Предчувствие

— Ну целуй давай. — Богута пихает Жижку. — И иди уже отсюда. Плодись и размножайся, как господь велел... Славка смеётся смущенно и целует Жижку сама. Совсем легко, скорее намеком, чем прикосновением. Богута смотрит с улыбкой — вот то, ради чего он продолжает служить господу. Именно такие моменты, не отпевания или проповеди, а свадьбы и крестины. Бог есть любовь, и когда этой любви становится чуть больше — это прекрасно. Даже если свадебный пир — просто кувшин вина и краюха хлеба, а наряд невесты от повседневного отличается только яркой шалью. Но то, как сияют глаза у Славки, то, как бережно ее держит за руки Ян Жижка — дороже любых кафтанов и ценнее самых дорогих вин. Очень не хочется портить эти мгновения тихого счастья, но Богута не собирается лгать этим двоим. — Но ты понимаешь, да, что это вот все, — священник машет рукой, — вилами на воде. Жижка кивает. Понятно: брачный этот обряд что был, что не был. Перед богом-то, конечно, муж и жена они теперь, но перед людьми... Впрочем, что ему те люди? Пока он нищий разбойник, никому дела не будет до его супруги. А там — он позволяет себе помечтать, — как освободят Вацлава, тогда и вовсе никто не посмеет слова против этого брака сказать. Неплохо бы, конечно, было в нормальной часовне обряд провести, чтоб вписали их в церковные книги, но это и после решить можно. Как с серебром разберутся. А пока он, раздав указания охламонам и Индро, уводит Славку наверх. В конце концов, может у него хоть что-то быть по-человечески? Закрепление брака, например? Жижка старается не думать о том, что с этих ублюдков станется вломиться в самый приятный момент с воплями о пожаре, чуме или дожде из саранчи. Нет уж, он наконец-то добился желаемого, Славка теперь его и только его женщина, и хрен кто им помешает! Но дверь он на всякий случай сундуком подопрет. Двумя. Богута смотрит вслед новобрачным и с тяжким вздохом уходит освежать в памяти влашский. Что там он вообще помнит? Кроме lupus ad lupus hominem и Res gravissima in muliere sunt oculi eius. Вспоминаются исключительно названия частей тела и частушки непристойные и богохульные. А это, наверное, не лучшая идея: приветствовать паству историей о том, где именно у папы Александра застряло распятие. — А ну стой! — Черт рычит где-то за углом, и Богута предусмотрительно делает шаг в сторону. — Здрасьте, святой отец, до свиданья, святой отец, — скороговоркой выпаливает пробегающая мимо Власта. В руке у нее зажат пук репейника, она скользит по отполированным плитам пола и скрывается в переходах особняка. Только и остаётся после — запах скошенной травы, мяты да меда. — Где змея эта?! — Гинек похож на пугало сильнее обычного, в волосах у него торчат колючки, а судя по следам на полу, подошвы сапог испачканы в каком-то масле. За ним с воплями и стонами тащится десяток котов. От пана Гинека несёт валерианой так, что впору его сдавать в пользование нервным дамам для успокоения. Один из котов, видимо, отчаявшись, издает душераздирающий крик и прыгает Черту на плечо. Тот с проклятиями пытается оторвать от себя пушистого бандита, но сдается и стоит, придерживая стонущего кота за жопу. Тот воет хрипло и отчаянно и скребёт по наплечнику когтями. Богута делает очень честное лицо и пожимает плечами. Чего опять эта парочка не поделила, он выяснять не хочет. Черт плюет на пол и убегает дальше, продолжая грозить кому-то поркой, мылом во рту и браком с Яношем. Иной раз кажется, что Гинек в детстве не перебесился или это буйный нрав девчонки так влияет на неокрепший его разум. Но стоит этим двоим оказаться на расстоянии полета стрелы, как творится форменный бедлам. Вот и в этот раз, чем-то не угодил Черту тот юноша, который привел накануне к воротам Власту и Иржика. Что уж там они не поделили — загадка. Никто, кроме Черта, этого неведомого "хлыща блеклого" не видел. Но, судя по красочным описаниям, там как минимум всадник апокалипсиса, поедающий котят был. И Власту он то ли в голом виде принес, то ли сношал прямо у ворот. Ничем иным истерику Гинека объяснить невозможно. Он орал, как папаша обесчещенной девицы, и живописал такие ужасы, что послушать эти нравоучения сползлась вся банда. Мужики, разинув рты, внимали пространной речи о благонравии, подобающем поведении и неумных девках, что вешаются на всех подряд, а потом брюхатеют без мужа. Гинек в роли блюстителя добродетели выглядел ровно настолько нелепо, насколько звучал. Но говорил так складно и ожесточенно, что народ начал делать ставки — в тягости уже Ягеночек или ещё не успела. Комар из задних рядов рвался вперёд, судя по всему, тоже имея что сказать по поводу морального облика юной девы, но Янош держал крепко, а после и вовсе уволок товарища в особняк. Власта сначала краснела, потом бледнела, а потом, обозлившись, заявила, что если пан такой умный, то чего он такой неженатый? Ему бы задуматься о своем поведении, да сыскать себе пару, да вон... Хоть Катерине предложение сделать. Жертва карательного сватовства шла мимо с корзиной белья и от эдакой угрозы остолбенела. Черт заорал, что вот возьмёт и женится, да хоть сейчас! А некоторых упрямых девок в дочери запишет и будет воспитывать, как положено — розгами, а не вот это вот все! Грозил схватить хворостину и ума вложить в задние ворота, покраснел, как головешка, и заткнулся только от робкого вопроса Иржика — тот очень тихо спросил: "Вы и меня станете бить, пан почти папенька?" и расплакался. После этого спор утих сам собой. Катерина бросила в Гинека стиркой, пригрозив пальцы переломать, чтоб кольцо надеть не мог, и унесла в дом рыдающего Иржика. Власта, мазнув по толпе поверхностным взглядом, от которого мужики напряглись и попятились, ухватила под руку Шмуэля и увела его за собой, расспрашивая о Саре и Лихтенштейне. А Стая, ворча, разбрелась по особняку — пить, жрать колбасу и приглядывать за наемниками Барабанта. Тот сам скользкий, как угорь, и людей привёл себе под стать. Одному Катерина уже рожу подправила за неумение руки и язык при себе держать. Потом ему же за оскорбление дамы добавил Микеш. А остальные, глядя на замотанного в бинты и лубки товарища, присмирели и заткнулись. Но смотрели по-прежнему: жадно и хищно на женщин, с недоверием и опаской на мужчин. Индро ворчал, что набрал им француз каких-то придурков. Богута вздыхает — все они безумны в равной степени: и взрослые, и дети. В главном зале особняка Брабант пытается научить троицу бездарей зачаткам иноземной речи, но, право слово, легче было бы Барбоса обучить игре на лютне. Индро единственный, кто хоть немного запоминает и воспроизводит произнесенные мудреные фразы. Птачек тоскливо смотрит на галдящих то ли по-влашски, то ли по-французски бандитов. Роза что-то тщательно вырисовывает в книге, а Иржик, сидя под столом, вяжет узлы на чём-то, что до боли напоминает порезанные лентами кардинальские шоссы. Мир, благодать и покой. — Слышь, раб божий, подь сюды. — Кубенка машет Богуте из-за угла. — Давай-ка помянем вольную жизнь атамана да заодно проясним кой-чего по поводу католиков и иудеев. Я вот правильно мыслю, что ежели Шмуэлю в нашу веру переходить, то ему надобно обратно к херу кожу пришивать? Или можно как-то без членовредительства? А? Что там вообще говорят святые книги о союзах иудеев и всех остальных?