Глава 36

Подвал особняка Майклсонов.   Воздух здесь пах старым камнем, сыростью, кровью и страхом. Адам сидел на единственном железном стуле посреди комнаты, прикованный к нему серебряными цепями, обёрнутыми вокруг запястий и щиколоток. Его некогда белая рубашка была измята и в тёмных пятнах, волосы растрёпаны, на лице проступали синяки. Но взгляд... Взгляд у него был как у загнанного, но всё ещё дерзкого зверя, который верит, что у него есть козырь или что его хозяин придёт за ним.   Наверху, в грохоте завершающегося собрания, Марсель и Элайджа успокаивали и предупреждали толпу. А здесь, в подвале, царила тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Адама и лёгким постукиванием деревянного кола о ладонь Кола.   Мы втроём — я, Клаус и Кол — стояли перед нашим пленником. Клаус, как всегда, был центром гравитации в комнате. Он стоял прямо перед Адамом, руки за спиной, поза полная холодного, неоспоримого превосходства. — Ну что, очередная расходная пешка Тристана, — начал Клаус, его голос был ровным, почти скучающим. — Сам начнёшь говорить, или нам придётся тебя заставить? Я предпочитаю, когда мои гости разговорчивы. Кол, стоя чуть сбоку, продолжал вертеть в пальцах заострённый дубовый кол. Его лицо было освещено зловещей, хищной ухмылкой. — Мне больше нравится второй вариант, Ник. Меньше слов, больше... музыки. Адам перевёл на него взгляд, полный ненависти и презрения. — Больной ублюдок. Широкая улыбка растянула губы Кола. — О, спасибо за диагноз, доктор. И, не меняя выражения лица, он плавным, точным движением всадил кол Адаму в плечо, чуть ниже ключицы. Раздался глухой звук вхождения дерева в плоть. Адам аж подпрыгнул на стуле, цепь звякнула, и из его горла вырвался сдавленный, шипящий звук. Он скрючился, пытаясь уйти от боли. — Подожди, брат, — остановил его Клаус, хотя в его глазах не было и тени осуждения. — Может, наш гость всё же одумается и заговорит сам. Сэкономит нам время и себе... остатки достоинства. Я, скрестив руки на груди, чтобы скрыть дрожь в пальцах, произнесла: — Сомневаюсь. Хотя... вспоминая участок в Мистик Фоллз, ты с такой лёгкостью сдал тогда меня и Криса в обмен на мнимую свободу. Может, и сейчас сдашь своих новых покровителей? Торгуешь чужими жизнями, но своей всё равно не купил. Адам, превозмогая боль, поднял голову. На его губах появилась кривая, кровавая усмешка. — Ошибаешься, милая. В тюрьме я получил лучшее, что могло со мной случиться. — Он выпрямился насколько позволяли цепи, и в его глазах вспыхнул вампирский огонёк. — Я стал сильнее. Я стал вампиром. А кто меня обратил и зачем привёз... я не скажу. Ни за что.   Кол закатил глаза с преувеличенным раздражением. — Боже, эти монологи. Давай я просто начну по кусочкам отрывать от него всё, что не является жизненно важным, пока он не взмолится о смерти? Это всегда работает. Клаус улыбнулся, и в его улыбке была ледяная одобрительность. — У тебя ещё будет такая возможность, не спеши. — Он снова наклонился к Адаму, и его голос стал тише, опаснее. — Но сначала... говори. Что. Ты. Знаешь.    Адам лишь стиснул зубы. Клаус вздохнул, как взрослый, уставший от капризов ребёнка, взялся за торчащий из плеча Адама кол, провернул его. Хруст и новый стон. Затем он резко дёрнул — кол вышел с противным, сочным звуком. И тут же, без паузы, вонзил его обратно в ту же, ещё не успевшую затянуться рану.   На этот раз крик Адама был громче. — Тристану не нравится, во что ты превратил наш вид! — выпалил он сквозь слёзы боли. — Гибриды... это грязное смешение! Осквернение чистоты крови! Я не удержалась и фыркнула. — Твой «вид»? Ты сколько, пару месяцев как вампир? И уже рассуждаешь о чистоте крови? Смешно. — А ты? — Адам перевёл на меня горящий взгляд. — Смотрю, ты быстро вписалась в новую семью. Поднялась по карьерной лестнице. Или по постельной?   Это задело. Я шагнула вперёд, и прежде, чем кто-то успел остановить, наклонилась и впилась зубами ему в запястье, в то место, где не было серебряных цепей. Я не пила его кровь. Это был укус-метка. Я чувствовала, как яд оборотня сочится из моих клыков в его вампирскую плоть. Адам дёрнулся, глядя на почерневшую почти мгновенно кожу вокруг ранок. — Что... что это? Клаус рассмеялся, и его смех был полон презрения. — Ты даже не знаешь, во что ввязался, глупец! Ты — пешка в игре, правила которой не понимаешь. Это яд оборотня. Смертельный для таких, как ты. У тебя есть, ну, может, сутки. А потом... — Клаус хлопнул в ладоши с театральным жестом. —  Мучительная, жгучая смерть. Клаус снова наклонился, теперь его лицо было в сантиметрах от лица Адама. — Но я могу это остановить. Прямо сейчас. Моя кровь — противоядие. Скажи мне, что задумал Тристан. Где он? И ты получишь шанс уйти отсюда живым. Ну, или хотя бы не умереть прямо сейчас. По лицу Адама было видно, как в нём борются страх, гордость и фанатичная преданность. Он сжал глаза, потом открыл их и, казалось, сдулся. — Он... он хочет очистить город. Начать с гибридов. Всех. А первая цель... — его взгляд медленно, полный ненависти, переполз на меня. — Она.   Клаус и Кол почти синхронно повернули головы ко мне. В глазах Клауса читалась холодная аналитика, в глазах Кола — мгновенно вспыхнувшая, первобытная ярость. Но я была быстрее. Я схватила со стола другой кол и с силой всадила его Адаму в бедро. — ПОЧЕМУ ИМЕННО Я?! Адам застонал, но его улыбка стала ещё более ядовитой. Он посмотрел мне прямо в глаза, а потом медленно перевёл взгляд на Кола, который стоял недвижимо, как статуя ярости. — Потому что ты для них... ценна. Особенно для одного из них. — Он кивнул в сторону Кола. — Я следил за вами, идиоты. Знаю, чем вы занимаетесь по тёмным углам, пока никто не видит. Особенно твоя милая ведьмочка, Кол.   Мои щёки вспыхнули от стыда и гнева, но я держала лицо каменной маской. Клаус перевёл проницательный взгляд с Адама на нас с Колом. Между ними пробежал мгновенный, безмолвный диалог. Взгляд Кола был твёрдым, почти умоляющим: «Не сейчас. Не здесь.»   Кол двинулся вперёд, схватил Адама за волосы и оттянул его голову назад, обнажив горло. — Ты же понимаешь, — прошипел он, и в его голосе не было ни капли игры, только чистая, концентрированная угроза, — что я могу вырвать твоё сердце прямо сейчас, и никто, никто о твоих глупых наблюдениях никогда не узнает.  Адам, давясь, выдавил сквозь стиснутые зубы: — Попробуй, козёл. — Где сейчас Тристан? — повторил свой вопрос Клаус, уже теряя терпение. Адам закатил глаза, будто наслаждаясь моментом. — Вы всё равно убьёте меня. Так зачем мне говорить? Кол придвинулся ещё ближе, его губы почти касались уха Адама. — Говори, урод. Я знаю таких как ты. Ты ради спасения своей шкуры мать родную продашь.  Адам, превозмогая боль, снова посмотрел на меня. И вдруг в его глазах, на секунду, мелькнуло что-то почти человеческое — воспоминание. — Помнишь, Вики... как мы тусовались втроём? Ты, я, Крис... детский дом, побеги, первые палёные сигареты... И во что всё это превратилось? Я не дрогнула. Боль от этих воспоминаний была старой и притупившейся. — Не дави на жалость, Адам. После того, что ты сделал в Мистик Фоллз, после того как продал нас, чтобы самому уйти сухим из воды... я ни одному твоему слову не верю. Ты мёртв для меня уже давно. Клаус, наблюдавший эту сцену, поднял бровь. — Ну что, сентиментальная часть окончена. Что будем с ним делать? Он сказал всё, что мог. — Убьём, — отрезал Кол, не задумываясь. — Что ещё с ним делать? Он угроза и предатель. Он уже мёртв, просто ещё не понял этого.   Клаус еле заметно кивнул. Это был приговор.   Кол отпустил волосы Адама и встал прямо перед ним. Он посмотрел ему в глаза, и в его взгляде не было ни злобы, ни торжества — только холодная, безличная эффективность. — Счастливого пути в ад, мудила. Движение было слишком быстрым для глаза. Рука Кола поднялась, пронзила грудь Адама, и вышла обратно, сжимая в кулаке тёмный, дымящийся комок мышц — его сердце. Глаза Адама застыли в шоке, рот приоткрылся. Он просто обмяк на стуле, всё ещё прикованный, теперь уже навсегда. Кол смотрел на тлеющий орган в своей руке с отстранённым любопытством, как на неприятное насекомое. — Что теперь? — спросил он. Клаус медленно вытер руки о платок. — О чём он болтал в конце? Про вас? — его взгляд был тяжёлым и изучающим, переходя с Кола на меня. Моё сердце упало. Я открыла рот, чтобы что-то сказать — оправдаться, солгать, — но Кол был быстрее. — Это была ошибка, — сказал он резко, чётко. — Случайный порыв. Ничего более. Ник, я тебя прошу, не делай из этого историю. Не говори никому.   Его слова повисли в воздухе, острые и безжалостные, как осколки стекла. Ошибка. Случайный порыв. Они вонзились в меня глубже, чем любой кол. Я стояла, чувствуя, как всё внутри замирает, пытаясь понять — он сказал это, чтобы защитить меня, чтобы замять вопрос перед братом? Или это была чистая, неприкрытая правда? Всё, что было между нами, — всего лишь оплошность в его долгой жизни?   Клаус смерил нас долгим взглядом, затем медленно кивнул, принимая эту версию — или делая вид, что принимает. — Как скажешь. — Он махнул рукой к лестнице. — Ладно. Идём наверх. Там ждут новости.   Мы поднялись. В гостиной царила напряжённая тишина. Вся «семья» была в сборе. Все взгляды упали на нас, а затем на окровавленные руки Кола. В его правой руке он всё ещё небрежно сжимал чёрное, сморщенное сердце. Давина, побледнев, прикрыла рот рукой. — Вы... вы убили его? Кол, встретив её взгляд, намеренно разжал пальцы. Сердце с глухим шлепком упало на паркетный пол, оставив небольшой тёмный след. — А что ещё с ним надо было сделать? Он был угрозой. Сказал достаточно, чтобы понять — он был бы жив, только если бы мы были идиотами. Давина лишь поджала губы, отводя взгляд. Элайджа, всегда дипломатичный, нарушил тягостную паузу: — Похоже, это было только начало. В нашем городе объявилась новая сила, и она объявила войну. Войну не просто за власть, а за саму природу существования гибридов.   До самого вечера мы обсуждали, строили теории, планировали следующие шаги. Говорили о безопасности, о патрулях, о союзах. Но для меня все эти слова были просто фоном. В моей голове, как на повреждённой пластинке, заедала и повторялась одна и та же фраза, произнесённая его холодным, отрешённым голосом:   «Это была ошибка. Случайный порыв.»   Эти слова гудели в висках, глушили все остальные звуки. Они были хуже любого оскорбления, любой насмешки. Они сводили всё наше порочное, страстное, мучительное противостояние к уровню несчастного случая. Досадной оплошности, которую лучше забыть и не вспоминать.   И самая страшная часть меня боялась, что он мог сказать правду.