Глава 4. Мир в огненных красках

Яньлин не помнил, когда понял, что видит мир иначе, чем другие. Для него это всегда было естественно — так же естественно, как дышать, как чувствовать тепло огня, как просыпаться в объятиях матери после очередного приступа. Он не знал, что такое «видеть глазами». Не знал, как выглядят цвета, формы, лица. Но он видел другое. Он видел свет. Не тот свет, о котором говорили взрослые — солнечный, лунный, свет свечей и факелов. Его свет был живым. Он пульсировал, струился, танцевал. Каждое существо, каждый предмет, каждый камень в стенах башни имел свой свет — свою ауру, как называла это мама. И Яньлин читал эти ауры так же легко, как другие дети читали книги. Чёрная Башня для него была не зданием из камня и дерева. Она была огромным, древним существом, сотканным из тысяч огненных нитей. Они переплетались в стенах, бежали по коридорам, спускались к самому сердцу башни — к источнику, который сиял так ярко, что иногда Яньлину приходилось «отводить взгляд». И башня знала его. Это тоже было естественно. Он родился здесь, был принят источником, вырос в этих стенах. Башня помнила каждый его шаг, каждое прикосновение. И отвечала ему — по-своему, на языке, который понимал только он. — Покажи мне дорогу к папе, — прошептал Яньлин, прижимая ладонь к стене. Ему было пять лет — или около того, он не очень следил за счётом. Маленький для своего возраста, худенький, с вечно растрёпанными чёрными волосами и золотыми глазами, которые никогда не фокусировались на собеседнике, но всегда — всегда — видели то, чего не видели другие. Стена откликнулась. Огненная линия вспыхнула под его пальцами — тёплая, приветливая. Побежала вперёд, указывая путь. Яньлин улыбнулся и пошёл за ней, уверенно ступая по коридорам, которые для других были лабиринтом. Он знал, что выглядит странно — маленький слепой мальчик, идущий один по огромной башне, не касаясь стен, не спотыкаясь, не сбиваясь с пути. Стражи, которых он встречал, кланялись ему — он видел, как склоняются их ауры, алые с золотыми прожилками верности. Ученики, пробегавшие мимо, замедляли шаг, шептались за спиной. Он слышал их слова: «Младший господин», «Сын главы», «Бедняжка, такой маленький и уже...» Яньлин не обижался. Он знал, что они не понимают. Не понимают, что он не бедняжка. Что его мир — не темнота, как им кажется, а свет. Столько света, что иногда он захлёстывал, ослеплял, и тогда приходилось закрывать глаза — хотя какая разница, открыты они или нет? — и ждать, пока всё успокоится. Огненная линия свернула за угол, нырнула в стену — и стена расступилась. Это был тайный проход, один из многих, которые башня открывала только для него. Узкий коридор, ведущий прямо в отцовский кабинет, минуя залы и лестницы. Яньлин проскользнул внутрь, чувствуя, как стена смыкается за его спиной. Папин кабинет сиял. Ярчайшее алое пламя — такое яркое, что почти белое в центре — заполняло комнату. Папа. Его папа, глава Чёрной Башни, самый могущественный заклинатель огня в мире. Для других он был грозным, пугающим, тем, чьего взгляда боялись. Для Яньлина он был теплом. Самым надёжным теплом во вселенной. — Яньлин? — голос отца — глубокий, чуть хрипловатый. — Откуда ты взялся? — Из стены, — честно ответил Яньлин, подходя ближе. Алое пламя колыхнулось — папа рассмеялся. — Из стены, значит. Башня опять для тебя старается? — Она меня любит. — Ещё бы она тебя не любила. — Сильные руки подхватили его, усадили на колени. — Ты её любимчик. Мой тоже, кстати. Яньлин прижался к отцу, впитывая его тепло. Здесь было хорошо. Здесь было безопасно. — Папа, а ты занят? — Немного. Но для тебя у меня всегда есть время. Что случилось? — Ничего не случилось. Просто хотел к тебе. Алое пламя стало мягче, теплее. Папа обнял его крепче. — Тогда сиди. Мне нужно дочитать пару докладов, а потом можем пойти к источнику. Хочешь? — Хочу! И Яньлин сидел, прислонившись к отцовской груди, слушая шелест бумаги и ровное биение сердца. Иногда папа читал вслух — что-то про поставки зерна, про границы, про какие-то переговоры. Яньлин не всё понимал, но слушал внимательно. Папа всегда говорил с ним как со взрослым. Никогда не отмахивался, не говорил «ты ещё маленький» или «тебе не понять». Объяснял всё, что Яньлин спрашивал. Отвечал на самые странные вопросы. — Папа, а почему у командира Вэя в ауре есть серая полоса? — Серая? — папа задумался. — Наверное, старая рана. Он был ранен в бою много лет назад, и шрам остался не только на теле, но и на энергетическом контуре. — А у тебя тоже есть? — Есть. Много. Хочешь, покажу? И папа показывал — опускал щиты, позволял Яньлину «рассмотреть» его ауру вблизи. Яркое алое пламя с тёмными прожилками — следы боёв, потерь, боли. И золотая нить, тянущаяся куда-то вдаль — к маме, связь душ, которая соединяла их навсегда. — А почему ты не ругаешь меня, когда я шалю? — спросил Яньлин однажды. — Мама ругает. А ты смеёшься. — Потому что твои шалости смешные, — ответил папа. — И потому что я сам в детстве шалил так, что наставники седели. Так что я не имею права тебя ругать. Но не говори маме, что я так сказал. Яньлин хихикнул. Папины секреты были лучшими секретами в мире. *** Мама была другой. Её свет — тёплое золотое пламя — не обжигал, не ослеплял. Он обволакивал, согревал, защищал. Когда Яньлин был совсем маленьким и приступы случались каждый день, этот свет был первым, что он видел, приходя в себя. Мамины руки, мамин голос, мамино пламя. «Мама здесь. Мама тебя никому не отдаст». Он помнил эти слова, хотя был слишком мал, чтобы понимать их тогда. Помнил ощущение — безусловной, яростной, всепоглощающей любви. Мама любила его так сильно, что это было почти больно. И он любил её так же. — Яньлин, — её голос из-за двери. — Яньлин, ты где? Урок начался четверть часа назад! Ой. Яньлин замер в своём укрытии — крошечной комнатке за книжными полками библиотеки, которую башня открыла специально для него. Он прятался здесь от урока каллиграфии, самого скучного урока в мире. Какой смысл учиться красиво писать, если он не видит написанное? (Мама объясняла: «Ты можешь чувствовать энергию чернил, Яньлин. Можешь создавать узоры силой. Это важно для заклинаний». Яньлин всё равно считал это скучным.) — Яньлин! Золотое пламя приближалось. Мама умела его находить — не так, как башня, но почти. Чувствовала через материнскую связь, через что-то, что было глубже магии. — Я знаю, что ты где-то здесь. Башня, не помогай ему прятаться! Стена за спиной Яньлина виновато дрогнула. — Предательница, — прошептал он. Полка отъехала в сторону, и мамино пламя хлынуло в укрытие — тёплое, яркое и очень, очень недовольное. — Вот ты где. — Мама, я... — Не хочу слышать. — Её руки — нежные, пахнущие травами — вытащили его из угла. — Наставник Чжоу ждёт тебя уже двадцать минут. Ты знаешь, как это невежливо? — Но каллиграфия скучная! — Яньлин. Одно слово. Но в мамином исполнении это слово содержало целую лекцию о долге, уважении и последствиях. — Прости, — пробормотал он. — Идём. И после урока мы поговорим о том, почему прятаться от обязанностей — плохая идея. Она вела его за руку — хотя он прекрасно знал дорогу — и её пламя постепенно смягчалось. Злиться на него мама не умела долго. Никто не умел, если честно. Яньлин знал, что это нечестно — пользоваться своей болезнью, своей «особенностью», чтобы избегать наказаний. Но иногда не мог удержаться. — Я знаю, что ты делаешь, — сказала мама, словно читая его мысли. — Эти твои большие глаза и «прости, мама, мне стало плохо». На меня это не действует. — Немножко действует. — Совсем чуть-чуть. — В её голосе мелькнула улыбка. — Но это не значит, что ты можешь прогуливать уроки. Договорились? — Договорились. Она остановилась, присела перед ним. Её руки обхватили его лицо, повернули к себе. — Яньлин. Посмотри на меня. Он «посмотрел» — на её золотое пламя, тёплое и родное. — Я ругаю тебя, потому что люблю. Ты понимаешь? — Понимаю, мама. — Я хочу, чтобы ты вырос умным, образованным, сильным. Чтобы мог позаботиться о себе. Чтобы... — её голос дрогнул, — чтобы у тебя было всё, что нужно для счастливой жизни. Поэтому уроки. Поэтому каллиграфия, и история, и основы целительства, и всё остальное. — Я знаю, мама. — И я никогда, — она притянула его к себе, обняла крепко, — никогда не перестану тебя любить. Что бы ты ни натворил. Понял? — Понял. Он обнял её в ответ, уткнувшись носом в её плечо. Мамино пламя окутало его — защищающее, любящее. Здесь, в её объятиях, приступы не были страшными. Здесь он всегда возвращался. — А теперь — на урок. Бегом. — Да, мама! *** Лисян была лучшей сестрой в мире. Яньлин знал это с абсолютной уверенностью. Другие дети в башне рассказывали о своих братьях и сёстрах — как те дразнят их, отбирают игрушки, ябедничают родителям. У Яньлина ничего такого не было. Лисян его обожала. А он обожал её. Её пламя было похоже на папино — яркое, алое, живое. Но если папин огонь был глубоким, древним, как сам источник, то Лисян горела иначе. Её огонь танцевал, искрился, смеялся. Он был таким же, как она сама — весёлым, бесстрашным, немного безрассудным. — Яньлин! — её голос из коридора. — Яньлин, идём, я нашла кое-что интересное! Ей было десять — уже почти взрослая, как она сама считала. Она училась у наставников, помогала маме в лечебнице, даже начала осваивать боевые техники, хотя и твердила всем, что станет целительницей, а не воином. Но для Яньлина она всегда оставалась просто Лисян. Сестрой. Лучшим другом. — Что нашла? — он выбежал в коридор. — Тайный ход! Ну, почти тайный. Я видела, как башня открыла его для тебя вчера, и подумала — может, она откроет и для меня? — И что? — Не открыла, — Лисян надулась. — Это нечестно. Почему для тебя открывает, а для меня нет? — Потому что башня меня любит больше, — поддразнил Яньлин. — Вот ещё! — она ткнула его в бок. — Башня любит нас одинаково. Просто ты... ну, ты особенный. — Я не особенный. Я просто Яньлин. — Ты особенный Яньлин. — Она взяла его за руку. — Но это не важно. Важно, что я нашла другой ход — обычный, не тайный. Он ведёт куда-то под землю. Хочешь исследовать? Яньлин знал, что должен сказать «нет». Мама не разрешала им уходить в неизвестные части башни. Папа предупреждал, что внизу, ближе к источнику, могут быть опасные места. Но Лисян смотрела на него с таким азартом, её пламя так весело искрилось... — Хочу! И они отправились на приключение. Ход вёл вниз — глубоко, гораздо глубже, чем Яньлин ожидал. Стены здесь были горячими, почти обжигающими, и энергия источника пульсировала всё сильнее. — Может, вернёмся? — предложила Лисян, и в её голосе впервые мелькнула неуверенность. — Ещё немного, — попросил Яньлин. Он чувствовал что-то впереди. Что-то знакомое и незнакомое одновременно. Что-то, что звало его. Коридор закончился пещерой. Яньлин замер на пороге, захлёстнутый светом. Здесь, глубоко под башней, пульсировало сердце источника — не сам источник, но его часть, его эхо. Огненные духи танцевали в воздухе, сотканные из чистой энергии, и они... они пели. — Яньлин? — Лисян тронула его за плечо. — Ты в порядке? Что ты видишь? — Духов, — прошептал он. — Так много духов. Они поют. — Я ничего не слышу. — Они поют не для тебя. Он шагнул вперёд — и духи повернулись к нему. Окружили, коснулись — их прикосновения были как тёплый ветер, как ласка пламени. Они знали его. Признали. Приняли. Маленький огонёк, — услышал он. Не слова — ощущения, образы, чувства. — Слабый, но яркий. Сломанный, но целый. Наш. — Я ваш, — прошептал Яньлин, не зная, почему говорит это. — Я ваш. Приходи к нам. Слушай нас. Учись у нас. — Буду приходить. Обещаю. Духи рассмеялись — звуком, похожим на потрескивание огня, — и растаяли. Пещера опустела, но её тепло осталось. Тепло и обещание. — Яньлин? — Лисян стояла рядом, и её пламя было встревоженным. — Что это было? С кем ты разговаривал? — С огненными духами. — Он повернулся к сестре, улыбаясь. — Они хотят меня учить. — Учить чему? — Пока не знаю. Но узнаю. Лисян смотрела на него — он чувствовал её взгляд, хоть и не видел его. Потом она вздохнула и взъерошила ему волосы. — Ты странный, братик. — Знаю. — Я люблю тебя. — Я тебя тоже. Они вернулись наверх рука об руку. Мама, конечно, их отругала — за то, что ушли без спросу, за то, что спускались так глубоко. Но когда Яньлин рассказал о духах, о их приглашении, её ругань стихла. Она переглянулась с папой, и их пламя на мгновение переплелось — разговор без слов, понятный только им. — Хорошо, — сказал папа наконец. — Ты можешь ходить к источнику. Но только со мной или с мамой. Договорились? — Договорились! И Яньлин начал ходить. *** Дядя Цзин Юй приезжал не так часто, как хотелось бы. Он жил далеко — в Лунной академии, о которой рассказывал удивительные истории. Там учились заклинатели лунного источника, и небо по ночам светилось серебром, и были библиотеки, полные древних книг. Яньлин мечтал когда-нибудь туда попасть. Но когда дядя приезжал — всё менялось. Его пламя было совсем не похоже на огонь. Спокойное, серебряное, прохладное — оно несло с собой тишину и мир. Когда дядя входил в башню, даже источник, казалось, затихал. Мамино золотое пламя становилось мягче. Папин огонь переставал метаться и успокаивался. Даже Лисян — вечно неугомонная Лисян — становилась тише. — Дядя! — Яньлин первым чувствовал его появление и первым бежал встречать. — Дядя приехал! — Яньлин. — Серебряное пламя склонялось к нему, и прохладные руки поднимали его в воздух. — Как ты вырос. — Я почти не вырос. Мама говорит, я маленький для своего возраста. — Ты растёшь так, как должен расти. — Дядя усаживал его себе на плечи, и Яньлин хихикал от восторга. — Идём, расскажешь мне, что случилось, пока меня не было. И Яньлин рассказывал. О духах в пещере. О тайных ходах. О том, как подложил перец в чай наставнику Чжоу и чуть не попался. О приступах — они стали реже, но не прекратились совсем. О книгах, которые мама ему читала. Обо всём. Дядя слушал. Всегда слушал — внимательно, не перебивая. И отвечал на вопросы, даже самые странные. — Дядя, а почему твоё пламя серебряное? — Потому что я заклинатель лунного источника. — Но ты был золотым раньше. Мама рассказывала. — Был. — Серебряное пламя чуть колыхнулось — воспоминания, понял Яньлин, грустные воспоминания. — Но потом случились вещи, которые меня изменили. И теперь я серебряный. — А можно изменить пламя? — Иногда. Когда меняется сам человек. — А я? Я могу измениться? Долгое молчание. Дядя остановился, снял Яньлина с плеч, присел перед ним. — Ты уже меняешься, — сказал он. — Каждый день. Растёшь, учишься, становишься сильнее. Твоё пламя... — он коснулся груди Яньлина, — твоё пламя тоже меняется. Когда ты родился, оно было слабым, спутанным. Сейчас оно ярче. Чётче. Ты исцеляешься, Яньлин. Медленно, но исцеляешься. — Правда? — Правда. Я вижу. Яньлин обнял его — крепко, изо всех сил. Серебряное пламя окутало его, прохладное и успокаивающее. — Я люблю тебя, дядя. — И я тебя, маленький огонёк. И я тебя. *** Источник ждал его. Яньлин приходил сюда каждый день — когда с папой, когда с мамой, а иногда, когда никто не видел, один. Башня всегда показывала ему дорогу и всегда закрывала за ним проход, пряча от посторонних глаз. Источник был слишком ярким, чтобы «смотреть» на него прямо. Столб чистого пламени, уходящий глубоко в землю и высоко в небо. Сердце башни. Сердце всех огненных заклинателей. Яньлин садился на тёплый камень, погружал руку в огонь — он не обжигал его, никогда не обжигал — и слушал. Маленький огонёк, — шептали духи. — Ты пришёл. — Пришёл. Что хочешь узнать сегодня? — Расскажите мне о башне. О том, как она была построена. И духи рассказывали. Их голоса сплетались в историю — древнюю, полную чудес и трагедий. О первых заклинателях, нашедших источник. О строительстве башни, камень за камнем, заклинание за заклинанием. О главах, правивших здесь, — мудрых и жестоких, добрых и злых. О войнах и мире. О любви и потере. Яньлин слушал, впитывая каждое слово. Пока не понимал всего — был слишком мал, слишком неопытен. Но он знал: это знание важно. Когда-нибудь оно ему пригодится. Ты особенный, — сказали духи однажды. — Все так говорят. Что это значит? Ты видишь нас. Слышишь нас. Другие дети огня — нет. Даже твой отец — великий глава — не слышит нас так, как ты. — Почему? Потому что ты сломан. Твой контур — хаос, не порядок. Но в хаосе есть двери, которых нет в порядке. Ты можешь войти туда, куда другие не могут. Яньлин задумался над этим. Сломан. Это слово он слышал много раз — от целителей, от наставников, иногда от мамы, когда она думала, что он не слышит. Сломанный контур. Сломанный ребёнок. Но духи говорили об этом иначе. Не как о проклятии, а как о... даре? — А когда я вырасту, — спросил он, — я всё ещё буду вас слышать? Если захочешь. Если не забудешь, как слушать. — Не забуду, — пообещал Яньлин. — Никогда не забуду. Духи рассмеялись — тёплым, потрескивающим смехом. И на мгновение Яньлин почувствовал, как они коснулись его — все сразу, сотни, тысячи огненных существ, живущих в источнике. Мы будем ждать тебя, маленький огонёк. Всегда будем ждать. Вечером того дня Яньлин сидел на коленях у папы, прижавшись к его груди. Мама расчёсывала волосы Лисян, рассказывая что-то о травах. Дядя Цзин Юй — он как раз гостил в башне — читал у окна, и его серебряное пламя мягко светилось в сгущающихся сумерках. — Папа, — прошептал Яньлин. — М-м? — Я счастливый. Алое пламя дрогнуло. Папины руки обняли его крепче. — Почему ты так решил? — Потому что у меня есть вы. И башня. И источник. И духи. — Он помолчал. — И потому что я больше не боюсь. — Чего не боишься? — Приступов. Темноты. Того, что я... сломанный. — Он повернулся, «посмотрел» на папу своими незрячими золотыми глазами. — Я не сломанный, папа. Я просто другой. Долгое молчание. А потом папа наклонился и поцеловал его в лоб. — Ты не сломанный, — сказал он, и его голос был хриплым. — Ты самый прекрасный мальчик в мире. И я горжусь тобой. Каждый день горжусь. Яньлин улыбнулся и снова прижался к отцу. За окном садилось солнце. Башня пела свою вечную песню — гул источника, шёпот духов, дыхание огня. И маленький мальчик с золотыми глазами, который не видел мира, но видел свет, был дома. Там, где его любили. Там, где он был счастлив.