой силой. И всегда, перед каждым новым приступом боли по ногам пробегал тот самый покалывающий холодок. Словно предупреждение.       Мне было страшно думать о том, что могло случиться, настигни меня судорога прямо во время проката. Хотя я знала — выбывание из соревнований, конечно же. Конец. Правда, на домашних стартах это не так критично, как на Олимпиаде. Там это была бы катастрофа.       Вероника Анатольевна не смогла приехать сюда, потому что рабочий день у неё ещё не был закончен, так что мы с Женей сидели в коридоре вдвоём. Он смотрел в телефоне что-то по учёбе, а я вертела в руках раскрытую булавку, боясь и одновременно ожидая новый приступ. Изредка мне казалось, что снова начиналось покалывание, но боли не было.       Я не знала, что мне думать. Внутри жила слепая вера в то, что врач мне со всем поможет, пропишет универсальное лекарство, после которого я забуду про эти приступы и больше не вспомню. Было страшно. Успокаивать саму себя не получалось. Женя с сосредоточенным лицом смотрел в свой телефон, и мысленно находился явно не здесь.       Я вспомнила тот самый момент перед первым приступом. Моё видение — мальчик — было так похоже на изображение Пети на той фотографии в кабинете Алексея Николаевича. Он появился так внезапно и правдоподобно, что я растерялась. А потом... Началась дикая боль.       Я вздрогнула. По ногам снова пробежал холодок. Мышцы напряглись — мне хотелось быть готовой к новому приступу. Секунда... Две... Три...       — Нет, это невыносимо. — я поднялась с лавочки, прошлась по коридору взад-вперёд. Ощущение стало медленно, очень медленно отступать, но не ушло полностью. Женя вопросительно на меня взглянул. — Сидеть и ждать невыносимо. — пояснила я. Семененко открыл рот, чтобы что-то ответить, но в этот момент у него зазвонил телефон. Он принял звонок.       — Алло. Да. Нет ещё. Да ладно, уже поднимаешься? Быстро ты. Ну мы ждём. — и повесил трубку. Я подозрительно взглянула на него.       — Кто поднимается? Кого мы ждём? Же-е-ень... Это Марк? Влад? Глеб?       Семененко посмотрел на меня, как на умалишённую. Я с замиранием сердца ждала его ответа.       — Ну ты ещё скажи, Ягудин. — всплеснул руками друг. — Что, по-твоему, здесь должны делать Влад или Глеб? А тем более Марк.       — Мало ли, он решил неожиданно прилететь из Москвы и узнать, как у нас дела. Скажи, что это не тот, о ком я думаю, пожалуйста.       — Я уже не знаю, о ком ты там думаешь, но лучше сядь на место. Вдруг ещё в обморок упадёшь.       Я послушно села и уставилась на раскрытую булавку. Отныне я буду смотреть только на неё. Хотя там в углу ещё куст в горшке стоит, можно спрятаться за него, либо сесть в противоположный угол и выдать себя за алоэ.       — Петя! — радостно вскочил Женя, когда на лестнице послышались торопливые шаги, а через полминуты Гуменник появился в коридоре. Я в сотый раз прочла фамилию медсестры, написанную на двери в лабораторный кабинет, предельно внимательно изучила собственные ногти, всерьёз задумалась о том, какой в следующий раз сделать маникюр.       — Привет. — Петя, поприветствовав Женю рукопожатием, сел рядом со мной. Словно и не было той встречи в коридоре, той короткой переписки на крыше и невыносимо долгого молчания. Я, не зная, как успокоить бешено бьющееся сердце, просто кивнула в ответ. — Ну как ты? Сейчас болит?       Я решилась посмотреть на парня хотя бы мимолётно. Наши взгляды неожиданно встретились. Его глаза выражали искреннее беспокойство за меня, и я, почувствовав, что не могу сдержать слёз, отвернулась.       — Не болит. — сказала я и удивилась хриплости своего голоса.       — От чего это началось? Что сказал врач?       Я поняла, что не могу вымолвить ни слова. Мысли в голове смешались в одну большую и липкую кашу. Я не чувствовала этого, но мне, оказывается, всё время подсознательно хотелось, чтобы Петя приехал, чтобы волновался за меня, чтобы держал за руку и говорил, что всё наладится. И вот он здесь, сидит рядом и спрашивает, всё ли со мной в порядке, но я молчу, как онемевшая.       — Ничего. Только то, что нужно идти к другому врачу. — ответил за меня Женя. Я вздрогнула, выныривая из своих мыслей, и случайно укололась булавкой. На указательном пальце выступила капля крови. Не задумываясь, я её слизала, и оба парня тут же посмотрели на меня так, будто я только что призналась, что прилетела с другой планеты. Смутившись, я встала со своего места.       — Пойду руки помою... — и, провожаемая двумя взглядами, ушла в туалет.       Из зеркала над раковиной на меня смотрела девушка с растрёпанными волосами, тревогой в глазах и глубокой ссадиной на подбородке. Мне с трудом удалось уговорить нашего спортивного врача, Дмитрия Антоновича, не зашивать её на месте подручными средствами там, в Москве. Ссадина всё ещё болела, если её касаться, поджимать губы или улыбаться, да и в целом очень выделялась на моём лице. Её всё же зашили уже в в Петербурге, поэтому швы выглядели жутко. Кто-то по-доброму смеялся, мол подралась за медаль или получила чьим-то коньком, но мне было не смешно. Этот след был живым и ярким напоминанием о том, как я в очередной раз проиграла именно в тот момент, когда для победы были почти идеальные условия.       Я помыла руки, брызнула водой себе в лицо и на волосы, надеясь взбодриться. Этот долгий день всё ещё не закончился. Нужно узнать, что со мной происходит и как от этого избавиться, а потом добраться до своего дома и позвонить маме, чтобы поболтать с ней о моментах в нашем с братом детстве, о забавных бытовых происшествиях, о том, как сильно похолодало в Москве и Петербурге, и какую я в связи с этим купила себе зимнюю куртку. Словом, о том, что не приносило проблем.       Я вернулась в нашу зону ожидания результатов анализа. Что удивительно, на лавочке сидел один Петя. Вот так оставишь этих парней на пять минут, вернёшься — а одного из них и след простыл.       — А а где... Женя? — невзначай спросила я, подойдя поближе.       — Ушёл. Сказал, срочные дела. Я на машине, так что отвезу тебя домой после врача. — ответил Петя и отодвинулся на самый край лавочки, словно думал, что я не захочу сидеть рядом с ним. Или сам не хотел.       Я кивнула, сев ровно по центру между ним и другим краем лавки. Воцарилось молчание. Петя с кем-то переписывался в телефоне, я снова сверлила взглядом раскрытую булавку. Страх боли поутих, но мрачное ожидание осталось.       В момент, когда до конца часа, отведённого на исследование анализа, осталось двадцать минут, это началось снова. Знакомый холодок пробежал под левым коленом, постепенно перерастая в покалывание, которое всё усиливалось и усиливалось, пока не превратилось в парализующую боль.       Я с силой сжала зубы, чтобы не закричать, и неосознанно вцепилась в Петино плечо. Он сразу всё понял, и тут же приподнял мою ногу, вытягивая. Я быстро уколола место под коленом булавкой. За прошлые разы у меня уже успела составиться статистика: иногда требовалось два-три укола, а иногда все двадцать. В этот раз хватило одного.       Очень медленно, как и всегда, боль начала отступать. Я выдохнула и отпустила Петино плечо, а он — мою ногу.       — Мне показалось... — начала я неуверенно. — Показалось, что в этот раз приступ длился не так долго. Это... Что-то значит?       Ничего мне не показалось. Сейчас боль действительно начала уходить намного быстрее, чем в первые три раза. Именно в присутствии Пети... Это определённо что-то значит.       — Когда начинается судорога, нужно вытянуть ногу, чтобы улучшить кровообращение. Подозреваю, что в прошлые разы ты этого не делала. — и то верно. Даже не задумалась и не вспомнила. — А ещё, если не проходит, можно, помимо укола, помассировать. И обязательно попить воды. У тебя есть?       Я отрицательно помотала головой. Петя сходил к кулеру, который стоял здесь же, в коридоре, и принёс мне наполненный до краёв пластиковый стаканчик. Я взяла его, и наши пальцы соприкоснулись, вызвав в моей душе бурю из эмоций, среди которых явно выделялось желание продлить этот физический контакт.       Смахнув одинокую непроизвольную слезу, я сделала глоток, а затем осушила и весь стаканчик. В ноге остался неприятный зуд, словно не на коже, а в самой мышце. Но в сердце зудело сильнее.       Чувство вины перед Петей съедало меня изнутри всё время, но больнее всего ощущалось именно в те моменты, когда он был рядом. Оно тянуло меня вниз, делая тело будто в разы тяжелее, и я вдруг подумала, что больше не смогу, наверное, даже тренироваться с парнем на одном льду. Потому что это невыносимо.       Время шло. И в один момент я не сдержалась, повернувшись к Гуменнику со слезами на глазах.       — Петя, прости меня, пожалуйста.       Выражение его лица в ту секунду я запомню надолго. Его губы приоткрылись, словно он собирался сказать всё, что терзало его так долго, а я была готова до конца жизни терпеть эти приступы, лишь бы он меня просто обнял.       Мне показалось, что где-то даже заиграла музыка. Петя подался вперёд, протянул руку к моей, но в этот момент дверь лабораторного кабинета открылась и оттуда выглянула медсестра с результатами моего анализа.       В молчании, которое стало чуть менее угнетающим, мы с Петей пошли к неврологу. Перед тем, как войти в кабинет, Гуменник положил руку мне на плечо и доверительно заглянул в глаза.       — Мы обязательно поговорим. В машине, хорошо?       Я кивнула, и мы вошли в кабинет.       Невролог, взглянув на результаты моего анализа крови, выявила нервное истощение организма на фоне длительных и изматывающих физических нагрузок, а ещё стресса. Словом, типичный набор почти всех профессиональных спортсменов, этакий "базовый минимум". Ознакомившись с заключением травматолога и выслушав мой подробный рассказ, врач сделала вывод, что для прекращения этих "приступов" мне необходимо полностью перестать тренироваться минимум на две недели, а затем начать снова, но очень аккуратно и постепенно, по какой-то специальной методике. Я ответила, что это возможно только в случае моей двухнедельной комы, либо смерти.       Тогда невролог предупредила, что приступы не уйдут, если продолжить тренироваться, и будут повторяться каждый день. И всё, что можно сделать — это сократить их частоту и интенсивность в рамках одних суток. Для этого нужно будет строго по расписанию принимать внушительное комбо из витаминов и микроэлементов, а также регулярно ходить на профессиональный массаж и делать специальные упражнения.       Из больницы я вышла, как в воду опущенная. Новость о том, что эти ужасные приступы будут преследовать меня неясное, но длительное количество времени, повергла даже не в шок, а в то состояние, когда уже не можешь ни во что поверить от усталости. Когда в последний раз я совсем не тренировалась две недели? Кажется, когда лечила спину, а было это в возрасте пятнадцати лет, тоесть три года назад.       Петя молчал, видимо, понимая, что мне необходимо переварить полученную информацию. Он сам забрал заключение невролога, поблагодарил, и практически вывел меня из кабинета, а потом и из больницы.       Свои первые слова я сказала уже в машине, когда Петя заводил мотор.       — Не уйдут. Эти приступы... Они будут постоянно, каждый день. — я спрятала лицо в ладонях, и тут же ощутила руку Пети на своём плече.       — Послушай, Алиса, всё решаемо. — сказал он. Я с неверием посмотрела на него, мимолётно подумав, как же устало он выглядит. Совсем не отдыхает, наверное, а тут ещё я со своими проблемами. — Знаешь, у меня мама — невролог. Детский, правда, но разница не такая большая.       — И ты предлагаешь...       — Официально записаться не получится, конечно, но ты можешь прийти к нам домой, и мама поговорит с тобой в спокойной обстановке. — его брови были чуть нахмурены от волнения, а глаза горели идеей, и в полумраке машины и сумерек это смотрелось так по-особенному красиво, что дух захватывало. Я была безгранично рада, что могу вновь быть рядом с Петей, сидеть так близко, что слышно его дыхание, громкое, но размеренное. Я уже почти отвыкла от его присутствия.       — Если ты считаешь, что это поможет...       — Моя мама — очень хороший врач. Она как минимум даст дельный совет. — заверил меня Петя, и мне ничего не оставалось, кроме как согласиться. В конце-концов, мы с его мамой уже знакомы, и имеем друг о друге самое приятное впечатление. И она врач, а в моей ситуации не стоит отказываться от медицинской помощи.       Машина тронулась. Навигатор показывал полчаса до моего дома. Я задумчиво смотрела в окно, всё так же держа в руках булавку. Мне стало неспокойно, когда она не рядом. Вдруг неожиданно начнётся приступ?       Был вечер, горели оранжевым фонари на дорогах. Я прислонилась к стеклу, уныло глядя на пейзаж, проносившийся за окном. Сил не было даже на то, чтобы думать.       Я задремала, и мне вновь приснилась Олимпиада — как объявляют моё имя, статус, а я всё ещё стою за бортиком и не могу пошевелиться. Мне что-то кричат, а я просто стою, как парализованная, потому что у меня онемели ноги. Моё имя повторяют ещё раз, тренер легко толкает меня в спину, уже начинает играть музыка, а затем диктор произносит страшную фразу "автоматически выбывает из соревнований".       И я проснулась. Или, правильнее сказать, очнулась. Машина уже въезжала в мой двор, а небо потемнело ещё сильнее.       — Ну как ты? — спросил Петя, увидев, что я бодрствую. Я зевнула в ответ.       — Лучше. Наверное. Спасибо, что довёз.       Остановившись, Петя вышел из машины, достал с заднего сиденья мою сумку и пакет с купленными медикаментами. Я тоже медленно вышла, потянулась, вдыхая свежий вечерний воздух. А ведь мы так и не поговорили...       — Послушай, я хотела сказать...       Петя задумчиво остановился с моей сумкой в руках. Затем поставил её на капот машины, показывая свою готовность к беседе. Я продолжала.       — Знаешь, я думала, что это не сложно.       — Что именно?       "Любить".       — Дружить... — я сглотнула, не решаясь поднять взгляд. — Мы с тобой сблизились, и всё, вроде бы, хорошо, но... Я просто не могу.       Господи, что за бред я несу?       — В каком смысле? — не понял Петя. — Что-то было не так?       — Нет. — поспешила заверить его я. — Всё хорошо. Просто это стало сложнее. Олимпиада, подготовка, теперь ещё и эти приступы... Я никогда не совмещала такую нагрузку с... Личными отношениями.       Личные отношения. А ведь прозвучало довольно двусмысленно. Петя кивнул — понимающе, облегчённо. Его рука дёрнулась, словно он хотел коснуться меня, но всё же не двинулся с места.       — А что насчёт... После Олимпиады? — неловко пожав плечами, спросил Петя. Неужели он готов ждать так долго? Тогда это получается идеальный расклад. После Олимпиады будет весна, все переживания уйдут, и мы сможем снова дружить, как раньше.       — Думаю, можно попробовать. А сейчас... — я вновь отвела взгляд в сторону. — Давай будем просто... Коллегами?       Петя согласился, но я видела, чего ему это стоило. Ощущаю себя ужасно, словно преступница...       Он отдал мне мою сумку и пакет из аптеки. Мы попрощались. Уходя к своему подъезду, я ощущала на своей спине его долгий, пронзительный взгляд. Ушло ли чувство вины? Нет. Зато появилась некоторая ясность.       Я открыла подъездную дверь, зашла, не оборачиваясь. И в ту же секунду согнулась от нового приступа боли, а через секунду поняла, что булавка осталась в машине.       Прошло четыре дня. Изменилось многое. Я стала быстрее уставать от тренировок из-за мыслей о том, что вот-вот начнётся новый приступ. Благодаря лекарствам они сократились до раза в два часа, но это всё равно было мучительно.       Я приколола булавки почти на всю свою одежду, особенно тренировочную, а также на оба костюма.       Несмотря на нашу с Петей договорённость, мне всё ещё было тяжело тренироваться с ним на одном льду и видеть каждый день. Я стала чаще уезжать к Жене и кататься с ним на его индивидуальных тренировках. Благо, Алексей Николаевич был только "за", комментировал мои прогоны и давал дельные советы.       И вот, наступил четверг. Уже завтра утром мы летим в Омск, на пятый этап Гран-при, а Петя сразу после, не возвращаясь домой, поедет в США к Арутюняну. Его не будет две недели.       Вечером я, как обычно, пришла на тренировку в свой Спортклуб. Меня встретили полупустой лёд и Вероника Анатольевна. Петя раскатывался у дальнего бортика, а я поехала вдоль противоположного.       В момент, когда я прогоняла короткую, у тренера зазвонил телефон, и она отошла. Через минуту я закончила и увидела, как Вероника Анатольевна что-то обсуждает с Николаем Юрьевичем, поглядывая на меня. До меня долетела фраза — "В конце-концов, ей уже исполнилось восемнадцать". Это был конкретный повод напрячься.       — Подойди. — приказала тренер, но не мне, а Пете, как ни странно. Он подъехал, и теперь они втроём что-то обсуждали, поглядывая на меня. Я занервничала.       Наконец подозвали меня.       — Значит так, Алисочка... — Вероника Анатольевна взяла меня за запястье. Я сглотнула, в непонимании взглянула на Петю. Он стоял неподвижно, и на лбу у него виднелась бегущая строка с вопросом "что?". — Ты после Омска домой не вернёшься. Мы ещё в сентябре подали заявление, но ответ пришёл сегодня, только что.       Я начинала догадываться, но это никак не укладывалось в голове. Петя отмер и тяжело вздохнул. Николай Юрьевич отошёл сделать замечание другому ученику, а Вероника Анатольевна продолжала.       — Раф, вообще-то, не тренирует русских девочек. Принцип у него такой был. Но его каким-то образом уговорили.       Раф. Тоесть, Рафаэль Владимирович Арутюнян, самый известный интернациональный тренер по фигурному катанию, согласился на то, чтобы... Нет, даже думать об этом невероятно.       — Уговорили... На что? — спросила я, хотя уже прекрасно знала ответ на этот вопрос.       — На твою двухнедельную стажировку, конечно. Десять тренировочных дней. — пояснила Вероника Анатольевна. — Условия следующие: вы с Петей будете кататься строго в одно время, в составе одной группы. С самого начала был заявлен только он, и его план тренировок уже готов. А тебя просто как бы "подцепят".       Я краем глаза взглянула на задумчивого Петю. Проще говоря, эти условия оставляют ноль шансов на избегание.       — Денег Раф, как и с Пети, с тебя не возьмёт. — дополнил вернувшийся Николай Юрьевич, но это сейчас было последним, что меня волновало. — А насчёт проживания там ещё договариваются, но его оплатит наша федерация.       — Так что готовься, Алисёнок. Америка ждёт. — ободряюще заключила Вероника Анатольевна и отпустила меня кататься.       Америка. Две недели. Самый известный тренер по фигурному катанию. Его ученики — многократные чемпионы, в том числе Олимпийские. Знаменитые Нейтан Чен, Мао Асада, Илья Малинин. Это же сам Рафаэль Арутюнян. И он согласился... Тренировать меня.       Тут грех не соглашаться. Если я хочу нормализовать свои прыжки, если хочу исполнить чистый четверной риттбергер на Олимпиаде и в целом сделать его стабильным, то без Арутюняна мне не обойтись.       С другой стороны, там будет Петя. Постоянно, практически ежедневно, за исключением четырёх выходных. Вероятнее всего, мы будем жить в одном отеле, в одно время есть. А это идёт вразрез с моим планом избегания. Что же делать? Я не могу упустить такой шанс, но терпеть такую опасную близость тоже не могу.       Мне пришлось заново собирать чемодан, уже с расчётом на Америку. Хотя я не была уверена, поеду ли, и не знала, как сказать о своих сомнениях тренерам.       Мы прилетели в Омск на следующий день примерно в четыре часа вечера. Наш рейс задержали, так что мы уже опаздывали на тренировку. Короткие программы у мужчин и женщин пройдут в один день, завтрашний, в связи с чем тренировка была совместная.       Я знала, что на этот этап приедут мои бывшие одногруппницы — Алиса Двоеглазова и Даша Садкова. С Дашей у нас всегда были отличные отношения, а вот с Алисой — нейтральные, почти прохладные. И я не знала, с чем это связано.       Однако первым учеником Этери Георгиевны, который мне повстречался в Омске, был Андрей Мозалёв, с которым мы раньше иногда общались только из-за того, что были в одном штабе. Он сам ко мне подошёл, когда я уже завязывала коньки.       — Привет. — кивнул Андрей, заставив меня вынырнуть из своих мыслей и поднять голову. Я дежурно улыбнулась, медленно вспоминая, когда видела его в последний раз. Кажется, это было ещё до моего перехода.       — Рада тебя видеть. — мы неловко пожали руки, ещё пару минут помолчали. Затем я заметила, что коньки у Андрея по сравнению с моими выглядят очень чистыми, словно на них ещё не катались. — Новые?       — Что? А, да... Со старыми такое приключилось...       Я улыбнулась. Пахло интересной историей в приключенческом духе Андрея, которым он широко славился в мире фигурного катания, и особенно в своём штабе. Именно то, что мне сейчас нужно, чтобы отвлечься.       Мы поехали раскатываться, но пока тренера отошли разговаривать с организатором, решили сильно не напрягаться. Андрей рассказывал, как у него вылетел шуруп из лезвия конька, и как он этого не заметил, и всю тренировку пытался прыгать, а под конец у него на попытке флипа треснули оба ботинка.       Мимо меня проехала Алиса Двоеглазова, коротко кивнув. Следом налетела Даша Садкова с объятиями. Не хватало двух человек — Софы Акатьевой и Аделии. Тогда бы мы все были в сборе. Хотя кто эти мы? Я к ним больше не отношусь.       На лёд медленно вышел Петя. Я невольно проследила за ним взглядом, но Андрей быстро ткнул меня локтем в бок и продолжил рассказывать свои интереснейшие истории.       Вскоре тренера вернулись, и все включились в работу. Я разминала квады, стараясь ни о чём не думать, но споткнулась на заходе на лутц, когда Петя на скорости проехал мимо меня. Что за проклятье...       Я на автомате проследила за ним до середины катка. Он делал выкрюк с хода назад, не заметив Андрея, который вращался в либеле. Столкновение было неизбежно, и я от дальнего бортика видела, в каких жалких сантиметрах лезвие конька Андрея прошло от бока Пети.       Я сорвалась с места, забыв про всё. Парни ещё лежали, видимо приходили в себя. А у меня перед глазами стояла гематома на Петиной спине и тейпы, наклеенные мной в несколько слоёв.       — Господи! Тебе не больно? — только и смогла вымолвить я, подъехав к парням. Я видела перед собой только Петю, как он скривился не то от боли, не то от чего-то ещё, как потянулся к спине и тут же одёрнул себя.       — Нет. — одновременно ответили оба спортсмена и тут же переглянулись. Андрей с недоумением, а Петя — с каким-то внутренним отчаянием.       Я подавила желание прямо здесь узнать, что случилось с его спиной, спросить, не нужно ли снова наклеить тейпы. Или самой взять его за руку, отвести, и ни о чём не спрашивать.       Вместо этого я просто застыла, ни на что не решаясь. Парни поднялись сами. Я всё же протянула руку к Петиному плечу, чтобы отряхнуть налипший снег, но он, не заметив этого, отъехал в сторону. Глупая была мысль.       Откатав на следующий день свою короткую программу и с чистым сердцем заняв первое промежуточное место, я переоделась и встала у входа в подтрибунник. Андрей попросил подождать его после выступления. Он катался под вторым стартовым и первым конкурсным номером, так что ждать его пришлось бы не долго, да и мужчин посмотреть было интересно.       Рядом стояла Даша Садкова. Мы перекинулись парой фраз про собственные прокаты, погоду и предстоящее выступление Андрея, а затем её позвала Алиса Двоеглазова и они вместе куда-то ушли.       Я думала об Этери Георгиевне. Аделя сказала мне, что подходила к ней и просила заменить ещё до травмы, но получила отказ. Ожидаемо.       Громкая Олимпиада двадцать второго года. Две ученицы Тутберизде — Трусова и Щербакова — взошли на пьедестал, показав невероятные результаты. А теперь едет одна Аделия, и та просит сняться ещё до отбора. Если бы Этери Георгиевна позволила ей это, то это означало бы, что в этот раз олимпийское женское одиночное катание полностью пройдёт мимо неё. Она цеплялась за Аделию, как за шанс самой показаться в Милане, снова заявить о себе, как о сильном тренере чемпионок. А теперь у неё из олимпийцев остался один Ника Эгадзе, который при всём желании и старании не войдёт даже в пятёрку лидеров.       Либо... Тутберизде поступила так из личных соображений. Ведь я ушла от неё так легко и спонтанно, что даже почти со скандалом, выкинув в помойку семь лет сотрудничества. Она всегда говорила, что уход спортсмена, в которого многое вложил — в высшей степени неприятно. А я сделала это с показушным облегчением и невинной улыбкой, бросив ей при этом пару обвинений. Конечно, она бы не захотела, чтобы я заменила её Аделию на Олимпиаде. Кто бы в таком случае хотел?       Я увидела Этери Георгиевну в зоне кисс энд край. Андрей готовился к выходу на лёд. Смотреть на её лицо сейчас было странно и непонятно, даже почему-то страшно, хотя я все эти месяцы убеждала себя, что давно перестала её бояться.       Андрей вышел на лёд. Тутберизде мимолётно взглянула на табло, на котором именно в этот момент показали меня. Она обернулась и взглянула мне в глаза, безошибочно найдя их даже с такого расстояния.       Я вновь ощутила себя юниоркой, у которой несколько месяцев не получался аксель. В тот период мне доставалось особенно сильно, тем более на фоне во всём преуспевающей Аделии. Холодные глаза, пронзительный взгляд из-под бровей, чёткое ощущение, что на тебя смотрит голодная пантера, и вот мне снова хочется выскочить на лёд и доказать, что я не бестолковая.       Я не кивнула в знак приветствия и даже не улыбнулась. Пересечение взглядов длилось доли секунды, а затем Этери Георгиевна в своей привычной манере повела плечами и отвернулась, высоко подняв подбородок. Мне захотелось скрыться с места и больше никогда не попадаться ей на глаза.       Начались соревнования. Первым был спортсмен из Беларуси, который выступал вне конкурса, а сразу за ним — Андрей. Короткая программа у него была зажигательная, под всем известную "Rock your body". Я болела за каждый элемент, но на тройном акселе у Андрея получилась бабочка, и прыжок вышел одинарным. Тем не менее, когда Мозалёв переоделся и подошёл ко мне, его фамилия всё ещё возглавляла турнирную таблицу.       — Так о чём ты хотел поговорить? — поинтересовалась я у промежуточного лидера соревнований, после того как похвалила его прокат. Андрей воровато огляделся по сторонам, словно собирался предложить мне ограбить банк на выходных.       — В общем... Я... Там такое дело... — Мозалёв замялся, а затем, видимо, решил начать издалека. — Ты ведь знаешь, да, что Алиса Двоеглазова встречается с Арсением Федотовым?       Я медленно кивнула, уже не скрывая, что напряжена.       — Так, и... Что?       — Она мне нравится. Очень давно и сильно. И я не знаю, что с этим делать.       Наверное, лучше было бы всё-таки предложение ограбить банк. И то я бы оказалась более в теме и состоянии помочь. Уж лучше всерьёз от начала и до конца составить план ограбления, которым кто-то воспользуется, чем даже в шутку допустить мысль о вмешательстве в чужие отношения.       Шок длился недолго. Спустя эти несколько секунд, в которые я пыталась подобрать свою челюсть с пола, мне почему-то стало смешно. Наверное, это и была шутка, как раз в стиле Мозалёва. Ну не может же такое произойти на самом деле.       — Не смейся. Я говорю серьёзно. — тут же разрушил Андрей мои призрачные надежды. Я засмеялась ещё больше, уже хватаясь за живот. Через секунду Мозалёв уже ловил меня за локоть, спасая из практически горизонтального положения и не давая распластаться на полу в позе задыхающейся от смеха креветки. — Слушай, ну хватит уже. — но в голосе Андрея проскальзывали весёлые нотки. Мне от этого стало только ещё смешнее. — Да Алиса, блин! Можно как-то посерьёзнее относиться? Я, между прочим, душу тебе открыл!       — А-а-а-а... — я с пониманием закивала, хватаясь за стену. — Вот спасибо тебе! — и, умудрившись изящно провести в воздухе рукой, согнулась пополам в шутливом поклоне, и едва при этом не упала, потеряв равновесие.       Андрей скрестил руки на груди и драматично закатил глаза. Ну хоть сейчас новый мем создавай, Роберт Дауни-младший и рядом не стоял. Аделе скину, вместе посмеёмся.       — Я, вообще-то, хотел совет попросить.       Так. Ну вроде, он серьёзно, значит нужно приходить в себя и думать, что конкретно я могу сделать в этой ситуации.       — Щас. — я с силой хлопнула Мозалёва по плечу и утёрла выступившие от смеха слёзы. Как говорится, "мем смешной, ситуация страшная". И, похоже, я могу прямо сейчас определить количество чьих-то разбитых сердец. — Ой, я даже не знаю... Тут нужно прямо хорошо подумать. — в голову ничего не шло. Совершенно не думая о том, как это будет выглядеть со стороны, я закинула руку Андрею на плечо, словно собутыльница. Ужасное, конечно, сравнение... — Слушай, ну ты прям нашёл, у кого спрашивать. Я сама давно-о-о-о и безответно влюблена. Мы тоже в одном штабе, и тоже как бы друзья. Не знаю, правда, насчёт его отношений...       — Погоди, что ты сказала? — не понял Андрей. Я тут же закрыла себе рот рукой, но слово, конечно же, не воробей... Тоесть, поздно уже молчать было. — Ты в кого-то влюблена?       — Да я имела ввиду...       — И он из твоего штаба... — и кто меня вечно за язык тянет? — И вы при этом друзья. Неужели это Пе...       Я одним резким движением закрыла Мозалёву рот и принялась усиленно думать, чем можно его оглушить и как незаметно затащить тело в подтрибунник. Почему именно он стал первым человеком, разгадавшим мой секрет? Или ладно, не первым, Миша Полянский ещё есть... Тоже не лучший вариант.       Андрей замычал и вырвался с наглой ухмылкой. Пришлось перейти к угрозам.       — Только попробуй кому-нибудь рассказать. Хоть мышке, Мозалёв, я серьёзно.       — Да ладно тебе, я умею хранить секреты. — успокоил меня Андрей. — Другой вопрос... Ты не думала признаться? Может, это взаимно.       — Вообще-то... — я тяжело вздохнула. — Это я тут буду советы раздавать. У тебя ситуация похуже моей.       И мы замолчали. Тем временем у Егора Коваленко шёл не самый его удачный прокат. Я мысленно посочувствовала ему и вернула фокус своего внимания на насущный вопрос.       — Я думаю, тебе нужно просто ждать. — глубокомысленно изрекла я. Не успел Андрей ответить, как в коридоре подтрибунника послышались шаги, причём человек, как будто, даже легко бежал.       — А что насчёт отношений? — с надеждой в голосе спросил Мозалёв, когда шаги стихли, по звуку, прямо возле прикрытой двери.       — Насчёт отношений нужно ещё подумать. — на выдохе произнесла я. Снова шаги, на этот раз удаляющиеся. — Лезть в чужие отношения определённо не стоит, только крайним останешься, да и это в принципе нехорошо.       Андрей задумчиво и немного грустно кивнул. Я ободряюще сжала его плечо. В моём состоянии только бы любовные советы раздавать другим людям. С собой бы разобраться...       Тем не менее, на душе самую малость полегчало от осознания того, что не только я теперь знаю о своей тайне. И что у других людей тоже может быть всё плохо в любовном плане, даже хуже моего.       Андрей закинул руку мне на плечо, будто давнему товарищу. Я повторила его жест, и теперь мы со стороны действительно были похожи на собутыльников.       — Я так понимаю, мы остаёмся и смотрим прокат Гуменника? — спросил он, и я тут же кивнула. — Тогда пошли, что ли, место на трибуне найдём, а то стоим тут, как бедные родственники.       Петя откатал замечательно и заслуженно занял первое промежуточное место. Андрей съехал на четвёртое, что тоже очень неплохо. Мы с Мозалёвым подумывали остаться на короткие программы спортивных пар, потому что очень уж было интересно посмотреть.       Андрей отошёл купить нам воды. Я с интересом смотрела сперва за заливкой льда, а затем и за разминкой первой группы, когда мне на телефон пришло сообщение.       "Очень рад за вас с Мозалёвым." — от Пети. Я замерла.       "Что ты имеешь ввиду?"       Через минуту пришло с десяток фотографий, которые были скриншотами с трансляции. На них мы с Андреем стоим у входа в подтрибунник, на каких-то кадрах просто говорим, склонившись друг к другу, на других я смеюсь, а Мозалёв держит меня под локоть и шуточно закатывает глаза, на третьих мы в той самой позе "собутыльников" идём искать места на трибунах.       "Мы были раньше в одном штабе. Просто немного повспоминали прошлое. За что тут радоваться?" — написала я в ответ, слукавив, потому что про ситуацию с Двоеглазовой, конечно, нужно было молчать. Не понимаю, почему чувствую себя так, словно оправдываюсь. Я ведь не сделала ничего плохого?       "Я слышал, как вы обсуждали отношения." — пришёл холодный, словно лёд, ответ. Отношения? Ну да, отношения Алисы и Арсения, в которые мы договорились не лезть. Не наши же с Андреем. Хотя если и так, то почему это настолько тронуло Петю? Ничего не понимаю.       "С какой стати тебя это волнует?" — задала я логичный вопрос, и тут же задумалась, откуда Гуменник знает, что мы обсуждали с Андреем. Его не было поблизости. Или...       Шаги в коридоре подтрибунника. Он действительно слышал. Нам с Андреем стоило потише говорить на такую деликатную тему.       "Не волнует. Просто желаю вам счастья."       "Мы не встречаемся"       "Можешь не оправдываться, это видно."       И что я должна ему сказать, чтобы не выдать тайну Андрея? Впрочем, Петя вполне может думать, что мы и правда встречаемся, в этом ничего такого нет. Только почему он так реагирует?       "Объясни, что не так?"       "Всё прекрасно. Давай закончим этот разговор."       Нет. Только не это. Мы же совсем недавно восстановили какое-никакое общение. Последнее, чего я хочу, это терять их, тем более сейчас.       "Пожалуйста, не отталкивай меня" — написала я, но не отправила, потому что в этот момент телефон сел.       Если смотреть на переписку, может показаться, что всё нормально. Но это не так. В каждом сообщении от Пети чувствуется холод, даже злость, которых почти не было за весь период нашего общения. Он казался мне спокойным человеком, который не станет срываться, особенно от такой ерунды. Что, всё-таки, происходит?       На следующий день Петя выиграл этот этап Гран-при, опередив Женю Семененко аж на пятьдесят баллов. Сейчас подходила к концу произвольная Даши Садковой. Я в сотый раз проверила булавку, прикреплённую к обратной стороне рукава моего костюма. Сегодня приступа ещё не было, и я очень боялась, что он начнётся именно во время моего проката.       Садкова откатала чисто, с двумя четверными тулупами, и ещё тройным акселем. До неё Двоеглазова упала с квад-лутца, но тоже выехала тулуп. Я старалась не думать и не взвешивать свои шансы, но мысли невольно проникали в голову.       И вот, Садкова уходит в кисс энд край, дожидается оценок — промежуточное лидерство. Я встаю в начальную позицию. Начинается моя музыка.       Заход на лутц. Проезд вдоль короткого борта. Смазанные из-за скорости лица людей, стоящих за ним. Но мне всё же удалось разобрать одного человека — он стоял в чёрной кофте и выделялся за счёт роста. С распущенными волосами и руками в карманах...       Петя. Он пришёл смотреть мой прокат. Даже несмотря на эту нелепую ссору, о которой я думала весь вчерашний день и сегодняшнее утро. Эти мысли и не дали мне толком настроиться на соревновательный лад...       "Очень рад за вас с Мозалёвым."       Ошибка в заходе. Бабочка. Уж лучше упасть с четверного лутца, чем сделать его одинарным. Я только что потеряла около восьми баллов. Это кошмар.       Акцент в музыке. Заход на риттбергер. Мимолётные воспоминания о прошлом этапе в Москве, фантомная боль в том самом шраме на подбородке.       "Я слышал, как вы обсуждали отношения."       Падение с явным недокрутом. Я даже не удивилась и почти не расстроилась — только встала отточенным движением, которое у меня получалось уже лучше, чем сам прыжок. И поехала дальше.       Дуга перед тройным акселем. Мне казалось, что тело потяжелело насколько, что я не смогу оторваться ото льда даже на сантиметр.       "Не волнует. Просто желаю вам счастья."       Основной минус выступать последней — плохое состояние льда. Лезвие моего конька въехало в след, оставленный кем-то другим. Я очень жёстко упала, не сделав ни одного оборота на чёртовом акселе.       Когда программа наконец закончилась, я обессиленно опустилась на лёд, не зная, что только что вытворила. Взгляд случайно опустился на правый конёк — его лезвие блестело, отражая свет верхних ламп-софитов. Рядом с ним на белоснежном льду лежал только что выпавший из этого самого лезвия маленький шуруп.       "Можешь не оправдываться, это видно."       О том, что взяла бронзу, уступив Садковой и Двоеглазовой, я узнала через пять минут. Что меня спасло? Короткая программа, конечно же. А ещё удачные каскады, сольный тройной лутц, и прекрасный квад-сальхов в произвольной. Хоть что-то у меня стабильно.       Тамара Николаевна держала меня за плечи, пока Вероника Анатольевна пыталась выяснить, что со мной случилось во время проката. Я до последнего не хотела говорить про шуруп. Затем Москвина наклонила меня к себе (она была ниже даже такой известной полторашки, как я) и шепнула на ухо:       — Петька от тебя глаз не отводил. Волновался. — и хитро поиграла бровями.       "Всё прекрасно. Давай закончим этот разговор."       Я нахмурилась, почти скривившись, но сдержалась. Протянула Тамаре Николаевне на раскрытой ладони шуруп, который до этого беспрерывно сжимала в руке. Я проверяла лезвия перед прокатом. Шуруп сто процентов треснул и расшатался на акселе, из-за того чужого следа на льду. А в начале программы...       Петя. Непонятно за что взъелся вчера, всё как-то неясно, по переписке, эта нелепая ссора... После чего он имел наглость заявиться на мою произвольную, да ещё и встать прямо за бортиком. Не полечу я с ним ни в какую Америку. Хоть силой меня пусть заталкивают в самолёт — не полечу. Видеть его не хочу больше. Перейду к Мишину, подальше, как можно дальше... Так и надо было сделать с самого начала, ещё в том чёртовом апреле.       Я попыталась найти Петю глазами на том самом месте, где он стоял — за коротким бортом. Сама не знаю, зачем, потому что видеть его на самом деле не хотелось. И в то же время... Чёрт, почему я сама не понимаю, что чувствую?       Тамара Николаевна обняла меня за плечи, похлопав по спине.       — Ты всё равно большая молодец, Алисочка. — сказала она, и Вероника Анатольевна согласно кивнула на этом моменте. — После этой твоей проблемы, да ещё и с таким шурупом выехать на третье место...       Нет, о чём это я? Как можно даже думать о таком? Это ведь штаб моей мечты, штаб, благодаря которому я отобралась на Олимпиаду. Я не могу их предать. Просто попрошу изменить своё расписание, чтобы перестать пересекаться с Петей, и буду часто уезжать тренироваться к Жене. Алексей Николаевич будет рад.       — Я не поеду в Америку. — шепнула я на ухо Николаю Юрьевичу Морошкину, своему постановщику и второму тренеру. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент я быстро вышла на награждение.       Не знаю, какие эмоции я испытывала от своей бронзы. С одной стороны, это чудо, что с таким провальным прокатом мне удалось удержаться на пьедестале. С другой... По сумме я обошла Алину Горбачёву меньше, чем на один балл. Разница составила всего лишь пятьдесят шесть сотых. А она откатала чисто, пусть и без четверных. Да и выиграла прошлый этап... Должно быть, ей сейчас очень обидно.       Алиса Двоеглазова выехала на награждение вслед за мной, так как взяла серебро. Я думала, она меня обнимет, и уже почти наклонилась к ней, но...       — Надеюсь, ты понимаешь, что на твоём месте сейчас должна быть Горбачёва. — с фальшиво вежливой улыбкой сказала моя тёзка, быстро пожав мне руку вместо привычных объятий. Я нахмурилась, испуганно проводила Алису взглядом... Это то, о чём я и сама думала. Но сказанное так прямо, в лоб... Неужели это настолько задело ту, кто стала серебряным призёром?       Следом выехала Даша Садкова, победительница этого этапа. Она обняла меня крепко и со счастливой улыбкой. Когда нам выдали медали и цветы, и мы все встали на верхнюю ступень пьедестала, Алиса перегнулась через Дашу, потому что, видимо, не всё сказала.       — Федерации нельзя допустить, чтобы на Олимпиаду ехала та, кто у себя дома занимает четвёртые места. Только вот в Милане тебе никто не будет кидать грибы на лёд. Учти это, когда снова будешь лететь со своего ритт...       — Хватит. — Даша резко одёрнула Алису, вцепившись ей в локоть. — Это уже слишком.       Я оцепенела, широкая улыбка на камеру словно застряла у меня на лице. Почему я молчу? Почему не скажу ничего в ответ? Я должна её осадить, закрыть ей рот... Чёрт.       Спустившись с пьедестала, мы проехали по льду круг почёта. Я всё время останавливала себя от срыва, потому что понимала, что каждое моё движение сейчас фиксируют камеры. Я ей отвечу. Я ей обязательно отвечу.       Мы обе всё ещё были на коньках и с медалями на шее, когда в общей суматохе встретились в пустом коридоре, где находилась раздевалка. Не отдавая себе отчёт совершенно ни в чём, я толкнула её в первое попавшееся помещение, которое оказалось подсобкой.       — Что ты вытворяешь прямо на награждении? — зло прошипела я, на что Двоеглазова коротко усмехнулась.       — А что, правда глаза режет?       — Я себе оценки не сама ставила, если ты не знала. Не смей меня обвинять.       — Я тебя не обвиняю. — возразила Алиса и бросила взгляд в сторону двери. Там кто-то прошёл. Пришлось понизить голос.       — А-а-а, ты обиделась на Олимпиаду. Вот в чём дело. — на самом деле я блефовала, потому что по поведению Двоеглазовой нельзя было понять, отчего она взъелась. Но, как оказалось, я попала в точку, потому что она сразу нахмурилась, подняв подбородок. — А кого, интересно, должны были отправить?       — Не тебя.       — Тогда тебя, что ли? — я не узнала себя, когда с моих губ сорвалась злая усмешка. Это ведь больная тема и для меня тоже. Зачем я сейчас давлю? — Ты же вчерашняя юниорка. Не думала об этом?       — Я говорю не о себе! — вскричала Алиса, ударив кулаком по стене. Мы обе знали, что это не так, но я больше не собиралась с ней ругаться, поэтому сделала два шага назад. — Пошла ты!       Она вылетела из подсобки, хлопнув дверью. Я устало уронила голову в ладони.       Уже через час, в моём номере в отеле, в котором я, на счастье, жила одна, происходило непонятно что. В центре комнаты лежал раскрытый чемодан, в который Вероника Анатольевна кидала мои вещи, ранее аккуратно разложенные в шкафу. Я сидела на кровати и неистовствовала, прижимая к себе свои коньки, пока Тамара Николаевна пыталась меня успокоить. Николай Юрьевич среди всего этого балагана по телефону договаривался с кем-то из Федерации о билетах на самолёт на сегодняшнее число, а потом звонил агенту из Америки насчёт моего двухнедельного проживания там. От попыток вырвать у тренера телефон и отменить к чертям всю эту поездку меня удерживала Тамара Николаевна, причём удерживала в буквальном смысле — за плечи, и получалось это у неё весьма успешно.       Тем временем подоспевший на подмогу непонятно кому Семененко разъяснял Пете в коридоре, от чего весь этот сыр-бор начался. Он пытался пригласить Гуменника в комнату, но я заорала, что знать его не хочу, и пришлось парням пойти обсуждать дела за дверь, которую они даже закрыть не удосужились.       — Алиса, ты полетишь в Лейквуд бизнес-классом! — торжественно оповестил меня Николай Юрьевич, повесив трубку.       — Да хоть джетом, честное слово! — всплеснула руками я и взглянула на Тамару Николаевну, ища поддержки. Она только пожала плечами, мол, прав он, ничего не поделаешь. — При всём уважении к вам, Николай Юрьевич, полечу я в Петербург, а в Лейквуд Петра отправляйте! Могу не бизнес-классом, и не джетом. Хотите, стюардессой прикинусь, напитки буду разносить? Хотите? Нет? А самолёт могу повести, давайте?       — Мы разобьёмся, даже не взлетев. — усмехнулся вошедший Женя, оперившись о косяк двери. Из-за его плеча выглянул Петя.       — Тебя вообще никто не спрашивал, предатель! — я кинула в друга чехол от лезвия. Засранец увернулся. — Слышь, ты на чьей стороне?!       — На твоей. — заявил Семененко, клятвенно ударив себя кулаком в грудь. — И потому пытаюсь воззвать тебя к здравому смыслу! Алиса, обучение у Арутюняна на дороге не валяется.       — Я знаю. — огрызнулась я.       — Не шибко-то знаешь, раз готова добровольно отказаться. — резонно заметила Вероника Анатольевна и кинула в чемодан мою любимую футболку. Мне захотелось взвыть.       — Некоторые готовы состояние отдать, чтобы попасть к нему! — снова вставил Женя свои пять копеек. — А он с тебя даже денег не возьмёт.       — Конечно, не возьмёт! — согласилась я. — Меня же там не будет!       — Отель забронирован. — как по заказу возвестил Николай Юрьевич, закончив очередной телефонный разговор.       — Вот! — неожиданно поддакнул до этого молчавший Петя. Я хотела кинуть в него чехол от второго лезвия, но Женя именно в этот момент забрал у меня коньки и передал их Веронике Анатольевне, которая тут же сложила их в чемодан. Почему у меня такое ощущение, словно я здесь вообще не управляю ситуацией?       — Ну хватит! — я хотела подняться на ноги, чтобы самой начать что-то решать, но Тамара Николаевна оказалась на удивление сильной для своего роста и возраста. Она буквально пригвоздила меня к кровати за плечи, не давая даже шевельнуться. Пришлось возмущаться словесно, со своего места. — Вообще-то, мне уже есть восемнадцать! Я взрослая дееспособная девушка, и я могу сама принимать решение, куда полечу, а куда — нет.       — Ты у меня полетишь, как фанера над Парижем, если не перестанешь брыкаться! — Вероника Анатольевна кинула в мою сторону мой собственный паспорт. — Умерь своё упрямство, Алиса. Если понадобится, я тебя голубем в Америку отправлю. Твоего мнения в этой ситуации вообще никто не спрашивает. Тоже мне, придумала — отказываться от Арутюняна! Вот обалдел бы он, если б услышал!       — Мы его агентов ещё в сентябре начали уговаривать. Чуть не передрались там все, пока тебя приткнуть пытались! — возмутился, не выдержав, Николай Юрьевич. — Иди тогда сама в Федерацию и скажи им в лоб, что собираешься помножить на ноль все их и наши старания!       Спорить с тренерами я не умею, а сейчас и не хочу. Вытерев поступившие от отчаяния слёзы, я уткнулась носом в плечо Тамары Николаевны, и она тут же начала гладить меня по голове. Веду себя как маленькая, честное слово... Нервы уже не выдерживают, что ли? Ссорюсь со всеми, прокат завалила, теперь какую-то Санта-Барбару устроила. Одним словом — истеричка. Лечиться мне надо, и не только эти судороги, а голову ещё заодно.       — Ваш вылет через пять часов. Давайте выселяться, и в аэропорт сразу. — мирно предложил Николай Юрьевич. Я устало взглянула на чехлы с моими костюмами, которые мне предстояло тащить весь полёт и все пересадки. Будь моя воля, ноги бы моей в этой Америке не было. Но штаб и Федерация потратили много сил, чтобы добиться этого моего обучения, так что я и правда не могу их подвести...       — Давайте. — устало выдохнула я, всё ещё сидя в объятиях Тамары Николаевны, как в тёплом шарфе. Чем-то она похожа на мою покойную бабушку...       На самолёт нас провожала целая делегация — тренерский штаб в составе трёх человек, Женя и Андрей Мозалёв. От присутствия последнего мне было немного некомфортно — сразу вспоминалась Двоеглазова, у которой тоже, видимо, нервы сдали. Меня грела мысль о том, что я полечу бизнес-классом, а Петя — экономом. Как-то это было по-детски злобно и весело.       — С умом, Алисонька. — дала Тамара Николаевна последние напутствия мне, а потом перешла к Пете, с которым я всё ещё не разговаривала. Андрей прощально взмахнул рукой, кивнув так, что поняли только мы двое. Женя сжал меня так, что я чуть не выплюнула на пол лёгкие, и, конечно же, по-братски потрепал по голове, испортив причёску.       Уже позже, ожидая посадку на свой рейс, мы с Петей сидели в зале ожидания по разным углам, словно не вместе летим на другой континент, и не в одном отеле будем жить. Я дулась, но уже больше напоказ — все плохие мысли медленно улетучивались, вытесняемые усталостью. На самом деле я прекрасно понимала, что в этом неудачном прокате и третьем месте виновато моё неумение настраиваться на рабочий лад и общая растерянность. Чувства спутались. Мне хотелось подойти к Пете, сесть рядом с ним, и в то же время я понимала, что умру от этой недосказанности между нами, если так сделаю.       Перед самой посадкой мне пришло сообщение от Жени — он в шуточной форме просил не выкидывать Петю с самолёта. Я ответила, что скорее уж выпрыгну сама, после чего отключила телефон, оставив друга самого угадывать смысл моей фразы и искать там скрытые подтексты.