Часть 3

Она открыла дверь ванной — и замерла. Драко Малфой стоял у раковины, в одних пижамных штанах, босиком, с зубной щёткой во рту. Волосы ещё не уложены, свет из окна падал на его плечи. Он встретился с ней взглядом в зеркале. Она покраснела. Но не отвела глаз. Он медленно вынул щётку. — Что, Грейнджер… нравится? — Ты бы хотя бы дверь запирал, — спокойно ответила она, проходя внутрь. Она встала рядом. Взяла свою щётку. Открыла пасту. И посмотрела в зеркало. Они отражались вместе. Он — выше на голову, плечи шире, светлая кожа на фоне холодной плитки. Она — меньше, тоньше, с растрёпанными после сна волосами. Он ухмылялся. Она сделала вид, что её это не касается. Но сердце почему-то билось быстрее обычного. Он сполоснул рот первым. — Доброго утречка, староста. И вышел. Она осталась одна. И впервые за долгое время поймала себя на мысли, что в их отражении не было вражды.

***

Когда она вошла в Большой зал, он уже сидел за слизеринским столом. Полуразвалившись на стуле, почти лениво, он слушал Забини, рассеянно водя вилкой по тарелке, будто еда интересовала его меньше всего. Свет из высоких окон падал на его волосы, делая их почти серебряными. Гермиона села рядом с Гарри и Роном. Она отвечала на вопросы, кивала, даже улыбалась чему-то, что сказал Рон, но мысли всё время ускользали. Взгляд, против воли, снова и снова находил его. И словно почувствовав это, Малфой поднял голову. Их глаза встретились через весь зал. Он медленно приподнял бровь — едва заметно, но достаточно, чтобы её сердце предательски дрогнуло. Она тут же отвернулась. — Гермиона? — тихо спросил Гарри. — Ничего, — слишком быстро ответила она. — Просто задумалась. Но она знала — он видел. И понимал.

***

Вечером она всё-таки пошла на квиддичную тренировку. Рон просил. Смущённо, но с надеждой. Трибуны были почти пустыми. Ветер путался в волосах, поле казалось слишком большим для нескольких алых фигур в небе. Она села на деревянную скамью и закуталась в мантию. Рон летал уверенно. Кричал указания. Несколько раз ловко отбил бладжер. Команда смеялась. Она улыбнулась. Он был хорош. Он старался. И он смотрел на неё каждый раз, когда приземлялся, будто искал подтверждения. Она махала рукой. Но внутри было… тихо. Не плохо. Не холодно. Просто спокойно. Она вспомнила, как девочки в спальне шептались о «бабочках», о жаре под кожей, о невозможности отвести взгляд. Она смотрела на Рона. И не чувствовала этого. Её это напугало. Они только начали. Только решили попробовать. Может, чувства приходят позже? Может, это не всегда вспышка, а медленный огонь? Может, она просто не умеет чувствовать так, как другие? Она наблюдала, как Рон смеётся, сбрасывая перчатки после тренировки. Он был родным. Понятным. Безопасным. И почему-то именно это казалось сейчас самым сложным. Тренировка закончилась ближе к закату. Рон первым заметил её на трибуне и, приземлившись, почти сразу направился к ней, растрёпанный, с покрасневшими от ветра щеками. — Ты видела последний отбив? — спросил он с улыбкой, в которой было больше надежды, чем уверенности. — Видела. Это было здорово, — ответила она искренне. Он выглядел счастливым от её слов. Рон снял перчатки, бросил их в сумку и, поколебавшись всего секунду, наклонился к ней. Его поцелуй был тёплым, немного неловким, с привкусом холодного воздуха и мяты. Она ответила. Автоматически. Правильно. Так, как должна была. Когда он отстранился, его глаза светились. — Пойдём вечером посидим в гостиной? Просто вдвоём. В его голосе не было давления. Только ожидание. Гермиона на мгновение замолчала. — Мне нужно в библиотеку, — сказала она мягко. — Проект… и ещё кое-что проверить. Он кивнул, стараясь не показать разочарования. — Да, конечно. Ты всегда занята, — попытался пошутить он. Она улыбнулась, но внутри снова было странно тихо. Когда он ушёл к команде, она ещё несколько секунд сидела неподвижно. Поцелуй был правильным. Но не оставил следа. И это заставляло её сомневаться.

***

Драко Позже, ближе к вечеру, библиотека встретила его привычной тишиной. Он собирался заняться проектом, но, переступив порог, сразу заметил её. Гермиона уснула за дальним столом. Перед ней были раскрыты книги, исписанные пергаменты, перо скатилось к самому краю. Голова покоилась на учебнике, и на щеке остался тонкий след от жёсткого корешка. Он остановился. Сначала хотел развернуться. Не его дело. Но вместо этого подошёл ближе. Она выглядела уставшей. Не хрупкой — нет. Скорее вымотанной до предела. Словно снова пыталась удержать мир силой одной только воли. Он сел напротив и занялся своей частью работы. Перелистывал страницы, делал пометки, но время от времени взгляд невольно возвращался к ней. Её дыхание было ровным, тихим. Спокойным. И почему-то именно это — её беззащитный сон среди беспорядка книг — раздражало его сильнее всего. Он тихо выдохнул. Аккуратно собрал её пергаменты, сложил книги, убрал всё в сумку и перекинул её себе через плечо. Затем, колеблясь лишь мгновение, осторожно наклонился и поднял её на руки. Она не проснулась. Только слабо нахмурилась и, будто инстинктивно, ухватилась пальцами за ткань его рубашки. Щекой прижалась к его груди. Он замер. Её тепло ощущалось слишком отчётливо. Но он не отстранился. В башне старост было темно. Он осторожно уложил её на кровать, стараясь не разбудить. Поправил одеяло, убрал прядь волос с её лица. И остался стоять рядом. В темноте мысли звучали громче. Он вспомнил Святочный бал — как стоял у колонны, наблюдая, как она смеётся с Крамом, и не смог сделать ни шага вперёд. Вспомнил собственную трусость, прикрытую привычной насмешкой. Вспомнил, как разозлился на Уизли, когда тот довёл её до слез. Ведь её слезы принадлежали только ему. Как подошел к ней тогда, такой красивой в этом розовом платье, сидящей на лестнице и сказал что-то глупое, явно недостаточное для поддержки. Но на большее он был неспособен. « — Он не достоин твоих слез, Грейнджер.» Вспомнил, как бросал в неё слова, которые жгли сильнее заклинаний. Как надеялся, что ненависть — хоть какое-то внимание. В Малфой-мэноре он не назвал Поттера. Тогда ему казалось, что это единственное, что он может сделать правильно. Не ради героя. Ради неё. Крики до сих пор возвращались в снах. Иногда ему слышалось, как она зовёт его по имени. Метка на руке не болела — но ощущалась, будто вшитая в кожу вина. Он ненавидел её. Ненавидел то, кем его пытались сделать. Он никогда не хотел становиться Пожирателем. И всё же стал. Он помнил, как тайком носил пленникам воду и еду. Как оставлял одеяла, делая вид, что это распоряжение отца. Это было мало. Почти ничто. И всё равно — единственное, на что он оказался способен. Он устало провёл рукой по лицу. Снова посмотрел на неё. Спящая. Спокойная. Живая. И от этого почему-то стало чуть легче дышать. — Прости, — едва слышно произнёс он, не рассчитывая, что она услышит. Постояв ещё мгновение, он развернулся и вышел, тихо закрыв дверь.