Часть 2 «Путь сломанных пальцев»

Солнечный луч, прорезавший щель в сёдзи, упал на исписанную лихорадочными каракулями страницу. Неджи Хьюга, ребёнок с белыми глазами луны, не был похож на трёхлетнего. Его взгляд был лишён детской рассеянности — в нём горел холодный, аналитический огонь учёного, заключённого в негодную лабораторию собственного тела. Дневник, запись №1. Прошло три месяца активного фаза сознания. Получил доступ в библиотеку. Из книг понял, что Мир функционирует на концептуально духовно-физической энергии — «чакра». Фундамент всех аномальных способностей, именуемых здесь «техниками». Личный статус: система чакры неразвита. Соответствует возрасту. Требуется базовое обучение, идиотская трата времени, но необходимая. Высший зарегистрированный глава всей деревни — Хокагэ. Обладает, по слухам, всеми пятью стихиями. Цель для дальнейшего изучения. Цель для… подражания. Интересно, как выглядит его внутренности... Нужно изучить в будущем. Шорох за спиной. Неджи не повернул головы, лишь замедлил дыхание, симулируя погружённость в «каракули». Эти символы — его крепость. Гибридный шифр из кириллицы, латыни, греческого и арабского, приправленный собственными графемами. Гарантия от любопытных глаз. Даже если расшифруют — не поймут. Даже если поймут — сочтут бредом сумасшедшего. «Ты долго там?» — голос Линка, ровесника из побочной ветви, был полон неподдельного раздражения. «Зачем тебе вообще писать что-то? Такие каракули… Тебе бы каллиграфию учить». Эх, дружище, мысленно вздохнул Неджи, твоя когнитивная ёмкость сравнима с чайной пиалой. Ты не видишь гениальности в этих символах. Но ты увидишь её позже. Когда мой скальпель будет изучать сопротивление твоей кожи на разрыв. Хе-хе. Внешне он лишь мило улыбнулся: «Я учусь, Линк». Тактическая задача номер один: социализация. Информационная сеть. Благодаря таким, как Линк, он уже узнал ключевое. Их глаза — не просто аномалия. Это наследственный инструмент, Бьякуган. В библиотечных свитках — лишь сухой перечень функций: 360-градусный обзор, рентгеновское зрение, видение чакры, иммунитет к иллюзиям. Примитивно. Клан использует готовый инструмент, не исследуя его фундамент. Как дикари, добывающие огонь трением, не подозревающие о химии горения. Потенциал — колоссальный. Мой потенциал. Он тихо хихикнул. Звук был ледяным, недетским. «Ты че, надо мной смеёшься? Хочешь получить тумаков?» — Линк насупился. «Не стоит,» — голос Неджи стал шелковисто-мягким. Внутри же зазвучал иной, стальной голос: Я тебе, малыш, каждую косточку пересчитаю. По спине Линка пробежали мурашки. Он не понял почему, но инстинктивно отступил на шаг. «Ладно, забей… Бежим на арену! Сегодня тайдзюцу!» Бежали. Опоздали. Атмосфера в тренировочном зале висела тяжёлым, прогорклым маслом. Инструктор, шиноби с лицом, высеченным из гранита презрения, молча оценил опоздавших — двух «отпрысков боковой ветви». Его палец указал не на место в строю, а на центр площадки, где уже стояли двое старших учеников. В их глазах вспыхнул знакомый, тупой огонёк предвкушения. Это не был спарринг. Это был ритуал унижения. Удар кулаком в солнечное сплетение вышиб из Линка воздух, и дальше пошла монотонная, методичная работа. Линк плакал, звал на помощь, но крики тонули в равнодушном гуле зала. Пока он не смолк, обмякнув на грязных досках. Неджи наблюдал. Его сознание, острый скальпель Валентина, анализировало: Плохая стойка. Перевес на правую ногу. Атака будет прямой… Сейчас! Детское тело рванулось в сторону, уворачиваясь от удара. Удивление на лице старшего. Ещё попытка. Снова промах. На третьей — расчёт подвёл. Детские мышцы не успели. Удар пришёлся в ребро, с глухим щелчком. Боль, острая и белая, пронзила сознание. Но это было только началом. Его повалили на пол. Тяжёлые сандалии придавили маленькие, хрупкие пальцы Неджи к полу. Раздался тонкий, сухой хруст, похожий на ломающиеся веточки. Потом — ещё. И ещё. Десять раз. Его раздели догола, смеялись, тыкали пальцами. Боль и унижение сплелись в тугой, жгучий клубок в горле. Слёзы текли сами по себе, помимо его воли, смешиваясь с пылью на щеке. Валентин внутри наблюдал за этим с отстранённым ужасом: Интересно. Болевой порог детского тела существенно ниже. Психоэмоциональная реакция неконтролируема. Я — беспомощен. Их отвезли в лазарет. Линк не приходил в себя. Неджи лежал, уставившись в потолок, его руки в гипсе были подняты, как лапки пойманного жука. За что? Это наказание? За ту, в парке? За все? Бред. Лучше думать о толковом. Здесь я — не вершина. Здесь я — низ. И если высунусь… меня прирежут, как скотину. Он ждал. Час. День. Неделю. Две. Но никто не пришёл, его отец, говоривший что всегда будет на его стороне, не пришёл, чтобы хотя проведать. И кажется ему, что он остался с больным биомусором, называющий себя его матерью. И вдруг, Шум шагов в коридоре заставлял сердце биться чаще, но дверь его палаты не открывалась. Хизаши не пришёл. Эта пустота, это молчаливое игнорирование ранило глубже сломанных рёбер. Оно подтверждало простую истину: он — никто. Отходы системы. На четырнадцатый день дверь открылась. Вошёл не отец. Незнакомый шиноби с каменным лицом. Его слова были отточены и безжизненны, как ритуальный клинок: «Хизаши Хьюга пал в бою.Тело противником похищено. Клан скорбит.» Слова повисли в стерильном воздухе. Затем осели на дно сознания, как тяжёлый, холодный шлак. Последняя формальная связь с этим миром — порвана. Неджи не помнил, как встал. Как вышел в ночь. Холодный осенний дождь хлестал по лицу, смешиваясь с солёной влагой на щеках. Он шёл босиком по мокрой земле, не чувствуя холода. В груди было не больно. Там образовалась полость, вакуум, в котором бешено колотилось что-то маленькое и испуганное. В прошлой жизни родители видели в нём лишь инструмент. Здесь… они видели своего ребёнка. И что, они обязаны его любить, и почетать. Вот вернусь домой, и эта биомусор меня утешит, как и следует ей? Он толкнул дверь своего дома. Тишина была гуще ночи. В комнате матери пахло болезнью, мочой и тлением. Женщина лежала на татами, не двигаясь. Её глаза, такие же белые, как у него, были открыты и смотрели в пустоту. На губах засохла пена. Воды рядом не было. Еды — тоже. Она умерла от простых, бытовых вещей. От жажды. От голода. От забвения. Валентин-Неджи замер на пороге. Всё, что копилось месяцами — боль, злоба, отчаяние, леденящее одиночество — вырвалось наружу одним диким, надрывным звуком. Это был не плач. Это был вой загнанного зверёнка, смешанный с истерическим, сухим смехом. Он свалился на колени, трясясь. Дождь стучал по крыше, будто отбивая салютосмёрти. «Неужели… я этого хотел?» — выдохнул он в темноту, задыхаясь между рыданиями и хохотом. «Эти… новые чувства? Это оно? То, что чувствовала она, когда я подкрадывался сзади? То, что чувствовал Иван, занося нож?» В промокшем, тёмном доме, полном смерти, сидел четырёхлетний мальчик с душой старого монстра. Сломанные пальцы не давали сжать кулаки. Но внутри что-то сжалось, никогда не испытываюшь такие чувства Валентин, был одновременно рад, и огорчён. Огорчён тем, что ему не понравилось это чувство. Конца истории не было. Был только её тяжёлый, мокрый от дождя и слёз, начало.