Возвращение

— И он мне говорит: «Ах, пани, вы как бурное море, что колышется на волнах». Ну не дурак ли? — Роза прыгает с камня на камень и, кажется, вовсе не переживает по поводу предстоящего спуска под землю. — Ты чего такой смурной? Переживаешь, что панич без тебя раскапризничается, да укорот получит? Ну не убьют же они его... пан Жижка не позволит. Индржих вздыхает. Конечно, он волнуется за Яна. Тот в стаю никак не вписывается, выбивается, как золотая монета в груде черепков. Птачек не нравится Черту, не нравится Жижке, да даже Катерину умудрился из себя вывести — рассуждениями о месте женщины в доме и на войне. Но дело не только в том, что паничу не рада банда, беда ещё и в том, что, по ощущениям Индро, они все несутся, как телега, сорвавшаяся с горы в пропасть. Что-то приближается, тревожное и необратимое. Зудит комариным писком в ушах и на языке оседает пылью. И себя-то не жаль, ему и терять-то особо нечего, но тянуть в это болото Птачека — преступление! Индро морщит нос. Эта идея с ограблением монетного двора — полное безумие. Но почему-то никто, кроме него, не видит ничего плохого в том, чтобы вломиться в самое охраняемое после королевского двора место. Даже Роза. Хотя, — тоскливо вздыхает он, — от неё-то как раз можно было ожидать чего-то такого. Как она давеча вломила Бергову, а! Индро невольно расплывается в улыбке, вспоминая ошарашенную рожу пана, когда спасённая от него девица с воплем «Ах ты старый развратник!» развернулась и пнула его прямо между ног. Шмуэль, стоявший за спиной у Бергова, только чудом успел кинжал от его горла убрать. Пан повалился на землю, как мешок с навозом, а беснующуюся Розу утащили к лошадям Микеш и Козлик. Потом, уже в Суходоле, пани Рутхард смущённо покаялась, что ничего такого не было, просто не понравилось, как пан Отто к ней прижимался, угрожая. Индро выдохнул с облегчением. А вот Шмуэль — нет: он переселился под дверь комнаты, где держали Бергова, пил, ел, спал, точил кинжал и рассказывал, не понижая голоса, что именно сделает с «fetter Rohling», как только тот станет не нужен. — А Шмуэль правда твой брат? — Роза останавливается у спуска в подземелье. — Вы не похожи совсем. — Он сводный, — Индро идёт первым и подаёт пани руку, — если можно так сказать. — Он интересный, рассказывал мне про свою религию и историю. Так удивительно! А ты знал, что у Кубенки жена иудейка? Они вовсе не такие, как говорят про них на улице. — Пани удручённо качает головой. — Я столько ещё не знаю. А невеста у Шмуэля есть? Индро спотыкается на ровном месте и бормочет что-то невнятное. Как отвечать-то? — Нет, нету у него невесты. Он, может, вообще станет священником иудейским, как дед его. — Ну, судя по тому, что у иудейского священника есть внук, обета безбрачия они не дают. — Роза перепрыгивает через очередной ручей и оборачивается. — Ему понравилась моя книга. Он совсем недурно образован для... Пани Рутхард замолкает, подбирая слово. — Для иудея? Для простолюдина? Для мужчины? — Индро не спешит переступать через кажущуюся чёрной воду. — Вы, пани, сами не знаете, чего хотите. То вам невместно с компанией бандитов, то вам одного из них в собеседники подавай! — Никогда я не говорила ничего про бандитов! — Роза хмурится. — Что ты из меня делаешь какую-то самодурку! Я умею ценить в людях их разум, а не их происхождение! — Все вы так говорите! А потом, поутру, в одних подштанниках мужика из покоев выставляете! Нечего брату моему жизнь портить вниманием своим. Он и так... — Индржих замолкает, понимая, что и без того уже слишком много сказал. Роза моргает раз, другой, а затем поджимает губы и кивает. До особняка они идут молча. Пани Рутхард старательно избегает Индро, насколько это вообще возможно в узком подземном переходе, и даже через затопленную часть перебирается сама, сняв туфли и высоко подвязав платье. Заговаривает перед самым выходом: — Могу я надеяться, — голос у Розы очень спокойный, — что эта беседа останется между нами? Индро кивает. Он, наверное, был слишком резок, но после того разговора со Шмуэлем не хочет рисковать. Брат и так мучается. Если пани начнёт лезть к нему со своими расспросами и вниманием — ни к чему это хорошему не приведёт. У знатной, богатой, красивой Розы и безродного полуиудея Шмуэля нет общего настоящего, не то что будущего. Так зачем травить душу и несбыточного желать? Во дворе особняка Рутхардов какие-то бродяги пытаются угрожать, но отпугивает их даже не меч Индро, а то, как прищуривается и тянется за арбалетом Роза. По разгромленным комнатам они идут молча, как по кладбищу. Пани изредка что-то поднимает с пола, проводит рукой по стене с явно пустым местом там, где был разорванный в клочки гобелен. Они поднимаются в башенку и останавливаются перед дверью в комнату Розы. — Я буду благодарна, если ты оставишь меня одну, — пани смотрит на разбросанные, растерзанные вещи: книги, постельное бельё, одежду. Индржих кивает и уходит вниз. Сгребает совсем явный мусор в кучу, расставляет то, что уцелело: мебель, посуду, утварь. А после сидит до утра, сжигая в очаге обрывки ткани и щепки. Стая въезжает в ворота с рассветом. Черт командует громогласно и резко, двор вычищают для то ли украденных, то ли купленных телег. Птачек тоскливо жалуется на Шмуэля, Кубенка прячется в винном погребе, а Брабант велеречиво уверяет всех, что он настолько превосходный учитель — дайте ему только сутки, и все кругом немедленно освоят влашский. — Слышь, спаситель сирых и убогих, — Черт как из-под земли выскакивает. — Жижка велел тебе тряхнуть за мошну этого минцмейстера на предмет ключей от сокровищниц и путей отхода. Давай, метнись кабанчиком. — А сам он где? — Индро не то чтобы сомневается в словах Гинека, хотя после Малешова причин для доверия нет, но Жижки действительно нигде не видать. — Где-где... В аптеке. — Черт кривит губы. — А если точнее, то уже, поди, в кровати аптекарки своей. Вернётся к вечеру. Или к утру. Или через пару дней. Топай давай. Индро кивает обречённо: опять со своим паничем поговорить не успел — и уходит. — Эй, еврейчик, да-да, ты, — Черт машет Шмуэлю. — Иди-ка, проверь там пани. Чё-то она подозрительно тихо себя ведёт, не к добру такое. — А тебе нужно, чтоб знатная дама, как кура без головы, металась? — Катерина словно ждёт удобного момента, чтобы вступить в спор. — Вот ты... — А мне нужно, — Гинек шагает ближе и, склонившись, шепчет ей почти на ухо, — чтоб эти идиоты наедине остались. Пусть там подерутся, потрахаются, да хоть книжки свои заумные будут вслух читать. Но перестанут уже с печальными рожами друг по другу вздыхать. — Ты в свахи, что ли, заделался? — Ката не отшатывается, а, задрав голову, смотрит ему прямо в глаза, впервые отмечая, что Гинек не в декольте ей пялится, а, как приличный, старательно удерживает взгляд на лице. — Люблю, знаешь, делать людей счастливыми. Развлекаюсь так. — Черт краснеет неловко и ужасно нелепо, пятнами. — Ты это... шла куда-то? Катерину разбирает смех, и она демонстративно медленно кладёт ладонь ему на плечо, притягивая ближе, касаясь своей щекой его щеки. — Что, и меня можешь осчастливить? — она шепчет с придыханием. — А, Гинек? — Кого надо убить? — Черт сипит сильнее обычного. Ката, не выдержав, смеётся и обнимает его, похлопывая по спине, отстраняется и щёлкает Гинека по носу. Это нелепо, но он всё больше напоминает ей дурного щенка, по недоразумению выглядящего волкодавом. — Пойдём-ка на рынок сходим. А то Янош мне уже все уши прожужжал, что даже соли не осталось на кухне. — Она подхватывает Черта под руку и не может отделаться от мысли, что последний раз так спокойно и мирно себя чувствовала ещё до войны. В той, очень прошлой жизни. Гинек переставляет ноги, почти не чувствуя их. Всё, что он способен сейчас ощущать, — тонкое тепло Катиной руки, что лежит на его локте, запах сливы и меда от её волос, тихий шорох ткани платья. Даже если она сейчас отведёт его за угол и прирежет там — пускай. Умрет он счастливым.