Высокие отношения

Все, решительно все заняты делом. Кроме этого... Ценного приобретения. Жижка качает головой, глядя на страдающего от невостребованности панича. Нет, Птачек, конечно, сокровище и в прямом, и в переносном смысле: отличный лучник, неплохой мечник, денежный мешок в перспективе. Владетель Ратае над Сазавой и Польны, по браку родня Кунштатам станет, по отцу с Липскими панами связан. Очень-очень нужный им человек. Но какой же дурень, просто поразительный! Особенно в том, что касается отношений чуть сложнее, чем пан-прислуга. Вот и сейчас: глядит на Индро с такой обидой, словно тот ему в пиво плюнул. И старается незаметно оттеснить от оруженосца то дочку Рутхарта, то еврейчика. Такое ощущение, что каждый взгляд, каждый вздох, каждое движение ресниц Индржиха — все должно быть только про его панича. Дай ему волю, Ян Птачек замуровал бы Индро в башне, чтоб как в сказке: вход через тайную дверь, а ключ — панский член. — А вы, пани Роза, уже просватаны? — Панич вытесняет с лавки Индро, медленно и якобы незаметно выпихивает ближе к краю. Тот поначалу отсаживается все дальше и дальше, не понимая, что происходит, а потом, когда лавка заканчивается, с долгим вздохом встаёт и уходит, бормоча что-то про кузницу и помощь Магдалене. — Ещё нет. — Пани Рутхард на Птачека даже не смотрит, все ее внимание занимает книга, в которой она что-то отмечает. — Но вам вынуждена буду отказать. Панич замирает испуганной мышью. Жижка даже немного завидует этой незамутненности. Ну кто вообще с дамами ведёт беседы о замужестве, если не собирается предложение делать? Или Птачек боится, что все эти дружеские беседы Розы и Индро — что-то большее, чем просто милая болтовня? Ну это он вовсе не в себе. Каждый имеющий глаза видит — пани Рутхарт увлечена совершенно другим мужчиной. Тем, что мрачно точит кинжал и ворчит о вреде католиков, фон Бергова и тупых гоев. Чего в этих отношениях больше — любовной страсти или исследовательского интереса — так ли уж важно? Пускай развлекаются, пока молоды. Остепениться и погрязнуть в рутине семейной жизни всегда успеют. — Папенька считает, — Роза поднимает глаза и пристально глядит не на возможного жениха, а в другой конец комнаты, на еврейчика, застывшего статуей у окна, — что мне ещё рано думать о замужестве. И я с ним совершенно согласна. Брак — это дело важное, ответственное. Мужа нужно выбирать тщательно, взвешенно. Иные дамы подходящей кандидатуры годами ждут! Годами! Голос ее, поначалу тихий, к концу отповеди возвышается и гремит почти пушечными залпами. Пани хмурит брови и от тяжести её взгляда кажется, что плиты пола сейчас трещинами пойдут. Шмуэль, поднявший голову при первых словах пани, вздрагивает и краснеет неловко, когда Роза кивает — то ли самой себе, то ли ему. Да уж... Сурова девчонка. Если бы на Жижку так бабы смотрели, он бы, может, тоже, как Птачек, в содомиты подался. От греха. А панич, словно не замечая почти предгрозового напряжения в воздухе, вздыхает горестно и бормочет что-то про разумных женщин и тяжкую свою долю. Это он что, от пани Рутхард сочувствия, что ли, ждет? Ой дураааак. Роза, видимо придя к таким же выводам, удручённо качает головой и, встав из-за стола, уходит. Еврейчик тащится за ней, как пришитый, а Птачек, явно тоскующий, решительно подсаживается к Жижке, пытаясь вовлечь его в беседу о женщинах. Смотреть на этого мученика от содомии смешно и стыдно. Ну он что, всерьез думает, что все кругом тупые и слепые? Не замечают, как он кружит над собственным оруженосцем, словно ворон над павшей лошадью? Жижка тихо смеётся, вспоминая как за первой своей барышней увивался. И спросить-то не у кого: он таким же дураком был в двадцать? Так же тупым телком смотрел, краснел от любого намека и испуганно замирал при взгляде на объект страсти? Да нет, ну невозможно: этот балбес юный уникален, он и жив-то до сих пор только благодаря божественному попустительству и заботе Индро. Так напропалую хамить и Яношу, что имеет доступ к еде, и Катерине, что лечит их всех — это совсем нужно быть... Птачеком. Панич, явно принявший этот смех на свой счёт, распаляется и, как обычно, несёт чушь, можно не вслушиваться даже. Брешет Птачек уверенно и активно, но все про одно: про свои подвиги разнообразные — и ратные, и постельные. А нет, в этот раз не про подвиги, в этот раз болтун с претензиями пришел. А почему к Жижке-то? — И он уехал опять! Без меня! Вы моего оруженосца гоняете, как вола! Заведите себе мальчишку на побегушках и что хотите с ним делайте, а Индро — мой оруженосец! Мой! Жижка морщится; вот противный же голос у панича. — Вы, пан Птачек, путаете что-то, никто вашего оруженосца не гоняет. Индржих по каким-то своим делам уехал. Может, даму сердца навестить, а может, напиться в тишине. Мне почём знать? — Какую ещё?! — Птачек срывается почти на визг, кашляет и жадно хлебает вино из кружки. — Какую ещё даму? — Ну как же, неужто не слышали вы о Зимородке? Купальня. Индро очень хозяйке с делами помог. Говорят, лично девушек выбирал для работы. — Жижка почти смеётся над ошеломлённым паничем. — Ну, это дело молодое. Индро парень холостой, а мыльщицы там действительно хороши. Вы сходите, полюбопытствуйте. Птачек вскакивает из-за стола, взмахивая руками и причитая, и бросается прочь из зала. — Куда вы, панич? — кричит Жижка ему вслед. — Нешто прямо сейчас собираетесь девушек оценить? Ответа он не ждёт, конечно, смеётся в голос над дуростью пацанской и думает, что надо бы Индро действительно услать, да вон, хоть ещё раз к Ваваку, пущай Птачек побесится. Выбежав в коридор, Ян замирает. Он и сам не знает, что собирается сделать: догнать и отчитать Индро за непотребные связи, действительно рвануть в купальни и девок допрашивать, или напиться в ближайшей корчме? Ему отчего-то казалось, что самые страшные испытания позади. Все эти недопонимания и неловкости. Панические мысли о греховности себя и своих чувств. А оказалось, мало смириться с геенной огненной и своей инаковостью. Надо как-то удержать свою связь, запретную со всех сторон, в тайне, но без чрезмерности. Чтоб Индро знал — он больше, чем просто доверенный слуга. А вот остальные чтоб не догадались. Как-то исхитриться прожить жизнь в компании только оруженосца, хотя предстоит унылый навязанный брак с этой наверняка скучной, невзрачной, неинтересной пани Йиткой. Неужели Ян много просит?! Ему же нужно-то совсем капельку свободы. Кусочек простого панского счастья: избавившись от опеки дядюшки, ездить с Индро на охоту, в таверны, да в диковинные земли. Может быть, посетить Прагу, Рим, Неаполь. Повоевать немного — только ради славы. А потом... Тут мысли вязнут, как мухи в смоле. Про потом почему-то не придумывается. Не может Ян вообразить ни себя старым, как Гануш, ни Индро в возрасте Радцига. А уж совместное бытие и вовсе не складывается ни во что внятное. Ну, то есть, был бы Индржих девицей — там-то все ясно. Дети, совместные заботы — все так живут. А с мужиком как жить? Ну, то есть, понятно, что ничего принципиально иного — все едят, спят и делят одну спальню. Но дальше-то что?! Никак не получается в мирную Ратаевскую жизнь вместить их с Индро. Вообще за пределами вольницы, что в стае царит, Ян уже и не представляет себе жизни. Конечно, он хочет обратно в свою постель. К нормальной еде и пиву. К родным стенам и землям. Но если выбирать между привычным и Индро, выбора-то и нету вовсе, потому что самая уютная перина кажется жёстким комковатым тюфяком, если спать на ней в одиночку. Может, бросить все и уйти в бандиты? Но тогда придётся спать на сене, мыться в ручье и драться за гроши, а то и вовсе задарма — лишь бы выжить... Птачек вздыхает — это все слишком. Сложно, странно, непонятно. Может и не стоит спешить с изгнанием дядюшки? Ну пусть поуправляет землями ещё лет пять... Десять. А Ян пока мир поглядит. В Московии, говорят, зимой снега — дома по самые крыши заметает. А в Венеции между домами каналы и по ним корабли плавают. Гроб Господень, опять же... Столько всего есть в мире неведомого. Столько дорог, по которым могут ехать два совершенно одиноких рыцаря. Просто — ехать. Не так уж и важно, куда.