Глава 2. Тревожные вести

Гонец прибыл на рассвете, когда туман ещё стелился по внутреннему двору Чёрной Башни. Си Ень принял его в малом зале совета — один, не желая будить Мэйлин раньше времени. Она плохо спала последние ночи: ребёнок, которого она носила, был беспокойным, и даже через связь Си Ень чувствовал её усталость, тянущую тяжесть внизу живота, приступы тошноты, накатывающие без предупреждения. — Говори, — велел он, и гонец, молодой заклинатель с обожжённым лицом, упал на колени. — Господин... Застава Красной Скалы... атакована. Тёмные твари из ущелья. Десятки... может, сотни. Командир Вэй Лун просит подкрепления. И... — он запнулся. — И? — Целителя, господин. Много раненых. Яд тварей... обычные лекарства не помогают. Си Ень стиснул подлокотник кресла. Застава Красной Скалы — пограничный форпост, первая линия обороны между землями Чёрной Башни и Разломом, откуда порой выползала древняя тьма. Там служили его люди. Там гибли его люди. — Сколько времени у них есть? — День, господин. Может, два. Твари не отступают. День. Два. Слишком мало, чтобы собрать армию, но достаточно, чтобы успеть самому. — Буди командиров, — приказал он. — Выступаем через два часа. Малый отряд, только добровольцы. Остальным — укрепить башню и ждать. Гонец поклонился и исчез. Си Ень ещё мгновение сидел неподвижно, потом поднялся и пошёл в спальню — будить жену, которая, он знал, и без того уже не спала. Мэйлин сидела у окна, расчёсывая волосы. В мягком утреннем свете её силуэт казался особенно хрупким — и особенно упрямым. Она обернулась, когда он вошёл, и по её глазам он понял: она уже знала. — Застава Красной Скалы, — сказала она. Не вопрос — утверждение. — Ты слышала? — Я почувствовала. — Она коснулась груди, там, где билось сердце. — Твою тревогу. И потом служанка шепталась с кем-то в коридоре. Когда выступаем? — Я выступаю, — поправил Си Ень, подходя к ней. — Ты остаёшься. Мэйлин отложила гребень. Медленно, очень медленно поднялась. Её живот уже округлился — пятый месяц, драгоценное бремя, — но взгляд был твёрдым, как закалённая сталь. — Там раненые. Отравленные ядом тварей. — Я возьму других целителей. — Каких? Лань Фэй сломала руку на прошлой неделе. Старый Вэнь едва ходит. Молодые ученики не справятся с массовым отравлением, они никогда не видели яда древних тварей. — Она шагнула к нему, положила ладонь ему на грудь. — Си Ень. Я единственный целитель в башне, кто знает противоядия. Ты это понимаешь. — Я понимаю, что ты носишь нашего ребёнка. — И я понимаю, что там умирают твои люди. Они стояли друг напротив друга — огонь против золота, упрямство против упрямства. Через связь Си Ень чувствовал её решимость, острую и непоколебимую. И под ней — страх. Не за себя. За тех, кого она могла спасти и не спасёт, если останется. — Мэйлин... — Я буду в тылу. Только в лазарете. Не приближусь к бою. — Она взяла его лицо в ладони, заставила смотреть себе в глаза. — Ты можешь приказать мне остаться. Ты глава, а я — заклинательница твоей башни. Но тогда люди умрут. И ты будешь знать, что мог это предотвратить. Си Ень закрыл глаза. Уткнулся лбом в её лоб. Его руки сами легли на её живот, туда, где билось ещё одно маленькое сердце. — Если с тобой что-то случится... — Не случится. Я осторожная. — Ты самая неосторожная женщина, которую я знаю. — Тогда почему ты на мне женился? Он не нашёл, что ответить. Только крепче прижал её к себе, вдыхая запах её волос — травы и мёд, золотой свет и тепло. Его жена. Его сердце вне тела. — В тылу, — сказал он наконец. — Только в лазарете. Обещай. — Обещаю. Лисян они разбудили вместе. Девочка сонно тёрла глаза, пока Мэйлин объясняла, что мама и папа уезжают на несколько дней, а она останется в башне под присмотром нянек и стражей. — Куда уезжаете? — спросила Лисян, мгновенно просыпаясь. — На битву? Можно с вами? — Нет, — хором ответили Си Ень и Мэйлин. — Но я хочу! Я же буду великой воительницей! — Будешь, — Си Ень присел перед ней, взял её маленькие руки в свои. — Но сначала нужно вырасти. И научиться. А пока твоя задача — охранять башню, пока нас нет. Справишься? Лисян насупилась, но важность миссии её явно впечатлила. — Справлюсь. А вы вернётесь? — Вернёмся, — пообещала Мэйлин, целуя её в макушку. — Всегда возвращаемся. — И маленький братик? — Лисян положила ладошку на живот матери. — Он тоже вернётся? Мэйлин улыбнулась, хотя что-то кольнуло в груди — предчувствие, которое она отогнала как глупость. — И он тоже. Обещаю. *** До заставы добрались к вечеру следующего дня. То, что предстало перед ними, было хуже, чем описывал гонец. Стены форпоста почернели от копоти и чего-то худшего — тёмной слизи, которую оставляли твари. Во дворе громоздились тела: и людские, и те, другие — бесформенные, многолапые, с остатками щупалец и слишком большим количеством глаз. Командир Вэй Лун встретил их у ворот. Его рука висела на перевязи, лицо было серым от усталости. — Господин. Госпожа целительница. — Он поклонился, пошатнувшись. — Благодарю... что прибыли. — Сколько раненых? — сразу спросила Мэйлин. — Сорок семь. Двенадцать — тяжело. Яд... мы не знаем, как его остановить. Он разъедает изнутри. — Покажите мне. Лазарет разместили в главном зале, единственном достаточно большом помещении. Раненые лежали на соломенных тюфяках, некоторые — прямо на полу. Стоны, хриплое дыхание, запах крови и чего-то сладковато-гнилостного. Мэйлин прошла между рядами, останавливаясь у каждого. Её пальцы светились золотом, когда она касалась почерневших ран, проверяя глубину поражения. — Яд древних тварей, — пробормотала она. — Медленный. Убивает не сразу — даёт надежду, а потом забирает. — Она обернулась к помощникам. — Мне нужен желтокорень, серебряная полынь и... — она на секунду задумалась, — и пепел саламандры. У кого есть саламандра? — У меня. Си Ень стоял в дверях. Его саламандра — маленькая огненная ящерка — выглянула из рукава и вопросительно пискнула. — Мне не нужна она вся, — успокоила Мэйлин. — Только немного пепла из-под чешуи. Она скоро линять будет? Саламандра пискнула снова, на этот раз возмущённо. — Через неделю, — перевёл Си Ень. — Тогда придётся обойтись тем, что есть. Начнём с тяжёлых. Мэйлин работала всю ночь. Си Ень хотел остаться с ней, но его место было на стенах. Твари не ушли — они затаились в ущелье, ожидая темноты. С наступлением ночи атаки возобновились, волна за волной, и он встречал их огнём, выжигая тьму до рассвета. К утру твари отступили. Но все знали — это передышка, не победа. — Они ждут чего-то, — сказал Вэй Лун, вглядываясь в ущелье. — Обычно они не так настойчивы. Нападут, отступят, вернутся через луну. А эти... — Что-то их гонит, — согласился Си Ень. — Или зовёт. Он чувствовал это — тяжёлое, маслянистое присутствие на краю сознания. Что-то древнее шевелилось в глубине Разлома. Что-то, чему не место в мире живых. — Господин! — Голос дозорного. — Движение в ущелье! Си Ень обернулся. Из тьмы между скалами выползало нечто — огромное, медленное, увенчанное десятками светящихся глаз. Тварь-матка. Родительница той мелкой мерзости, что терзала заставу. — Всем отступить, — приказал он, и пламя в нём взревело, рвясь наружу. — Я разберусь сам. *** Бой был жестоким и коротким. Си Ень обрушил на тварь всю мощь огненного источника. Пламя, белое от жара, сжигало её плоть, испаряло щупальца, взрывало глаза. Тварь визжала — не голосом, а чем-то, что резало сознание, как ржавый нож. Она пыталась дотянуться до него, но огонь был стеной, щитом, оружием. Си Ень не давал ей ни мгновения передышки. А потом она закричала по-настоящему — предсмертным воплем, — и из её разорванного тела хлынула волна тьмы. Не физической. Магической. Проклятие, последний дар умирающей твари, слепой удар во все стороны. Он накрыл заставу мгновенно. Си Ень успел поставить щит, отвести большую часть удара от стен. Но лазарет... Мэйлин. Он бросился туда, не разбирая дороги, не слыша криков за спиной. Ворвался в зал, где раненые корчились от новой боли, где целители застыли в оцепенении от магического удара. Мэйлин стояла посреди зала. Её золотой щит — хрупкий, слабый по сравнению с его огнём — успел развернуться, защитил раненых. Но сама она... Она медленно опустила руки. Посмотрела на него. И он увидел в её глазах то, что заставило его сердце остановиться. Ужас. — Си Ень... — прошептала она. — Ребёнок... я почувствовала... что-то не так... Она пошатнулась. Он поймал её прежде, чем она упала, прижал к себе, и через связь на него обрушилось всё — её страх, её боль, и что-то ещё. Что-то неправильное. Маленькая искра жизни внутри неё, их ребёнок, мигнула, как свеча на ветру. И изменилась. *** Дорога обратно слилась в одно непрерывное кошмарное пятно. Мэйлин была в сознании — это было почти хуже, чем если бы она потеряла его. Она сидела в повозке, бледная до синевы, одна рука на животе, другая — вцепилась в край скамьи так, что костяшки побелели. Она почти не говорила. Только смотрела в пустоту и время от времени вздрагивала, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Си Ень не отходил от неё ни на шаг. Он держал её за руку, посылал через связь всё тепло, какое мог, — но что-то между ними изменилось. Там, где раньше он чувствовал две жизни — её и маленькую, новую, — теперь была... странность. Ребёнок был жив. Но его присутствие ощущалось иначе. Как мелодия, в которой сменилась тональность. — Мэйлин, — говорил он снова и снова. — Мэйлин, смотри на меня. Всё будет хорошо. Мы вернёмся, целители осмотрят тебя, всё будет... — Не будет. — Её голос был хриплым, чужим. — Я чувствую. Что-то... сломалось. Внутри него что-то сломалось. — Ты не знаешь... — Я целительница, Си Ень! — Она вскинула на него глаза, и в них блеснули слёзы. — Я знаю. Я чувствую своё тело. Чувствую его. Что-то не так. Он не нашёл слов. Только крепче сжал её руку и приказал вознице гнать быстрее. В Чёрной Башне их встретила Лисян — вырвалась от нянек, бросилась к родителям, и Си Еню пришлось поймать её на бегу. — Папа! Мама! — Она сияла. — Вы вернулись! Вы обещали, и вернулись! А что с мамой? Почему мама такая бледная? — Мама устала, — сказал Си Ень, и голос его почти не дрогнул. — Мама много работала и очень устала. Ей нужно отдохнуть. — А братик? Мэйлин издала звук — не то всхлип, не то вздох. Отвернулась, чтобы дочь не видела её лица. — Братик тоже отдыхает, — сказал Си Ень. — Лисян, солнышко, побудь с няней, хорошо? Мне нужно отвести маму к целителям. — Но... — Пожалуйста. Что-то в его голосе заставило Лисян притихнуть. Она кивнула, и её глаза — такие же, как у него, с огненными искрами — смотрели серьёзно и встревоженно. — Хорошо, папа. Я буду ждать. Целители осматривали Мэйлин до глубокой ночи. Си Ень ждал за дверью, меряя шагами коридор, пока камни не начали нагреваться от его присутствия. Стражи благоразумно держались на расстоянии. Даже саламандра, обычно игривая и любопытная, сидела у него за пазухой тихо, словно понимая. Когда старшая целительница вышла, он остановился так резко, что едва не сбил её с ног. — Что с ней? Что с ребёнком? — Госпожа Мэйлин физически здорова, — осторожно начала целительница. — Истощена, но это пройдёт с отдыхом. Ребёнок... жив. — Но? Целительница помедлила. Она служила в башне тридцать лет и видела многое, но взгляд главы сейчас заставлял её выбирать слова с величайшей осторожностью. — Проклятие твари задело его, господин. Мы не знаем точно, как именно. Энергетические потоки... нарушены. Изменены. Это может не значить ничего. А может... — она не договорила. — Может — что? — Может повлиять на его развитие. На здоровье после рождения. Мы не можем сказать точнее, господин. Нужно время. Время. Си Ень ненавидел это слово. Время ничего не давало, только забирало. — Могу я к ней? — Да, господин. Она спрашивала о вас. Мэйлин лежала на постели, неподвижная, как фарфоровая статуэтка. Глаза закрыты, но Си Ень знал — она не спит. Через связь он чувствовал её отчаяние, глубокое и тёмное, как колодец без дна. Он сел рядом. Взял её руку. — Это моя вина, — прошептала она, не открывая глаз. — Ты говорил не ехать. Говорил. А я не послушала. — Мэйлин... — Я думала, я могу всё. Могу спасать людей и защитить ребёнка. А теперь... — её голос сорвался. — Что я наделала, Си Ень? Что я наделала с нашим сыном? — Ты спасла сорок семь человек. — Какой ценой? Он не знал, что ответить. Только лёг рядом, обнял её, прижал к себе. Она плакала — беззвучно, страшно, — и он плакал вместе с ней, не стыдясь слёз. Их ребёнок. Их маленький огонёк, которого они так ждали. — Он жив, — сказал Си Ень. — Слышишь? Он жив. Что бы ни случилось — он жив. Мы справимся. Вместе справимся. Мэйлин ничего не ответила. Только крепче вцепилась в него, словно он был единственным, что удерживало её на плаву. *** Цзин Юй прибыл через три дня. Он не стал дожидаться официального приглашения. Не стал слать гонцов с вопросами. Просто появился на пороге башни — запылённый с дороги, с тёмными кругами под глазами. — Мне снилось, — сказал он вместо приветствия, когда Си Ень встретил его во дворе. — Каждую ночь, с тех пор как вы уехали на заставу. Я видел тьму. И золотой свет, который пытался её удержать. — Он помолчал. — Как она? — Плохо. — Си Ень провёл рукой по лицу. Он не спал толком все эти дни. — Физически поправляется. Но... она винит себя, Юй. Не выходит из комнаты. Почти не ест. С Лисян не разговаривает, потому что не может смотреть ей в глаза. — А ты? — А я не знаю, что делать. — Признание далось ему тяжело. — Я глава Чёрной Башни. Я побеждал армии. Убивал чудовищ. А собственную жену утешить не могу. Цзин Юй положил ему руку на плечо. Его прохлада просочилась сквозь ткань, успокаивая, остужая. — Отведи меня к ней. Мэйлин сидела у окна. За три дня она словно постарела на десять лет. Щёки ввалились, под глазами залегли тени. Золотые искры в волосах потускнели. Она смотрела в сад, где Лисян играла с огненными бабочками, и в её взгляде была такая тоска, что Цзин Юй на мгновение замер на пороге. — Мэйлин. Она обернулась. На её лице мелькнуло что-то — узнавание, слабая тень прежней теплоты. — Юй. Ты приехал. — Конечно, приехал. — Он подошёл, опустился на колени рядом с её креслом. Взял её руки в свои. — Как ты могла подумать, что я не приеду? — Я... — она отвела взгляд. — Я не хотела, чтобы ты видел меня такой. — Какой? Живой? Мэйлин, ты выжила. И ребёнок выжил. — Ребёнок... — она всхлипнула. — Ты не понимаешь. Цзин Юй, я целительница. Я чувствую его каждый день. Его энергетический контур... он повреждён. Сломан. Я не знаю, родится ли он живым. А если родится... каким он будет? Что я с ним сделала? Цзин Юй молчал. Его серебряные глаза, обычно непроницаемые, смотрели на неё с болью, которую он не пытался скрыть. — Можно? — он коснулся её живота. Она кивнула. Он положил ладонь туда, где под слоями ткани и плоти билось маленькое сердце. Закрыл глаза. Его дар — проклятый, благословенный дар ясновидения — потянулся к этой новой жизни, к её будущему. И он увидел. Мальчик. Маленький, хрупкий, с глазами цвета расплавленного золота и огненными прядями в чёрных волосах. Тихий. Серьёзный не по годам. Сидит над книгой, пока другие дети бегают во дворе. Спотыкается на ровном месте. Задыхается от того, от чего другие даже не устают. Мать склоняется над ним, отец смотрит с мучительной нежностью, сестра держит за руку... Живой. Больной — да, слабый — да, не такой, как другие, — да. Но живой. Цзин Юй открыл глаза. — Мэйлин, — сказал он. — Посмотри на меня. Она подняла взгляд. В её глазах стояли слёзы — и отчаянная надежда, которую она боялась выпустить наружу. — Ты веришь, что я ясновидящий? — Я... да. Конечно. — Тогда поверь мне сейчас. — Он взял её лицо в ладони, заставил смотреть себе в глаза. — Ты не потеряешь этого ребёнка. Он родится. Он будет жить. У тебя будет сын, Мэйлин. Очень необычный мальчик. — Необычный? — её голос дрогнул. — Что это значит? Цзин Юй, что ты видел? Что с ним будет? Он помедлил. В его видении было столько всего — и свет, и тени, и долгие ночи у постели больного ребёнка, и улыбка мальчика, редкая и оттого бесценная. Сказать всё? Сказать часть? Она и так едва держится. — Я видел, что он будет любим, — сказал он наконец. — Тобой, Си Енем, Лисян. Мной. Он будет окружён любовью каждый день своей жизни. — Он вытер слёзы с её щёк. — Это плохое будущее? — Нет, — прошептала она. — Нет, но... он будет здоров? Скажи мне честно, Юй. Я должна знать. Цзин Юй смотрел на неё — на женщину, которая когда-то спасла ему жизнь, остановив его сердце и запустив снова. На сестру, которую у него никогда не было и которую подарила ему судьба. — Он будет таким, каким должен быть, — сказал он. — Не таким, как мы ожидали. Но разве мы сами такие, какими нас ожидали? Я должен был умереть за печатью. Ты должна была остаться деревенской травницей. Си Ень должен был сгореть в собственной ярости. Она смотрела на него, и что-то в её глазах менялось. Отчаяние отступало — медленно, нехотя, но отступало. — Ты не говоришь мне всего. — Нет, — признал он. — Но я говорю тебе главное: у тебя будет сын. И ты будешь его любить. И этого достаточно. Мэйлин долго молчала. Потом, внезапно, подалась вперёд и обняла его — крепко, отчаянно, так, как не обнимала с тех пор, как вытащила его из-за печати. — Спасибо, — прошептала она ему в плечо. — Спасибо, Юй. Он обнял её в ответ. Серебряный свет окутал их обоих — и её, и ребёнка внутри неё. Того маленького мальчика, который придёт в этот мир не совсем таким, как надеялись его родители. Но который придёт. И это было главное. Вечером Цзин Юй нашёл Си Еня на крыше башни — там, где они когда-то прощались с Ашаром. — Что ты ей сказал? — спросил Си Ень. Он смотрел на закат, и огненные пряди в его волосах горели в лучах умирающего солнца. — Она впервые за три дня вышла к ужину. Обняла Лисян. Плакала, но... по-другому. — Правду. — Цзин Юй встал рядом. — Часть правды. — А другая часть? Долгое молчание. — Ребёнок будет болен, — тихо сказал Цзин Юй. — Проклятие повредило его энергетическую структуру. Я не знаю точно, как это проявится, но... он не будет таким, как Лисян. Не будет здоровым, сильным, беспечным. Ему будет трудно. Си Ень закрыл глаза. Его руки сжались в кулаки. — Почему ты не сказал ей? — Потому что она и так едва держится. Потому что знание этого сейчас ничего не изменит, только добавит боли. Пусть оставшиеся месяцы она проведёт в надежде, а не в страхе. — А когда он родится? — Когда он родится, — Цзин Юй повернулся к другу, — вы будете любить его. Таким, какой он есть. И я буду рядом, чтобы помочь. Си Ень открыл глаза. В них плясало пламя — не гнев, не ярость, а что-то другое. Решимость. — Мой сын, — сказал он. — Мой сын, каким бы он ни родился, будет счастлив. Я клянусь тебе, Юй. Он не узнает того одиночества, которое знали мы. Он будет любим каждый день своей жизни. Цзин Юй кивнул. Протянул руку, и Си Ень сжал её — крепко, как сжимал когда-то, когда они были мальчишками и клялись изменить мир. — Я знаю, — сказал он. — Именно поэтому я показал ей это. Потому что любовь — это то, что у вас есть. То, что вы можете дать. И этого достаточно. Они стояли так, пока солнце не скрылось за горизонтом. Двое мужчин, прошедших через многое, — и маленькая жизнь, которая ждала своего часа. Какой бы она ни была — она была желанной. И это было главное.