Ошмётки цвета радуги

      Вот и всё. Эта фраза на все лады крутилась в смоляной головке несчастной невесты школяра. Сия мысль была похожа на настырного ворона, предрекающего неминуемую беду. Молоденькая плясунья пыталась убежать от сомнительного окружения, но попала из костра в пламя. Ах, лучше бы она отмахнулась от бесцеремонной швеи, точно от надоедливого насекомого. Зачем Эсмеральда внимала её язвительным речам, зачем потянулась к этой неплохой, но такой категоричной и сварливой особе? Безрассудная женщина — Пакетта Гиберто. Такие вещи опасно говорить и слушать. На какой-то миг юная девушка испытала малодушное желание стереть память. Ничего и не было. Жестокие слова правдолюбицы ей померещились. Пакетта ничего не говорила, а Эсмеральда ничего не слышала. Так, уговаривая себя позабыть страшный рассказ Жакетты и изобличения Пакетты, она переступила порог того дома, который в последнее время стал родным для бродяжки, вечной странницы и бесприютницы. Но тонкие руки сами потянулись к резному сундуку чёрного дерева. Там хранились её былые пожитки. Эсмеральда не выбрасывала их, потому что память нельзя выкинуть. Тоненькие загорелые пальчики перебирали разноцветные бусы, медные кольца, которые ещё несколько месяцев назад украшали маленькие девичьи ушки, цветастые шали, золотой крестик, который казался манящим обещанием другой, более роскошной жизни. Наконец-то проворные и цепкие ручки добрались до пёстрого платья, сшитого из разноцветных лоскутов. Плясунья сама сшила этот причудливый наряд и долгое время гордилась этой редкостной безвкусицей. В этом году была на редкость холодная зима, но хрупкую бродяжку грела надежда на лучшую жизнь. Как же наивная девица ликовала, когда ей показалось, что она держит в хватких ручках грозного родственника. Вот и наступило отрезвление. Праздник продлился почти полгода. Май — время для свадеб, гуляний, но не для грусти. У неё же всё по-иному. Так же как Пакетта, Жакетта и прочие дурочки, имя, которым легион, простодушная цыганочка позволила иллюзиям увлечь себя на опасную дорогу. Не зря мудрые цыганские пророчицы говорили ей: — Дуракам свойственно считать себя самыми умными и не понимать чужой правоты. А беспечная девочка кружилась в танце, пела итальянские канцоны, воспевающие любовное томление, и заразительно смеялась. Отчего-то Эсмеральда полагала, что хоть мир и жесток, но в нём есть место красте, чуду и другой жизни. У неё не доставало благоразумия принимать жизнь такой, какая она есть. Порой хитрость и простодушие затейливо соседствуют в одном человеке. Эсмеральда отчётливо поняла свои заблуждения. Только в волшебных сказках бедные девушки оказываются потерянными принцессами. Скорее всего крест был украден у какой-то знатной дамы или у благородного кавалера, а ладанку цыганские умелицы смастерили сами. Вот и готова легенда о графской дочери. Настоящая графская дочь живёт в другом таборе и, вероятно, не подозревает о своих благородных корнях. А может, дедушка с каменным сердцем просто бросил малышку в Вель, а несчастной матери наврал про цыган. У каждого свой крест. Пакетта никогда не обнимет своё дитя, а Эсмеральда должна похоронить иллюзии и повзрослеть. Она живёт не в сказке. В жизни добродетель является маской, скрывающей гордыню, сластолюбие и злонравие. Бедная Жакетта. Её жизнь тоже оказалась сломана Дьяволом в монашеском одеянии. Флёр-де-Лис тоже пострадала. Но у неё всё ещё впереди. Даже благородная девица не может быть защищённой от похоти церковника. Хотя это исключительный случай. Почему Эсмеральда не подумала об этом раньше? Зачем полетела, подобно неразумному мотыльку, на огонь своей мечты? Даже солнце слепит очи смертных. Кто откажется от воплощения своей мечты? Сказочные принцессы слишком чисты и прекрасны для мрачного и сурового мира. Мира, в котором правят бал интриганы и лицемеры. Вольным птахам больно жить с порезанными крыльями. Своё разочарование Эсмеральда решила выместить на ни в чём не повинных нарядах. Зачем носить роскошные платья, если в любой момент переменчивая фортуна может бросить весёлую девицу в грязь лицом. Так получилось с Жакеттой и Пакеттой. Если бы беззаботная цыганка побольше прислушивалась к рассказам обитательниц Двора чудес, то правда жизни не шокировала бы её так сильно. Жизнерадостная и весёлая девица неизменно отвечала на поучения и нотации: — У меня всё будет по-другому. Я родилась под счастливой звездой. Я сумею добиться своей цели. И ведь она не ошиблась. Всё могло быть намного страшнее. Но заполучила в родственники ужасного человека, который хладнокровно отправляет на смерть невиновных людей. Ведь Клод не мог не знать, что у Этьена есть двое маленьких детей. Он сам воспитал двух малышей и должен был иметь сострадание к детям, которых обездолил. Эсмеральда засмеялась ужасным, резким смехом, переходящим в рыдания. — Дура! Какая же я дура! — порывисто вскрикнула девушка. Разве знакома жалость тому, кто похитил и едва не обесчестил благородную девицу? Разве он принял во внимание горе матери? Её новый родственничек привык ходить по головам. Где, скажите на милость, вы видали трепетного и нежного, как лилия долины, инквизитора? Самое страшное, что у многих изуверов есть семьи, жёны, возлюбленные, дети. Они привыкли к стенаниям и проклятиям жертв, но для своей семьи являются любящими мужьями и отцами. Так же как и безжалостные вояки, которые грабят, насилуют и убивают в военное время. А потом возвращаются домой, где их ждут жёны и дети. Как они могут смотреть в невинные личики своих дочерей и сыновей и не вспоминать замученных детей? Эсмеральда схватила ножницы и принялась кромсать податливый бархат, расшитый золотыми и серебряными нитями, и тонкий, как паутинка, шёлк. Нерационально, но это именно то, что нужно девушке в данный момент. Один взмах ножницами — и больше нет на свете злобного деверя. Второй — и голова Шармолю готова слететь с плеч. Третий — и жадный капитан пал на поле боя. Четвёртый — и враги Пакетты упали в реку и барахтаются, моля о снисхождении. Но Эсмеральда не дарует им эту милость. А Пакетта тем более. Пятый — распутный и безжалостный хозяин мастерской оказывается на улице и просит подаяния. Но никто не поможет этому выродку. Эсмеральда так увлеклась созданием собственного мира, где злодеи получали по заслугам, что не заметила, как от нарядных платьев остались одни ошмётки. Настроение безобразницы значительно улучшилось. Эсмеральда глядела почти без сожаления на загубленные её руками баснословно дорогие туалеты. Эта забава умерила её гнев даже больше швыряния кожаного мячика. После чего она преспокойно вплела ландыши в свои растрепавшиеся косы. Контраст бело-кипенных цветов и волос, подобных ночному небу, выглядел впечатляющим. Эти цветы приносил милый добряк Квазимодо, но разве застенчивый парень когда-нибудь сознается в этом? Скоро должен наступить вечер. Закатное небо напоминало яблоневый цвет. Последние розовеющие лучи солнца прощались с бархатистыми травами. Созерцание красоты природы оказывало умиротворяющее воздействие на душу Эсмеральды. Она не понимала кажущегося равнодушия деверя к прелести утра, пению птиц, небесной синеве и многообразию цветочного царства. Стоило успокоившейся девице обернуться, как её огромные глаза встретились с поражённым взглядом деверя. Казалось, что архидьякон не может поверить своим глазам. К счастью, Эсмеральда вполне пришла в себя, поэтому не стала устраивать скандала и высказывать инквизитору своё правдивое и честное мнение о нём. На смену отчаянию и ребяческой ярости пришли обычные для лукавой цыганочки осторожность и хитрость. Красавица понимала, что криками, обвинениями и топаньем ногами никогда нельзя добиться положительного результата. А вот усугубить и без того непростую ситуацию можно запросто. Девушку повеселило противоречие между надменным выражением лица священнослужителя и живых чувств, которые отражались в тёмных, как маслины, глазах. Клод долго молчал, поражённый увиденным. Но созерцание не могло длиться вечно. Монах глядел то на потупившуюся шалунью, то на беспорядок, воцарившийся в комнате. Наконец он произнёс, указывая длинным и худым, словно шпиль собора Парижской Богоматери, пальцем на погубленные навеки наряды. — Что сиё означает? Эсмеральда покраснела, как вишня, но нашлась почти мгновенно. — Да вот… Понимаете ли, святой отец… Тут такое дело. Я подумала и решила, что шёлк, бархат, парча, дамаст… И всё такое не сделают из меня ту, кем я не являюсь. На золото не купишь кротости, воспитанности, ума и порядочности. Любая щеголиха прослезилась бы, глядя на это зрелище, но архидьякон был равнодушен к роскоши, поэтому он даже улыбнулся, разглядывая внимательно этот вопиющий беспорядок. Эсмеральда относилась к тем немногим людям, которые имели дар вызывать улыбку, преображающую скорбное лицо сурового церковника. Тогда в его лице появлялось даже что-то мальчишеское, что казалось почти неприличным для мужчины не первой молодости и почти исключительной добродетели. — Твоя последняя фраза намного разумнее твоих предыдущих действий. Что же заставило тебя прийти к столь неутешительным выводам и разрубить этот гордиев узел? — Ничего. Ровным счётом ничего. Пустой женский каприз. Цыганке не пристало соперничать в элегантности с благородными дамами. Они всё равно выставят её на посмешище. — Однако, ты же не устроила эту вакханалию после своего первого визита в особняк Гонделорье? Значит, у тебя появились новые причины? Я привык к твоему вольному и возмутительному поведению, но эта выходка переходит все границы. Зачем было кромсать одежду? Не лучше ли было… — Отдать её нищим, — зло бросила Эсмеральда, досадуя на дотошность и проницательность деверя, — Браво, отец Клод, все нищенки Парижа будут щеголять в изумрудном шёлке, вишнёвом бархате с золотыми вставками и синем дамасте, расшитом серебряными нитями, а заодно прославлять вашу непревзойдённую щедрость. Тогда все точно решат, что вы добыли философский камень и вас отправят на костёр как Марка Сенена и брата Этьена. Архидьякон вонзил ногти в ладони. — Где ты услышала про это? — Про что именно? О казнях алхимиков известно всему городу. Не забывайте, что в Париже восемьдесят тысяч нищих. То что известно одному бродяге — знают все его товарищи. Мне будет очень жаль, если и вас арестуют. Пьер прожужжал мне все уши о провале своей гениальной мистерии, которую поставили во дворце Правосудия. Вернее дело было не совсем так. Сначала Гренгуар сказал, что его мистерия прошла с оглушительным успехом. Как говорит Матиас, у попрошайки должна быть идеальная память. Вот вы бы добились успеха в нашем нелёгком промысле. Но потом Пьер запамятовал и стал жаловаться на тупую публику. Клопен тоже страдает забывчивостью. Он постоянно путает, на какой руке его рана. О, мы такие мастера клянчить деньги. Эсмеральда говорила эти речи с деланной беспечностью, чтобы заговорить зубы Церберу, как прозвал Жеан старшего брата. Архидьякон криво усмехнулся. — Я не горю желанием вливаться в ваше братство. А вот Жеан просто создан для роли бродяги. — Ничего подобного. Он исправился. — Такие люди не меняются. Ты ошиблась, красотка, выбрав моего брата. — В самом деле? Не так уж много находится желающих жениться на бедной безвестной цыганке. — Что такое брак? Это сделка между двумя семьями. Слишком часто мужья бьют жён, гоняются за каждой юбкой и бражничают, пропивая последнее. Об этом ли ты грезила? Все юные девушки падки на внешнюю красоту, не понимая, что венчание на всю жизнь. А с любовницей мужчина не посмеет обращаться плохо. Любовница может покинуть своего Ланселота. Жена — никогда. Если бы ты была поумнее, то выбрала бы не вертопраха со смазливой рожицей, а разумного мужчину, твёрдо стоящего на ногах, страстно влюблённого, который сам зарабатывает деньги, а не попрошайничает. Пусть даже он не обладает внешностью белокурого Адониса. — Вы имеете в виду Квазимодо? — преувеличенно невинно осведомилась цыганка. Всё было предельно ясно. Клод далеко не дурак. Он сделал вид, что примирился с неизбежным, а теперь уговаривает Эсмеральду найти богатого покровителя. Может покровитель уже и найден. Не на ту напал. Знает Эсмеральда, чего стоят такие сластолюбцы. Не идёт архидьякону роль свахи. Отчего-то её шутка не развеселила начинающего сводника. — Даже и не думай. Прекрасная лилия долины в грубых руках чудовища. Худшего и представить нельзя. Лучше поведай мне об ухищрениях бродяг. — Вы хотите рассказать об этом вашему дружку Шармолю, чтобы преследовать наше братство? — Что с тобой, Эсмеральда? Ты сегодня не похожа сама на себя? — Вы сами себе изменяете, отец мой. Разве не вы говорили, что не доверяете причудливому характеру женщин? Что ж, я оказалась верна себе. Каков характер, таков и наряд. Я решила сшить такой же причудливый наряд, как и мой нрав. У какой ещё цыганки будет платье из шёлковых лоскутов? И на ленточки тут хватит. Я украшу свой наряд блёстками и бисером. Моё платье будет похоже на радугу. Разве не чудесно? — Безусловно. А знаешь, девушка, я в юности играл в одной мистерии. — Вы? — Разве тебе неведомо, что уважаемые горожане и священнослужители играют в подобных спектаклях? Почему провалилась мистерия Гренгуара? Пьер слишком увлёкся совершенствованием своего стиля, художественными приёмами, проще говоря формой. А ведь мистерии сочиняются для глупой черни. Им важен сюжет, грубые шутки, дабы эти людишки отрешились от рутины. Вновь Эсмеральда заслушалась велеречивого деверя. Клод говорил складно, не прибегая к искусственным украшениям речи, как это делал Пьер. Если рассказ Пьера напоминал безделку из разноцветных бусин, то монологи его учителя походили на однотонную жемчужную нить. Клод продолжал рассказывать про мистерии. — Не зря поэт Эсташ Дешан писал: «Они стремятся в города, Где им говорят нежные слова, Где есть праздники, базары и театр, Отрадные для них места…» Мистерия — это не искусство. Подобные вещи сочиняют на поживу зверю, по имени толпа. — То-то вы так возмутились, когда Квазимодо выбрали королём дураков. Ведь этот праздник тоже угоден толпе. — Так оно и есть. Только тогда мои нервы были не в порядке. Я знаю, что этот дурацкий праздник пришёл из Фландрии. Сам герцог Бургундии, Филипп Добрый, подтвердил в стихах привилегию Дураков. «Пожелаем, согласимся и даруем, От своего имени и от имени наших преемников, От названных выше сеньоров, Чтобы этот праздник отмечался На веки вечные в один из дней года…» — Но вы хотели поведать про свою актёрскую карьеру, — насмешливо прищурилась Эсмеральда, поудобнее устроившись в кресле и прихлёбывая вино прямо из бутыли. Сегодня был исключительный случай. — Я чуть не погиб на сцене. — Да что вы говорите? — улыбнулась цыганка. — Негоже священникам быть комедиантами. — Отнюдь нет. Я слышал, что во время представления «Страстей Христовых» в Меце около пятидесяти лет назад роль Иисуса, Иуды и Тита играли священники. А в 1447 году в Дижоне монахи и священники играли не только в мистерии, но и в фарсе. — А кого играли вы? — Иуду. — Вам бы больше подошла роль Сихема. — Твой язык хуже змеиного жала. — Но Жеан меня любит и принимает со всеми моими недостатками. — Неправда. Не нужен он тебе. Не он твоя судьба. — Хватит! Я не ребёнок. Я сама выбрала Жеана. Вам было ненамного больше лет, когда вы избрали свой путь. — Вот именно. Я сам был восторженным ребёнком, который уверовал в своё призвание. Я совершил страшную ошибку. Если бы я был Римским Папой, то запретил бы принимать сан людям старше тридцати лет. Тогда можно было бы избежать многочисленных трагедий. А ведь многих насильно заставляют избрать религиозную стезю. А мне некого укорить, кроме себя. — Возможно, что Флёр-де-Лис сможет оценить вас, — попыталась девушка утешить священнослужителя. Эсмеральда кривила душой. Если бы Флёр-де-Лис вдруг влюбилась бы в архидьякона, то её новая приятельница бы открыла глаза наивной аристократке. — Вот уж, чего мне совсем не нужно. Я теперь знаю цену этой неумной девице. Но я преподнёс ей последний дар. Расстроил её свадьбу с прекрасным кузеном. Ведь этот вертихвост стал тиранить Флёр-де-Лис. Это была и моя вина. Пигмалиона из меня не получилось. В этот раз. Эсмеральда не сдержала вздоха облегчения. Чтобы отвести подозрения деверя, она быстро спросила про его роль в мистерии. — Я едва не задохнулся в импровизированной петле. Я не зря упомянул про Мец. В 1437 году брат Никола, исполнявший роль Христа, чуть не умер на кресте. — Какой ужас! — искренне воскликнула маленькая комедиантка. — Брата Никола спасли. У него прихватило сердце. А другой священник, Жан де Миссей, тоже чуть не умер. Он, как и я, играл Иуду и не выдержал долгого пребывания в петле. Тоже сердце. А моё сердце подвело меня без всяких представлений.