Глава 3. Яньлин

Роды начались на рассвете, когда первые лучи солнца окрасили небо над Чёрной Башней в цвет расплавленной меди. Мэйлин проснулась от боли — глубокой, тянущей, знакомой по первым родам и всё же иной. Словно что-то внутри неё сопротивлялось, не желало отпускать. — Си Ень, — позвала она, и он был рядом мгновенно — не спал, конечно, сидел у окна, как сидел каждую ночь последние недели. — Началось? — Да. Он поднял её на руки, понёс к двери. Через связь она чувствовала его страх — тщательно скрываемый, запертый глубоко внутри, но всё равно просачивающийся наружу. Он боялся за неё. Боялся за ребёнка. Боялся того, что ждало их по ту сторону этой боли. — Всё будет хорошо, — сказала она, хотя сама в это не верила. — Конечно, будет, — ответил он, хотя тоже не верил. Они оба лгали друг другу — и оба знали это. Но иногда ложь была единственным, что удерживало на плаву. Часы тянулись бесконечно. Си Ень снова мерил шагами коридор — туда и обратно, туда и обратно, пока камни под ногами не начали дымиться. Целители входили и выходили, их лица становились всё более озабоченными. Никто не говорил ему ничего определённого. — Роды идут тяжело, господин. — Ребёнок расположен неправильно. — Госпожа устала, но держится. Он хотел войти. Хотел быть рядом с ней, держать её за руку, забрать её боль через связь. Но целители не пускали — «вы только помешаете, господин, ваша сила слишком нестабильна сейчас» — и он знал, что они правы. Его огонь рвался наружу, подпитываемый страхом и беспомощностью. Если бы он потерял контроль там, в родильной комнате... Крик. Не Мэйлин — голос целительницы, резкий, испуганный: — Он не дышит! Ребёнок не дышит! Си Ень ворвался внутрь прежде, чем успел подумать. Мэйлин лежала на постели, бледная как полотно, мокрые волосы разметались по подушке. Между её ног суетились целители, и один из них держал в руках крошечное тельце — неподвижное, синеватое, молчаливое. Тишина. Страшная, неправильная тишина там, где должен был быть крик. — Дайте мне его, — голос Мэйлин был хриплым, едва слышным. — Дайте мне моего сына. — Госпожа, он... мы должны попытаться... — Дайте. Мне. Моего. Сына. Целитель посмотрел на Си Еня — растерянно, ища разрешения или приказа. Си Ень не мог говорить. Не мог дышать. Мог только смотреть на это крошечное тельце, которое должно было быть его ребёнком, его сыном... — Отдайте ей, — услышал он собственный голос, далёкий и чужой. Мэйлин приняла ребёнка в руки. Её пальцы светились золотом — слабым, дрожащим светом истощённого заклинателя, которая отдала почти всё. Она прижала сына к груди, склонилась над ним, и её губы зашевелились. Си Ень не слышал слов. Только видел, как золотой свет пульсирует, окутывая маленькое тельце. Как Мэйлин дышит — медленно, глубоко, ритмично. Как её руки чуть сжимаются, массируя крошечную грудную клетку. Секунда. Две. Вечность. А потом — звук. Слабый, хриплый, но живой. Всхлип. Вздох. И наконец — плач. Тонкий, надрывный, самый прекрасный звук, который Си Ень слышал в жизни. Ребёнок дышал. Мэйлин не отдавала его никому. Целители пытались — осторожно, почтительно, объясняя, что нужно осмотреть младенца, убедиться, что всё в порядке. Мэйлин смотрела на них пустыми глазами и качала головой. — Нет. — Госпожа, пожалуйста... — Нет. Она сидела на постели, прижимая сына к груди, и её руки дрожали, но хватка была железной. Ребёнок — маленький, сморщенный, с редкими чёрными волосиками на голове — спал, уткнувшись носом в её шею. — Всё будет хорошо, — шептала она ему, снова и снова, как молитву. — Мама здесь. Мама тебя никому не отдаст. Никому, слышишь? Ты мой. Мой маленький. Всё будет хорошо. Си Ень подошёл к ней. Опустился на край постели, медленно, осторожно, как подходят к раненому зверю. — Мэйлин. Она подняла на него глаза. В них было что-то дикое, первобытное — инстинкт матери, защищающей детёныша от всего мира. — Мне тоже не отдашь? — тихо спросил он. Что-то мелькнуло в её взгляде. Узнавание. Она моргнула, словно просыпаясь. — Си Ень... — Я здесь. — Он осторожно коснулся её руки. — Я здесь, сердце моё. И я никуда не уйду. Но тебе нужно отдохнуть. И ему нужно, чтобы его осмотрели. Ты же знаешь. — Я не могу... — её голос сорвался. — Когда он не дышал... я думала... я думала, что потеряла его. Что моя вина убила его ещё до того, как он... — Ты спасла его. Ты заставила его дышать. Ты — его мать, и ты спасла ему жизнь. — Си Ень накрыл её руки своими. — Дай мне подержать нашего сына. Только на минуту. Я обещаю — я сразу его верну. Сразу, слышишь? Только пока целители приведут вас обоих в порядок. Мэйлин смотрела на него долго. Её руки всё ещё дрожали. Потом, медленно, очень медленно, она протянула ему ребёнка. — Ненадолго, — прошептала она. — Только ненадолго. — Ненадолго, — пообещал он. Ребёнок был невесомым в его руках. Таким крошечным, таким хрупким. Чёрные волосы — без огненных прядей, заметил Си Ень с уколом чего-то, похожего на тревогу. Закрытые глаза. Смуглая кожа, чуть синеватая ещё от пережитого. Его сын. Его маленький сын, который только что был мёртв и которого вернула к жизни его мать. — Привет, — сказал он тихо, и голос его дрогнул. — Привет, малыш. Это я. Твой отец. Добро пожаловать в мир. Ребёнок вздохнул во сне — слабо, но ровно. Дышал. Жил. Пока — этого было достаточно. *** Первый приступ случился на третий день. Мэйлин кормила сына — он ел плохо, слабо, засыпая после нескольких глотков, — когда его тельце вдруг напряглось. Маленькие ручки и ножки задёргались, спина выгнулась дугой, глаза закатились. — Нет, — выдохнула Мэйлин. — Нет, нет, нет... Она положила его на постель, развернула пелёнки. Ребёнок бился в судорогах, его крошечное тело сотрясалось так, словно что-то внутри пыталось разорвать его на части. Мэйлин держала его голову, не давая ему удариться, и считала — секунды, удары собственного сердца, что угодно, лишь бы не сойти с ума. Двадцать секунд. Тридцать. Сорок. Судороги прекратились так же внезапно, как начались. Ребёнок обмяк, и Мэйлин с ужасом поняла, что он не дышит. Опять. Её руки засветились золотом. Она массировала крошечную грудь, вдыхала воздух в маленькие лёгкие, заставляла упрямое сердце биться. И когда он наконец всхлипнул, задышал, закричал — она прижала его к себе и зарыдала вместе с ним. Приступы повторялись. Каждый день — иногда раз, иногда два, иногда чаще. Судороги, от которых его маленькое тело выгибалось и дрожало. А потом — остановка дыхания. Каждый раз. Без исключений. И каждый раз Мэйлин возвращала его к жизни. Золотой свет, массаж сердца, дыхание в крошечный ротик. Раз за разом, день за днём. Она перестала спать — дремала урывками, одной рукой держа сына, прислушиваясь к каждому его вздоху. Перестала есть — заставляла себя только потому, что ей нужно было молоко для него. Перестала выходить из комнаты. Она смотрела на мир стеклянными глазами и видела только его — своего маленького, хрупкого, умирающего раз за разом мальчика. Наставница Линь Шу прибыла из Башни Целителей через две недели. Она была старой — древней, казалось, старше самих башен. Согнутая годами, с лицом, изрезанным морщинами, как высохшее русло реки. Но её руки, когда она осматривала ребёнка, были твёрдыми и уверенными, а глаза — острыми и ясными. Мэйлин стояла рядом, не сводя взгляда с сына. Она отдала его наставнице только потому, что Линь Шу учила её когда-то, много лет назад. Только потому, что доверяла ей больше, чем кому-либо из целителей Чёрной Башни. Линь Шу долго молчала. Её пальцы светились мягким белым светом, скользя над телом младенца, считывая то, что было скрыто от обычных глаз. Наконец она вздохнула. Передала ребёнка обратно Мэйлин — та немедленно прижала его к себе — и села в кресло, тяжело опираясь на палку. — Ты умная девочка, — сказала Линь Шу. — Ты сама всё видишь. Мэйлин молчала. Да, она видела. Каждый раз, когда использовала свой дар на сыне, она видела. Но одно дело — видеть, и совсем другое — услышать это вслух. — Его энергетический контур... — Линь Шу покачала головой. — Ты знаешь, как должен выглядеть здоровый контур. Чёткие линии, правильная структура, каналы, по которым течёт сила. А у него... — она развела руками, — спутанный клубок. Узлы, обрывы, петли, которых не должно быть. Это то, что сотворило с ним проклятие. — Но он функционирует, — прошептала Мэйлин. — Как-то ведь функционирует. — Функционирует, — согласилась Линь Шу. — Каким-то чудом — функционирует. Энергия течёт, хоть и неправильно. Сердце бьётся. Лёгкие работают — большую часть времени. Но это хрупкое равновесие, девочка. Очень хрупкое. — Можно его исправить? Восстановить контур? Долгое молчание. Линь Шу смотрела на неё — с жалостью, с состраданием, с той особой мудростью, которая приходит только с годами. — Если мы попробуем это восстановить, — сказала она наконец, — мы скорее всего его убьём. Любое вмешательство... любая попытка распутать этот клубок может разрушить то шаткое равновесие, которое сейчас поддерживает его жизнь. Мэйлин зажмурилась. Слёзы потекли по щекам, горячие и горькие. — Но, — продолжила Линь Шу, — контур может восстанавливаться сам. Со временем. Дети растут, их тела меняются, и контур меняется вместе с ними. Возможно — я говорю возможно, не точно, — со временем линии выровняются. Узлы распутаются. Если он доживёт до этого. — Если доживёт, — повторила Мэйлин бесцветным голосом. — Если ты будешь рядом, чтобы возвращать его каждый раз, когда он будет уходить. Да. Линь Шу поднялась, подошла ближе. Её сухие пальцы коснулись века младенца, приподняли его. Ребёнок заворочался, захныкал. — У него нет физических дефектов, которые можно исправить, — сказала она. — Кроме этого. — Что с его глазами? — Связь глаз с мозгом. — Линь Шу покачала головой. — Сожжена. Проклятие ударило и сюда. Он не будет видеть глазами, Мэйлин. Никогда. Ребёнок открыл глаза — словно услышал, что говорят о нём. Они были странными, эти глаза: цвета расплавленного золота, как у Мэйлин, но с неподвижными, не фокусирующимися зрачками. Он смотрел — и не видел. — Но, — Линь Шу чуть улыбнулась, — вот эта связь цела. — Её палец прочертил невидимую линию в воздухе. — Энергетическое зрение. Он видит потоки силы, ауры, магию. Не мир, каким видим его мы, но... мир. — Он не будет полностью слеп, — прошептала Мэйлин. — Он будет видеть иначе. По-своему. — Линь Шу выпрямилась, опираясь на палку. — Мэйлин. Девочка. Вам с этим жить. Тебе, твоему мужу, этому ребёнку. И жить вам придётся долго, если повезёт. Так что... — Мне нужно взять себя в руки, — закончила Мэйлин мёртвым голосом. — Тебе нужно взять себя в руки, — подтвердила Линь Шу. — Потому что этот мальчик зависит от тебя. И если ты сломаешься — он погибнет. *** Но взять себя в руки оказалось труднее, чем сказать. Мэйлин знала, что должна. Знала, что нужно. Но каждый раз, когда она смотрела на сына — на его незрячие золотые глаза, на его крошечное тело, сотрясаемое судорогами, — что-то внутри неё ломалось заново. Моя вина. Эта мысль преследовала её днём и ночью. Я поехала на заставу. Я решила, что знаю лучше. И вот результат. Приступы продолжались. Каждый день она держала сына, пока его ломало, пока его маленькое тело выгибалось дугой и дрожало. Считала секунды. Ждала, когда он перестанет дышать. И каждый раз, склоняясь над ним, заставляя его лёгкие работать, она холодела от ужаса: а что если в этот раз не получится? Что если в этот раз я его потеряю? И когда он наконец начинал дышать — каждый раз, каждый проклятый раз — она прижимала его к себе и шептала: — Мама здесь. Мама тебя никому не отдаст. Никому. Она не спала. Дремала урывками, одной рукой на груди сына, чувствуя его дыхание. Просыпалась от каждого звука, от каждого его шевеления. Она почти не ела. Заставляла себя проглотить что-то только потому, что ей нужно было кормить его. Рис казался пеплом во рту, вода — горечью. Она никого не пускала к себе. Целители стучали в дверь — она не отвечала. Служанки приносили еду — она забирала поднос, не открывая. Си Ень... Си Ень приходил каждый день. — Мэйлин, — говорил он через дверь. — Пожалуйста. Впусти меня. Дай мне побыть с вами. — Уходи, — отвечала она. — Мне нужно следить за ним. — Я могу помочь... — Уходи! Она слышала, как он стоит там, за дверью. Чувствовала через связь его боль, его страх, его отчаяние. И ничего не могла с собой поделать. Всё, что у неё было — уходило на сына. На то, чтобы не дать ему умереть. На остальное не оставалось сил. Лисян пришла к отцу вечером, когда он сидел в своём кабинете, глядя в пустоту. Пять лет — и она уже была достаточно большой, чтобы чувствовать: что-то не так. Что-то очень, очень не так в её доме, в её семье, в её мире. — Папа? Си Ень поднял голову. Его глаза были красными, осунувшееся лицо казалось постаревшим на десять лет. — Искорка. Что ты здесь делаешь? Уже поздно. — Не могу уснуть. — Она подошла ближе, забралась к нему на колени, как делала всегда. — Папа... мама меня больше не любит? — Что? — он замер. — Что ты такое говоришь? — Она не хочет меня видеть. — Голос Лисян задрожал. — Я прихожу к двери, а она говорит «уходи». Я хочу посмотреть на братика, а она не даёт. Она меня больше не любит, да? Потому что я плохая? — Нет. — Си Ень обнял её, крепко, отчаянно. — Нет, искорка, нет. Ты не плохая. Ты самая лучшая девочка в мире. И мама тебя любит. Очень-очень любит. — Тогда почему?.. — Потому что она сейчас волнуется за маленького. Твой братик... — он запнулся, подбирая слова, — твой братик родился не совсем здоровым. И маме страшно. Она боится, что с ним случится что-то плохое. Поэтому она всё время рядом с ним и никого не пускает. Не потому что не любит тебя. А потому что очень боится. — А я? — Лисян подняла на него глаза, полные слёз. — Я тоже боюсь. И мне тоже страшно. И я скучаю по маме. Си Ень прижал её к себе, пряча лицо в её волосах. Его маленькая огненная девочка, такая смелая и такая ранимая. Его дочь, которая не понимала, что происходит, и страдала от этого. — Я знаю, искорка. Я тоже скучаю. Но мы подождём, хорошо? Мама справится. Она сильная. И скоро она снова будет с нами. — Обещаешь? — Обещаю. Он не был уверен, что сможет сдержать это обещание. Но сейчас — сейчас это было всё, что он мог дать. Они сидели так, обнявшись, пока Лисян не заснула у него на руках. Он отнёс её в постель, укрыл одеялом, поцеловал в лоб. А потом вернулся в свой кабинет и просидел там до рассвета, глядя на дверь в комнату жены — закрытую, молчаливую, недоступную. *** Цзин Юй прибыл без предупреждения — как всегда, когда был нужен больше всего. Он нашёл Си Еня во внутреннем дворе, смотрящего на окна покоев Мэйлин. Глава Чёрной Башни выглядел так, словно не спал неделю. Впрочем, вероятно, так и было. — Извини, — сказал Цзин Юй вместо приветствия. — Мои способности ясновидящего работают удивительно непостоянно. А ты сам ничего не сообщаешь. Си Ень обернулся. На его лице мелькнуло что-то — облегчение? Надежда? — Юй. Ты здесь. — Я здесь. — Цзин Юй подошёл ближе. — Что у вас происходит? Мне снились обрывки — тьма, золотой свет, плач ребёнка. Но ничего ясного. Прежде чем Си Ень успел ответить, из-за угла вылетела Лисян. — Дядя! — она бросилась к Цзин Юю, обхватила его ноги. — Дядя, ты приехал! — Приехал, искорка. — Он присел, чтобы быть с ней вровень. — Что случилось? Почему ты плачешь? — Поговори с мамой! — Лисян вцепилась в его руку. — Пожалуйста! Она нас выгнала и не хочет разговаривать! И к братику не даёт никому подойти! И она совсем не выходит, и не ест почти, и... Она разрыдалась, уткнувшись ему в плечо. Цзин Юй обнял её, погладил по волосам, посмотрел на Си Еня поверх её головы. — Рассказывай. И Си Ень рассказал. Всё — от родов до сегодняшнего дня. Про судороги. Про остановки дыхания. Про диагноз Линь Шу. Про то, как Мэйлин заперлась в комнате и никого не пускает. Про то, как он стоит под дверью каждый день и слышит только «уходи». — Она сломается, — закончил он, и голос его был хриплым. — Она уже ломается. А я... я не могу до неё достучаться. Она меня не слушает. — Я попробую, — сказал Цзин Юй. — Она и тебя прогонит. — Возможно. — Он передал Лисян Си Еню, выпрямился. — Но я должен попытаться. Он пошёл к покоям Мэйлин, чувствуя на себе взгляды — Си Еня, Лисян, стражей, затаивших дыхание. Вся башня, казалось, ждала. Дверь была закрыта. Он не стал стучать — просто толкнул её и вошёл. Комната была погружена в полумрак. Шторы задёрнуты, свечи не горят. Только слабый золотистый свет пульсировал в углу — там, где Мэйлин сидела в кресле у окна. Она выглядела страшно. Осунувшееся лицо, запавшие глаза, спутанные волосы. Платье мятое, явно не менявшееся несколько дней. На руках — ребёнок, крошечный свёрток, который она прижимала к себе так, словно весь мир пытался его отнять. — Мэйлин, — тихо сказал Цзин Юй, подходя ближе. Она подняла голову. Медленно, словно даже это движение требовало усилий. — Серебряный, — прошептала она, и на её губах мелькнуло подобие улыбки. — Ты здесь. — Я здесь. Он сел на пол рядом с её креслом. Не пытался забрать ребёнка, не пытался что-то требовать. Просто сел рядом, положив руку на подлокотник. — Твой племянник спит, — сказала Мэйлин всё тем же шёпотом. — У него сегодня был приступ. Утром. Сильный. Я думала... — она сглотнула, — я думала, в этот раз не получится. — Но получилось. — Получилось. — Её голос был бесцветным. — В этот раз — получилось. Цзин Юй смотрел на неё. На тени под глазами, на дрожащие руки, на отчаяние, которое она уже не пыталась скрыть. — Можно? — он протянул руки к ребёнку. Мэйлин замерла. Её хватка на мгновение стала крепче — инстинктивно, защитно. А потом... потом она медленно, очень медленно передала ему сына. Мальчик был невесомым. Крошечный, хрупкий, с черными волосами и золотыми глазами, которые не видели мира. Он спал, посапывая, и его дыхание было таким тихим, таким слабым... — Как его зовут? — спросил Цзин Юй. Молчание. — Мэйлин? — У него ещё нет имени. Цзин Юй поднял глаза на неё. — Это никуда не годится, — сказал он мягко. — Такой красивый мальчик — и без имени. — Я не могу... — её голос сорвался. — Я не могу дать ему имя. Если я дам ему имя, а потом... если потом он... — Он не умрёт. — Ты не знаешь этого. — Знаю. — Цзин Юй смотрел на неё прямо, не отводя глаз. — Я видел его, Мэйлин. Видел, когда он ещё не родился. Я вижу его сейчас. Он будет жить. — Ты говорил, что он родится. Что он будет очень необычным. — Слёзы текли по её щекам. — Ты не сказал, что он родится таким. Что каждый день я буду смотреть, как он умирает, и возвращать его к жизни, не зная, получится ли в этот раз... — Я не сказал, — признал Цзин Юй. — Потому что это не изменило бы ничего. Только добавило бы страха. — А теперь? Теперь что? — она всхлипнула. — Что мне делать, Юй? Как мне жить с этим? — Так же, как живёшь последние недели. День за днём. Приступ за приступом. Держа его, когда ему плохо. Возвращая его, когда он уходит. — Я не выдержу. — Выдержишь. — Я так устала... — Знаю. — Он свободной рукой взял её ладонь, сжал. — Поэтому тебе нужно перестать делать это одной. Мэйлин смотрела на него — разбитая, опустошённая, держащаяся на последних силах. — Ты знаешь, что Лисян плачет? — продолжил Цзин Юй. — Каждый день приходит к твоей двери, а ты говоришь ей «уходи». Она думает, что ты её больше не любишь. Что она сделала что-то плохое. — Нет... — Мэйлин вздрогнула. — Нет, я не хотела... я не думала... — А Си Ень? Я никогда не видел его таким потерянным. Он стоит под твоей дверью часами, Мэйлин. Слушает твоё дыхание. Чувствует твою боль через связь и не может ничего сделать. — Я... — она закрыла лицо руками. — Я так виновата. Это всё из-за меня. Если бы я не поехала на заставу, если бы послушала его... — Если бы ты не поехала — сорок семь человек были бы мёртвы. — Но мой сын... — Жив. — Цзин Юй снова сжал её руку. — Твой сын жив. Болен — да. Слаб — да. Но жив. И он будет жить, потому что у него есть мама, которая возвращает его каждый раз. Папа, который любит его. Старшая сестра, которая уже, наверное, придумывает, как его вылечить. И дядя, который не собирается оставлять эту семью. Мэйлин разрыдалась. Не так, как плакала раньше — тихо, сдавленно, пряча слёзы. Это был плач отчаяния, выходящего наружу. Плач измученной женщины, которая наконец позволила себе сломаться. Цзин Юй сидел рядом, держа на руках её сына, пока она плакала. Он не пытался её утешить, не говорил, что всё будет хорошо. Просто был рядом. Иногда этого достаточно. Наконец рыдания стихли. Мэйлин подняла голову, вытерла лицо рукавом. — Вам с этим жить долго, — сказал Цзин Юй. — Это не может продолжаться так, как сейчас. Тебе нужно отдыхать. Есть. Выходить из этой комнаты. Видеть дочь, которая по тебе скучает. Быть с мужем, который сходит с ума от беспокойства. — А он? — Мэйлин посмотрела на сына. — Если случится приступ, пока меня нет... — Ты научишь других. Целителей, Си Еня, меня. Мы будем рядом. Мы все будем рядом. Мэйлин долго молчала. Смотрела на сына — на его спящее личико, на крошечные пальчики, сжатые в кулачки. — Давай позовём их, — сказала она наконец. — Всех. И дадим ему имя. *** Си Ень вошёл первым — осторожно, словно боясь спугнуть. Мэйлин стояла у окна. Она по-прежнему выглядела измотанной, но в её глазах появилось что-то... живое. Впервые за недели. — Мэйлин, — выдохнул он. Она шагнула к нему, и он поймал её, обнял, прижал к себе. — Прости, — прошептала она ему в плечо. — Прости меня. Я... — Не надо. — Он целовал её волосы, её лоб, её мокрые от слёз щёки. — Не надо извиняться. Я понимаю. Я всё понимаю. — Мама! Лисян влетела в комнату, врезалась им в ноги, обхватила обоих. — Мама, мама, ты вышла! Ты больше не злишься? — Я не злилась, искорка. — Мэйлин опустилась на колени, обняла дочь. — Я никогда на тебя не злилась. Прости, что заставила тебя так думать. — А братик? Можно посмотреть на братика? Мэйлин оглянулась на Цзин Юя, который всё ещё держал младенца. Он улыбнулся, подошёл, присел рядом. — Вот твой братик, — сказал он Лисян. — Только осторожно, он очень маленький. Лисян смотрела на младенца во все глаза. На его крошечное личико, на чёрные волосы, на закрытые веки. — Он красивый, — прошептала она. — А почему он не открывает глазки? — Он спит, — сказал Си Ень, садясь рядом. — А ещё... его глаза работают не так, как наши. Он не видит так, как мы видим. — Совсем не видит? — Видит по-другому. — Мэйлин погладила сына по щеке. — Он видит свет. Энергию. Магию. Ваши с папой огоньки — он их видит. — Правда? — Лисян просияла. — Значит, он меня видит? — Видит. По-своему. Младенец, словно почувствовав, что говорят о нём, открыл глаза. Золотые, с неподвижными зрачками, странные и прекрасные. Он повернул голову — туда, где горел ярче всего огонь Лисян. — Он на меня смотрит! — восхищённо выдохнула она. — Мама, папа, он на меня смотрит! — Смотрит, — подтвердил Цзин Юй. — Ты очень яркая, искорка. Для него — самая яркая. — А как его зовут? Молчание. Мэйлин и Си Ень переглянулись. — У него ещё нет имени, — сказала Мэйлин. — Мы хотели... выбрать вместе. Всей семьёй. — Я тоже могу выбирать? — глаза Лисян стали ещё больше. — Правда? — Правда. Они сидели на полу — вся семья, вместе. Цзин Юй держал младенца, Лисян прижималась к матери, Си Ень обнимал их всех. — Яньлин, — сказал Си Ень. — Сияние души. Он смотрел на сына — на этого маленького, хрупкого мальчика, который уже столько раз умирал и возвращался. Который не видел мир глазами, но видел его иначе. Который был слаб телом, но... в нём было что-то. Что-то яркое, несгибаемое. Что-то, что не дало ему уйти. — Яньлин, — повторила Мэйлин, пробуя имя на вкус. — Мне нравится. — А мне? — спросила Лисян. — А тебе нравится? Лисян серьёзно посмотрела на братика. Протянула пальчик, коснулась его щеки. Он повернул голову к ней, и на его губах мелькнуло что-то — не улыбка, слишком рано для улыбки, но её подобие. — Яньлин, — сказала Лисян. — Да. Мне нравится. Привет, Яньлин. Я твоя старшая сестра. Я буду тебя защищать. Церемония представления источнику была простой. Не пышной, как для Лисян — тогда вся башня праздновала, были гости из других башен, музыка и фейерверки. Сейчас в зале источника собрались только они — семья. Си Ень держал сына на руках, стоя перед алтарём, где горело вечное пламя. Мэйлин — рядом, её рука на его локте. Лисян — между ними, серьёзная и торжественная. Цзин Юй — чуть позади, готовый вмешаться, если что-то пойдёт не так. — Огненный источник, — произнёс Си Ень, и его голос эхом разнёсся по залу. — Я, Си Ень, глава Чёрной Башни, представляю тебе моего сына. Яньлин, рождённый в этой башне, дитя огня и золота. Прими его. Пламя на алтаре вспыхнуло — ярко, жарко. И ничего не произошло. Секунда. Две. Мэйлин вцепилась в руку Си Еня. Если источник не примет... А потом — мягко, нежно, почти ласково — огонь потянулся к младенцу. Не обжигающий, не грозный. Тёплый, как объятие. Он коснулся Яньлина, окутал его, и мальчик... мальчик открыл глаза. Его золотые, незрячие глаза смотрели на пламя. Видели его — по-своему, иначе, но видели. И на его губах расцвела улыбка — первая настоящая улыбка. Огненный источник принял его. *** Жизнь в башне постепенно входила в новое русло. Не нормальное — нормальным оно уже никогда не будет. Но... устойчивое. Привычное. Приступы не прекратились. Каждый день — иногда дважды в день — Яньлин замирал, его тельце сводило судорогой, а потом он переставал дышать. И каждый раз кто-то был рядом, чтобы вернуть его. Чаще всего — Мэйлин. Она носила сына с собой повсюду: в лечебницу, где принимала пациентов, в сад, где собирала травы, в библиотеку, где изучала древние свитки в поисках лекарства. Яньлин спал, просыпался, снова засыпал, и его дыхание — тихое, хрупкое — было её постоянной музыкой. — Ты стала похожа на себя, — сказал ей Цзин Юй накануне отъезда. Он задержался в башне дольше обычного — почти месяц, — но Лунная академия требовала его присутствия. Ученики ждали наставника. — Правда? — Мэйлин улыбнулась — бледно, устало, но искренне. — Я чувствую себя... другой. Не такой, как раньше. — Ты мать двоих детей. Одна из них — огненный смерч, другой — маленький боец, который отказывается сдаваться. Конечно, ты другая. — Боец, — она посмотрела на Яньлина. Он не спал — лежал с открытыми глазами, повернув голову в сторону Цзин Юя. Видел его серебряное сияние. — Да. Он боец. Каждый день он борется. И побеждает. — И будет побеждать дальше. — Откуда ты знаешь? Цзин Юй улыбнулся. Коснулся головы племянника — легко, нежно. — Мне снилось, — сказал он. — Мальчик с золотыми глазами. Слепой — и видящий больше, чем все мы. Тихий — и такой сильный, что это поражает. Он вырастет, Мэйлин. Вырастет и станет кем-то... удивительным. Она не спросила, что ещё он видел. Научилась не спрашивать. Будущее приходило само — день за днём, приступ за приступом, улыбка за улыбкой. Си Ень продолжал править башней, но теперь — с ребёнком на руках. Это началось случайно. Однажды он пришёл к Мэйлин, увидел, как она качается от усталости, и сказал: — Дай мне его. Ненадолго. Тебе нужно поспать. — А если приступ... — Ты научила меня, что делать. Я справлюсь. Она колебалась. Но усталость победила, и она отдала ему сына. И Си Ень ушёл — в свой кабинет, на совет с командирами, на инспекцию стражи. С Яньлином на руках. Первый раз был странным. Суровые воины Чёрной Башни не знали, куда смотреть, видя своего грозного главу с младенцем в перевязи. Командир Вэй Цзюнь запнулся посреди доклада, когда Яньлин вдруг захныкал, и Си Ень, не прерывая разговора, начал его укачивать. Потом — привыкли. — Мне нужен Яньлин для решения мировых проблем, — говорил Си Ень, забирая сына. — Я потом верну. И уходил — на совещания, на тренировки, на смотры. Яньлин спал у него на груди, или лежал с открытыми глазами, «глядя» на огненные ауры воинов вокруг. Иногда Си Ень отпускал его ползать по полу кабинета — под присмотром саламандры, которую Яньлин прекрасно видел. Саламандра была для него сияющим сгустком энергии, тёплым и живым. Он тянулся к ней, пытался схватить, а она увёртывалась, пищала, снова подбиралась ближе. Они играли — маленький мальчик, который не видел мира, и огненная ящерка, которая стала его первым другом. — Он улыбается, — сказал однажды Вэй Цзюнь, глядя на эту картину. — Я не знал, что... что он может улыбаться. — Он многое может, — ответил Си Ень. — Больше, чем кто-либо думает. А Лисян сделала объявление за ужином. Они сидели вместе — впервые за долгое время, вся семья. Мэйлин с Яньлином на руках. Си Ень. Лисян, болтающая ногами под столом. — Я решила, — сказала она торжественно. — Я больше не буду великой воительницей. — Нет? — Си Ень поднял бровь. — А кем же? — Великой целительницей. — Лисян вздёрнула подбородок. — Как мама. И я вылечу Яньлина. Вылечу его совсем-совсем, чтобы он больше не болел. Мэйлин застыла. Её глаза подозрительно заблестели. — Искорка... — Я буду учиться! — Лисян была непреклонна. — Каждый день буду учиться. Мама, ты меня научишь? Пожалуйста? Мэйлин посмотрела на Си Еня. Он улыбался — широко, тепло, и в его глазах тоже блестело что-то подозрительное. — Знаешь, — сказал он, — это заявление мне нравится гораздо больше прошлого. — Какого прошлого? — Того, где ты собиралась стать великой воительницей и победить всех врагов. — Это тоже важно! — возмутилась Лисян. — Но братика вылечить — важнее. Сначала вылечу, а потом можно и повоевать. Мэйлин рассмеялась — впервые за долгое время, искренне, от души. Притянула к себе дочь, обняла. — Я научу тебя, искорка. Всему, что знаю. — Обещаешь? — Обещаю. Яньлин лежал между ними — маленький, хрупкий, с золотыми глазами, которые не видели мира, но видели свою семью. Огненное сияние отца. Золотистый свет матери. Яркое, неистовое пламя сестры. Он не понимал слов. Был слишком мал для этого. Но он чувствовал — тепло, любовь, присутствие тех, кто никогда его не оставит. И он улыбался.