Глава 20. Медленные дни

Восстановление было долгим. Яньлин провёл в лечебнице три недели — бесконечных, тягучих, наполненных запахом трав и тихими голосами. Мэйлин не позволяла ему вставать, не позволяла ходить, едва позволяла сидеть. Каждое утро она проверяла его контур — осторожно, тщательно, словно боялась, что швы разойдутся от малейшего прикосновения. — Мама, — жаловался Яньлин на пятый день, — я не могу больше лежать. Я сойду с ума. — Можешь и будешь, — отвечала Мэйлин, не отрываясь от работы. — Твой контур ещё не окреп. Любое напряжение может всё разрушить. — Но я чувствую себя нормально! — Ты чувствуешь себя так, потому что я каждое утро вливаю в тебя зелья, которые стоят дороже золота. — Она подняла голову, и её взгляд был непреклонным. — Лежи. Яньлин лежал. Шаали была рядом — всегда рядом. Она сидела у его кровати днём, спала у его ног ночью. Читала ему вслух, когда он скучал. Описывала, что происходит за окном, когда он тосковал по солнцу. Держала его руку, когда он просыпался от кошмаров — а они снились ему каждую ночь. — Тебе не обязательно быть здесь постоянно, — сказал он однажды. — Ты можешь погулять, спуститься к источнику... — Могу, — согласилась Шаали. — Но не хочу. — Почему? — Потому что моё место — рядом с тобой. И она осталась. *** На второй день после инцидента Си Ень спустился в библиотеку. Он шёл один — без стражи, без советников, без свиты. Только его огонь освещал путь, и этот огонь был не тёплым, не мягким. Он был яростным. Хранитель библиотеки — старый заклинатель по имени Чжу Линь — встретил его у входа на нижние уровни. Его лицо было серым от страха. — Глава, я... — Молчи. Одно слово. Тихое, почти шёпот. Но Чжу Линь замолчал так, словно ему перехватило горло. Си Ень прошёл мимо него, спускаясь по ступеням. Его шаги гулко отдавались от стен. Факелы вспыхивали ярче при его приближении и гасли за его спиной, словно сама башня чувствовала его гнев. Он дошёл до того места. Ниша между полками была пуста — осколки артефакта убрали, следы боя стёрли. Но Си Ень видел. Видел обожжённые камни, где Шаали сражалась с тёмной энергией. Видел трещины в полу, где его сын упал. Видел пятно — едва заметное, почти невидимое — там, где Яньлин истекал жизнью. Его огонь вспыхнул. Не контролируемо, не сдержанно — как тогда, много лет назад, когда он разрушил Белую Башню. Пламя рванулось во все стороны, лизнуло стены, опалило полки. — Глава! — крик Чжу Линя сверху. — Свитки! Си Ень остановился. Медленно, с усилием, он втянул огонь обратно. Загнал его под кожу, в сердце, туда, где он и должен был быть. Его руки дрожали. — Сюда, — сказал он, не оборачиваясь. — Сейчас. *** Чжу Линь спустился на негнущихся ногах. Он был стар — один из старейших заклинателей башни, помнивший ещё прежнего главу. Он пережил войну, пережил разрушение Белой Башни, пережил десять лет тёмного правления Си Еня. Но сейчас, стоя перед главой в этом тёмном коридоре, он чувствовал себя мальчишкой перед разгневанным наставником. — Этот артефакт, — голос Си Еня был ровным, но от этой ровности становилось только страшнее. — Откуда он здесь? — Я... — Чжу Линь сглотнул. — Я не знаю, глава. Он был здесь, когда я стал хранителем. Сорок лет назад. Я думал... я думал, он мёртвый. Пустой. — Ты думал. — Он не излучал энергии! Никакой! Я проверял! — Очевидно, недостаточно хорошо. Чжу Линь упал на колени. — Глава, простите меня. Я не знал. Клянусь, я не знал, что он опасен. Если бы знал — убрал бы, запечатал бы, уничтожил бы... — Что ещё здесь есть? — Что? — Что ещё, — Си Ень повернулся к нему, и его глаза пылали алым, — лежит в этой библиотеке? Что ещё может убить моего сына? Чжу Линь молчал. Его губы дрожали. — Я... я не знаю. Нижние уровни... там много всего. Древнего. Непонятного. Я не... мы не проверяли всё... — Не проверяли. — Глава, здесь тысячи артефактов! Десятки тысяч свитков! У меня нет людей, нет времени... — Теперь будет. Си Ень отвернулся от него. Пошёл дальше, вглубь библиотеки, туда, где хранились самые древние, самые опасные вещи. — За мной, — бросил он через плечо. — И зови всех своих помощников. Сегодня мы проверим каждый угол. *** Проверка длилась три дня. Си Ень не спал. Не ел. Только пил воду, которую ему приносили слуги, и продолжал работать. Он лично осматривал каждую полку, каждую нишу, каждый тёмный угол. И находил. Кристалл, пульсирующий багровым светом, — запечатан и отправлен в хранилище. Свиток с проклятием, от которого чернели пальцы, — сожжён. Кинжал, шептавший на забытом языке, — расплавлен в огне источника. Маска, смотревшая пустыми глазницами, — разбита и развеяна по ветру. — Глава, — Чжу Линь едва держался на ногах от усталости, — может быть, вам стоит отдохнуть? — Нет. — Но вы... — Я сказал — нет. Си Ень продолжал. Его огонь — единственный источник света в этих глубинах — горел ровно и яростно. Он не мог остановиться. Каждый раз, когда усталость подступала, он вспоминал лицо Яньлина — бледное, неподвижное, мёртвое. Вспоминал, как сердце сына останавливалось снова и снова. Вспоминал слёзы Мэйлин, которые она так старательно прятала. И продолжал. На исходе третьего дня они добрались до последнего зала. *** Зал был огромным. Он располагался в самой глубине библиотеки, за тремя запечатанными дверями, которые не открывались десятилетиями. Си Ень сломал печати одну за другой, и двери распахнулись с протяжным стоном. Внутри было... всё. Артефакты лежали на полках, стояли на постаментах, висели на стенах. Сотни, может быть, тысячи. Некоторые сияли мягким светом. Другие пульсировали тьмой. Третьи казались мёртвыми — но Си Ень уже знал, что внешность обманчива. — Что это за место? — спросил он. Чжу Линь, бледный как полотно, покачал головой. — Я не знаю, глава. Я никогда не был здесь. Эти двери... они были запечатаны задолго до меня. — Кем? — Не знаю. Может быть, прежним главой. Или тем, кто был до него. Си Ень шагнул внутрь. Он чувствовал их — артефакты. Чувствовал их силу, их голод, их древнюю злобу. Некоторые тянулись к нему, пытались коснуться его разума. Другие отшатывались, боясь его огня. — Это место, — сказал он медленно, — должно быть закрыто. — Закрыто? — Навсегда. Он повернулся к выходу. Его решение было принято. — Все вон. Сейчас. *** Си Ень запечатывал зал лично. Техника, требующая не просто силы, но крови. Жизни. Жертвы. Он встал перед дверью, положил ладони на холодный камень. Закрыл глаза. И выпустил огонь. Не обычный огонь — огонь источника. Огонь, который горел в сердце Чёрной Башни с начала времён. Он потёк через Си Еня, обжигая его изнутри, и хлынул в камень, впитываясь, проникая, сплавляясь. Двери вспыхнули. Руны — древние, забытые — проступили на их поверхности. Они горели алым, потом белым, потом золотым. Камень плавился и застывал, образуя новую форму. Не дверь — стену. Монолитную, непроницаемую. Си Ень кричал — от боли, от усилия, от ярости. Его кровь текла из носа, из ушей, из-под ногтей. Его огонь пожирал его изнутри. Но он не останавливался. Он думал о Яньлине. О его первых шагах, когда он был малышом. О его первых словах. О его смехе, таком редком и таком драгоценном. О том, как он «смотрит» на мир своими незрячими глазами и видит больше, чем все зрячие вместе взятые. О том, как почти потерял его. Печать завершилась. Си Ень упал на колени. Его руки дымились, кожа была обожжена до мяса. Но перед ним была стена — гладкая, безупречная, непробиваемая. — Готово, — прошептал он. И потерял сознание. *** Мэйлин лечила его три дня. Ожоги на руках. Истощение контура. Надорванные каналы. Си Ень получил всё это, запечатывая проклятый зал, и Мэйлин была в ярости. — Ты мог умереть, — говорила она, меняя повязки на его руках. — Ты это понимаешь? Ты мог умереть. — Не мог. — Мог. Я целительница. Я знаю, что вижу. Си Ень молчал. Он лежал на кушетке рядом с сыном — ирония судьбы, которую он мог бы оценить, если бы не был так измотан. — Это нужно было сделать, — сказал он наконец. — Нужно. Но не так. Не в одиночку. Не ценой собственной жизни. — Я жив. — Чудом. Она закончила с повязками, выпрямилась. Её лицо было усталым, постаревшим за эти дни. — Вы оба, — сказала она тихо. — Ты и Яньлин. Вы одинаковые. Бросаетесь на опасность, не думая о последствиях. Не думая о тех, кто вас любит. — Мэйлин... — Нет. — Она подняла руку. — Я не хочу слышать оправданий. Я хочу, чтобы ты выздоровел. И чтобы больше никогда — слышишь? — никогда не делал ничего подобного. Си Ень хотел возразить. Хотел сказать, что он глава башни, что это его долг, что он не может прятаться за спинами других. Но посмотрел на жену — на тёмные круги под её глазами, на дрожь в её руках — и промолчал. — Хорошо, — сказал он вместо этого. — Что — хорошо? — Я постараюсь. Это всё, что могу обещать. Мэйлин смотрела на него долго. Потом — неожиданно — рассмеялась. — Яньлин сказал то же самое Шаали. Слово в слово. — Мы и правда одинаковые. — К моему несчастью. Но она улыбалась — впервые за много дней. *** На исходе третьей недели Мэйлин разрешила Яньлину встать. — Медленно, — предупредила она. — Очень медленно. Шаали, держи его. Шаали была рядом мгновенно. Её руки — тёплые, надёжные — поддержали Яньлина, когда он спустил ноги с кушетки. Пол был холодным. Это ощущение — простое, обычное — показалось ему невероятным. Он так долго лежал, что забыл, каково это — касаться земли. — Готов? — спросила Шаали. — Готов. Он встал. Ноги дрожали. Голова кружилась. Мир — тот странный мир энергий и потоков, который он видел вместо обычного — качался, как палуба корабля в шторм. Но он стоял. — Хорошо, — сказала Мэйлин. — Теперь шаг. Один шаг. Потом другой. Потом третий. Яньлин шёл — медленно, неуверенно, держась за Шаали. Но шёл. — Молодец, — голос Мэйлин был мягким. — На сегодня достаточно. — Ещё немного, — попросил Яньлин. — Пожалуйста. — Нет. Ты и так сделал больше, чем я ожидала. Он хотел спорить, но Шаали уже усаживала его обратно на кушетку. — Завтра, — сказала она. — Завтра пойдём дальше. Яньлин вздохнул. Но где-то внутри — там, где поселился страх после того дня в библиотеке — что-то потеплело. Он шёл. Сам. На своих ногах. Это было начало. *** Дни тянулись медленно, но верно. Яньлин ходил всё больше, всё увереннее. Сначала по лечебнице, потом по коридору снаружи, потом — по всему крылу. Шаали была рядом каждый шаг, каждую минуту. — Ты не обязана, — говорил он ей. — Я хочу, — отвечала она. Лисян приходила каждый день. Она рассказывала новости — что происходит в башне, кто что сказал, какие слухи ходят среди учеников. Она приносила еду из кухни — ту, которую Яньлин любил, а не ту, которую прописывала Мэйлин. Она заставляла его смеяться — даже когда смеяться не хотелось. — Знаешь, — сказала она однажды, сидя на краю его кушетки, — я решила. — Что решила? — Я дотерплю этот год. — Она взяла его за руку. — В Башне Целителей. Доучусь, получу знак, вернусь сюда. И буду работать с мамой. — Правда? — Правда. — Она улыбнулась. — После того, что я видела... как мама тебя спасала... я поняла. Это важно. Это то, чем я хочу заниматься. — Ты будешь лучшей целительницей в мире. — Конечно буду. Я же твоя сестра. Они рассмеялись — тихо, чтобы не услышала Мэйлин, которая не одобряла «лишнее возбуждение». Си Ень выздоравливал рядом. Его руки заживали медленно — ожоги от печати были глубокими, и даже магия Мэйлин не могла убрать их полностью. На его ладонях остались шрамы — узоры, похожие на руны, которые он выжег на дверях запечатанного зала. — Они красивые, — сказал Яньлин, когда отец показал ему. — Красивые? — Да. — Яньлин провёл пальцами по шрамам. — Как... как карта. Или как письмо. Написанное огнём. Си Ень смотрел на сына — на этого странного, удивительного мальчика, который видел красоту там, где другие видели уродство. — Может быть, — сказал он. — Может быть, ты прав. *** Через месяц Яньлин вернулся в свою комнату. Это был маленький праздник — только для семьи. Мэйлин испекла пирожки, Лисян украсила комнату лентами, Си Ень принёс из погреба старое вино, которое хранил для особых случаев. — За моего сына, — сказал он, поднимая чашу. — За то, что он жив. За то, что он с нами. — За Яньлина, — подхватили остальные. Яньлин сидел в кругу семьи — мама слева, папа справа, сестра напротив, Шаали у ног — и чувствовал себя... счастливым. Несмотря на всё, что случилось. Несмотря на боль, на страх, на недели в лечебнице. Он был дома. С теми, кого любил. Этого было достаточно. — Спасибо, — сказал он тихо. — За что? — спросила Мэйлин. — За всё. За то, что спасли меня. За то, что не сдались. За то, что вы — моя семья. Мэйлин обняла его. Потом Лисян. Потом Си Ень. И наконец Шаали, которая забралась к нему на колени в облике маленькой ящерки и свернулась там клубком. — Мы всегда будем рядом, — сказала Мэйлин. — Всегда. Что бы ни случилось. И Яньлин знал, что это правда. *** На следующее утро Шаали разбудила его, как обычно. — Вставай, — сказала она, открывая шторы. — Солнце уже высоко. Яньлин потянулся, зевнул. Его тело всё ещё было слабым, но уже не таким, как раньше. Он чувствовал, как силы возвращаются — медленно, постепенно. — Какая сегодня причёска? — спросил он. Шаали замерла. Повернулась к нему. — Ты хочешь... — Я хочу выглядеть как сын главы. — Яньлин улыбнулся. — Разве не ты всегда это говоришь? Шаали смотрела на него долго. Потом — медленно, неуверенно — улыбнулась в ответ. — Простая или сложная? — На твой выбор. — Тогда сложная. Очень сложная. С золотыми нитями и серебряными шпильками. — Как скажешь. Она усадила его перед столиком и начала расчёсывать волосы — медленно, осторожно, как делала каждое утро до того проклятого дня. И Яньлин сидел, закрыв глаза, и слушал её дыхание, и чувствовал тепло её рук. Мир не изменился. Он по-прежнему был слепым, по-прежнему больным, по-прежнему хрупким. Но он был жив. И у него была семья, которая его любила. И саламандра, которая никогда его не оставит. Этого было более чем достаточно.