4. Дышит в лицо октябрь

Тоска, оставшаяся после покинувших холодный город птиц, стала плотной и осязаемой. Медленно впитывая в себя каждый звук, она ширилась, росла, набиралась сил и постепенно проникла в душу вместе с опавшими и уже подгнившими листьями; ветер, гуляющий по опустевшим аллеям, был уже не летним приятным сквозняком, а чем-то противным, что вползало под одежду и оставалось там лежать мертвым грузом, который не стряхнешь и не смоешь. А ледяное дыхание не сулило ничего, кроме долгой зимы впереди. Один день — один шаг. Но иногда это не шаг вперед, а шаг назад. К прошлым обидам, к прошлым сомнениям, к прошлым ранам и даже к прошлому себе. Шаг, второй, третий, пока ты не застынешь на этой обочине времени с одним-единственным вопросом: «Не для того ли и были все предыдущие шаги, чтобы, наконец, встретиться с тем, кого все это время ты старался обойти?» Может, не стоит бежать, пробираясь сквозь туман и сырость; может, не стоит разбивать лужи на тысячи капель своим спешным шагом. Может, иногда лучше ничего не делать и замереть, ведь любое движение лишь расплескивает эту тяжелую, свинцовую усталость, что давно скопилась внутри и никак не выйдет наружу. Замереть и увидеть тот самый момент, когда все растворится в сыром воздухе, покуда граница между тобой и туманом не станет призрачной, а потом не исчезнет окончательно. И ты тоже, возможно, исчезнешь. Ненадолго, не навсегда, но чтобы переждать, перетерпеть, и позволить миру идти своим чередом без твоего участия, наблюдая за ним со стороны — не судьей и не главным героем своей личной пьесы, а лишь блеклой тенью на промокшем стекле. Мир в это время продолжит дышать, глубоко и влажно. И ты, вопреки всему, будешь дышать ему в ответ, отдавая взамен свое тепло. И, будучи спицей в этом вечно вращающемся колесе, нельзя позволить миру лишиться той единственной искры, что рождается с каждым твоим вдохом.