Часть 5

Выходные встретили их свежим ветром и редким солнцем. Хогсмид шумел — студенты расходились по лавкам, кто-то смеялся, кто-то тащил пакеты со сладостями. Рон и Гарри почти сразу исчезли в сторону «Сладкого королевства», оставив Гермиону с Джинни. — Нам туда, — решительно сказала Джинни, утягивая её в бутик с витриной, уставленной платьями для бала. Внутри пахло тканью, пудрой и лёгким волшебством. Платья переливались мягким светом. Гермиона осторожно коснулась одного — глубокого изумрудного. — Тебе пойдёт что-то тёмное, — сказала Джинни. — Ты и так слишком правильная, пусть хотя бы платье будет другим. Они смеялись, пока примеряли фасоны. И тогда в зеркале за их спинами отразились ещё три фигуры. Пэнси. Дафна. И Малфой. Пэнси скривилась. — Что нищие забыли в бутике? Гермиона даже не обернулась. — Мы пришли посмотреть, как выглядит вкус. Спасибо, что демонстрируешь противоположное. Дафна тихо фыркнула. Джинни едва сдержала улыбку. Малфой ничего не сказал. Но смотрел. Особенно когда Гермиона держала платье перед собой. Джинни расплатилась за своё — яркое, огненное. Когда очередь дошла до Гермионы, она почувствовала, как внутри неприятно сжалось. Цена была выше, чем она ожидала. — Я… заберу его позже, — спокойно сказала она. — Хочу подумать. Джинни посмотрела на неё слишком внимательно. Гермиона улыбнулась так, чтобы не возникло вопросов. Они вышли на улицу. И только тогда она позволила себе выдохнуть. Рон и Гарри ждали их у выхода из лавки, нагруженные пакетами так, будто собирались пережить осаду. — Мы чуть не подрались за последнее драже, — сообщил Гарри, перекладывая свёртки. — Я купил твои любимые! — радостно сказал Рон, протягивая ей яркую коробку. Гермиона посмотрела на упаковку. Кисло-сладкие ириски с карамельной начинкой. Его любимые. Она вспомнила, как однажды сказала: «Они вполне неплохие», просто чтобы поддержать разговор. — Ты же их обожаешь, — добавил он с уверенностью. Она улыбнулась. — Спасибо, Рон. Она взяла коробку, чувствуя, как внутри что-то неприятно кольнуло. Он не знал. Не потому что не старался. А потому что никогда не слушал до конца. Её любимыми были мятные шоколадные кубики с тонкой горечью. Она покупала их каждый раз, когда нервничала перед экзаменами. Он ни разу этого не заметил. — Открой, попробуй, — с воодушевлением сказал он. Она распечатала, достала одну. Поднесла к губам. Сладость показалась слишком приторной. Она кивнула. — Вкусно. Рон довольно улыбнулся, будто прошёл маленький тест. И именно это её испугало. Почему ей хотелось, чтобы он заметил, что это не совсем правда? Почему ей хотелось, чтобы он знал её лучше? Она закрыла коробку. Есть больше не стала. Рон этого не заметил. Или сделал вид, что не заметил. В пабе было тепло. Пар от кружек поднимался мягкими облаками, столы скрипели, кто-то смеялся слишком громко. Они заказали сливочное пиво и устроились ближе к камину. Гермиона слушала разговор Гарри и Рона о квиддиче, кивала, но мысли блуждали. Джинни рассказывала что-то оживлённо, но её взгляд время от времени соскальзывал к двери. Гермиона это заметила. И почти в ту же секунду дверь открылась. Слизеринцы вошли шумно, уверенно, словно им принадлежало помещение. Блейз первым заметил их стол. Улыбнулся. Пэнси прошла вперёд, не глядя по сторонам. Малфой вошёл последним. Снял перчатки, оглядел зал. И их взгляды встретились. Секунда. Она первой отвела глаза. Почему я это делаю? Слизеринцы заняли стол у окна. Их смех был слышен даже сквозь общий гул. — Можно было выбрать место потише, — пробормотал Рон. — Или им просто нравится, чтобы их слышали, — спокойно ответила Гермиона. Она не смотрела. Но чувствовала. Как будто где-то сбоку тянулась тонкая нить внимания. Она сделала глоток пива. Слишком быстро. — Ты в порядке? — тихо спросила Джинни. — Да, — ответила она. И тут же сама поймала себя на том, что снова смотрит туда. Малфой сидел полубоком. Слушал Блейза, но не смеялся. В какой-то момент он поднял голову. И снова — прямо на неё. Не насмешка. Не вызов. Вопрос. Она отвела взгляд, делая вид, что внимательно слушает Гарри. — …и если мы поменяем стратегию, то сможем обойти Слизерин в финале, — говорил он. Слово Слизерин отозвалось странно. Джинни сидела напряжённо. Слишком прямая спина. Слишком демонстративное безразличие. И Гермиона вдруг поняла: она не единственная, кто избегает смотреть в ту сторону. Паб казался уютным. Но внутри становилось тесно. Позже, уже в гостиной башни, было тихо. Огонь в камине потрескивал лениво, почти сонно. За окнами висела густая тьма, и только отсветы пламени двигались по стенам, делая всё чуть нереальным. Джинни сидела на ковре, подтянув колени к груди. Она молчала слишком долго. Настолько, что Гермиона перестала задавать вопросы. Иногда лучшая поддержка — это тишина. — Я поцеловалась с Забини, — наконец выдохнула Джинни, будто призналась в преступлении. Гермиона замерла. — Что? Слово вышло тихим. Без осуждения. Скорее — растерянным. Джинни нервно усмехнулась и тут же провела ладонями по лицу. — Это было глупо. Мы с Гарри поругались на вечеринке. Он опять решил всё «спасти» сам. Не сказал, что его бесит. Просто ушёл. А Блейз… он просто был рядом. Смотрел так, будто видит меня, а не «девушку Мальчика-Который-Выжил». В её голосе было столько усталости, что Гермиона почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. — И ты… хотела, чтобы тебя увидели, — мягко сказала она. Джинни кивнула. Губы задрожали. — Я не планировала. Клянусь. Это просто… случилось. И на секунду мне показалось, что я дышу легче. А потом стало противно. И страшно. Слёзы покатились сами. Гермиона пересела ближе и осторожно обняла её. Не резко. Не навязчиво. Просто дала опору. — Ты любишь Гарри? — тихо спросила она. Джинни долго молчала. — Я люблю то, каким он был. И то, каким он должен быть. Но… я не знаю, люблю ли я его сейчас. Эти слова прозвучали почти шёпотом. И вдруг Гермиона почувствовала, как они эхом ударили в неё саму. Люблю ли я то, каким он был… Или то, каким он должен быть? Она вспомнила Рона на поле. Его поцелуй. Его «я купил твои любимые». Его уверенность, что всё уже правильно. А правильно ли? — Если ты не чувствуешь того же, что он, — тихо сказала Гермиона, осторожно проводя ладонью по волосам Джинни, — лучше не мучить его. И себя тоже. Иногда честность — это единственное, что остаётся от любви. Джинни всхлипнула. — Я боюсь быть плохой. — Быть честной — не значит быть плохой. Гермиона почувствовала, как горло сжимает. Потому что она сама боялась того же. Боялась признаться, что её сердце не бьётся там, где «должно». Боялась, что чувства не приходят по расписанию. Боялась, что с ней что-то не так. Она крепче обняла Джинни. — Мы разберёмся, — прошептала она. — Ты не одна. И в этом «мы» было больше женской дружбы, чем во всех школьных разговорах о мальчиках. Когда Джинни ушла спать, Гермиона ещё долго сидела у камина. И думала, что, возможно, самое страшное — это не измена. А отсутствие чувства. Когда Джинни ушла, Гермиона осталась одна у камина. Огонь отражался в стекле. Шаги на лестнице. Малфой. — Не забыл? — спросила она, не оборачиваясь. — Собрание старост по балу. — Возможно, приду. Она повернулась. — Возможно? — Если не найду ничего интереснее. Он кивнул в сторону книги в её руках. — «Грозовой перевал»? Она удивлённо моргнула. — Ты читаешь магловскую литературу? — Это там, где мужчина откопал любимую из могилы? — сухо уточнил он. Она уставилась на него. — Ты знаешь этот роман? — Иногда, Грейнджер, мир не ограничивается чистотой крови. И вот тут разговор стал другим. О любви. О разрушении. О Хитклиффе и его одержимости. — Это не романтика, — сказала Гермиона. — Это трагедия. — Самые честные чувства редко бывают удобными, — спокойно ответил он. И вдруг она поняла. С ним — сложно. С ним — остро. С ним — интересно. Он не просто поддевает. Он думает. Когда она ушла спать, внутри не было пустоты. Было напряжение. Живое.