3. Partner in crime

Тишину величественных караденизских гор вспорол одинокий выстрел, прозвучавший подобно грому среди ясного неба. Но семьи Кочари и Фуртуна не носили бы свои громкие имена, если бы их можно было напугать свистом пули. Для тех, чей каждый рассвет напоминает зажженный фитиль на пороховой бочке, этот звук был не предвестником беды, а лишь привычным эхом повседневности. Эюпхан промахнулся. Юношеское высокомерие ослепило его, внушив ложную мысль, будто одним нажатием на курок можно разрубить узел всех проблем. Он полагал, что кровь Исо смоет его собственные неудачи. Какая ироничная мысль: решать жизненные трудности через прицел. Эюпхан создал вокруг себя иллюзию обладания: шептал по углам, что девушка «его», в то время как она даже не подозревала о его существовании. Он работал бок о бок с её братом, но так и не набрался храбрости открыто взглянуть ему в глаза и заявить о своих намерениях. Годы пустых слов, годы топтания в тени — и ни одного поступка, достойного мужчины. Направить оружие на того, кто не может ответить — последний, жалкий штрих в портрете человека, который так и не научился быть мужчиной. Дядя Амирун первым очнулся от оцепенения. В его голове, точно удары колокола, билась одна мысль: за любую пулю, задевшую Фуртун или — упаси Аллах — самих Кочари, пришлось бы платить кровью. Он уже видел в своем воображении, как собственноручно укладывает сына в белый саван и читает над ним последнюю молитву. «Божья кара», — мелькнуло в голове. Преодолев расстояние до Эюпхана в одно мгновение, с быстротой, которой позавидовали бы юноши, Амирун вцепился в грудки сына.  — Жить надоело, придурок?! В кого ты целился?! Не выдержав, он наотмашь ударил сына по лицу. Звук пощечины показался громче выстрела. Сплюнув под ноги Эюпхану, Амирун с горечью бросил:  — Позор тебе... И мне позор, что вырастил не мужчину, а тень. Ты не мужчина, Эюпхан. Мужчина заявляет о правах делом и честью, а ты — трус, доставший пугач, когда бой уже проигран. Адиль наблюдал за этой сценой с холодным любопытством. Он не понимал, какая муха укусила Эюпхана на этом Каменном мосту. Справедливости ради, Адиль никогда не отличался чуткостью к чужим тайнам — откуда ему было знать, что этот мальчишка годами сгорал от любви к его младшей сестре? Пока дядя Амирунум клеймил сына позором, Адиль подошел к сестре. Она инстинктивно схватилась за локоть Исо — этот непроизвольный жест, свидетельствующий о тяжести происходящего или же о беззащитности, говорил о её чувствах больше, чем любые слова. Закатив глаза и глухо выругавшись, Адиль оборвал этот фарс одним движением: шагнул к Исо и Фадиме и рывком перехватил руку сестры, вырывая её из чужого пространства. — Мы едем домой! — отчеканил он, и в его голосе зазвенел металл. — Я своих обещаний не забываю. Никакого мира с Фуртуной не будет. Зарифе, чьё сердце всегда билось в такт интригам, заговорила первой. В то время как мужчины ещё переваривали случившееся, она уже видела перед собой свершившийся факт. Гнездо Фуртуна пополнилось драгоценным трофеем. — Полегче, Кочари! Дочь мою куда потащил? — Она выделила слово «дочь», давая понять, что статус Фадиме изменился навсегда. Исо не сдержал ироничного смешка. Он смотрел на мать и понимал: эта женщина пойдет по трупам, но своего не упустит. Девочка Кочари в её доме — это высшая награда. Адиль медленно повернул голову к старшей невестке Фуртуна. Его взгляд не предвещал ничего хорошего. — То, что я не пристрелил твоего сына на месте, не значит, что я признаю этот цирк, — процедил он сквозь зубы. — Дело о разводе будет открыто сегодня же. Этого брака не будет, я не позволю сестре сгнить в вашем доме. Я не допущу, чтобы Фадиме повторила судьбу той, что уже отдала вашей семейке двадцать лет своей жизни. Хватит с нас одной жертвы. Засунув сестру в машину, Адиль вновь пустился в путь, оставив позади Фуртун, которые тоже, казалось, не прочь были разобраться в том хаосе, что разворачивался вокруг.  Сев в свои автомобили, семейка Фуртуна направилась к особняку. В голове Исо крутилась навязчивая мысль: сейчас Фадиме будет спокойнее в Кочари, поскольку ответная реакция дяди ещё не была получена. По лицу Шерифа было видно, что они ещё не договорили. Он, как и Адиль, испытывал неприязнь к этому цирку, который, казалось, был устроен специально для него. Старший Фуртуна не привык к тому, что его приказы игнорируются. Племянник раздражал его до глубины души; если бы только можно было избавиться от него под шумок — одним выстрелом он убил бы двух зайцев. Мысль о том, что игра Исо может ещё лучше разыграть карты самого Шерифа, всё ярче вспыхивала в его сознании. В доме воцарилась тяжелая, предгрозовая тишина, которую нарушила Ширин-ханум. Её трость, обычно служившая лишь опорой, превратилась в орудие правосудия. Она прижала её к шее Шерифа, глядя ему в глаза с нескрываемым презрением. Она знала, какой яд течет в его жилах, и видела, что он готов уничтожить Исо и Фадиме ради своих целей. Ширин прекрасно знала, что за спектакль разыграл её внук. Но Шериф недооценил мать: она была не просто главой семьи, она была хранительницей их судеб. Исо искал защиты у бабушки, зная, что только её мудрость может распутать этот узел. Его поразило открытие: Фадиме и Ширин связывала невидимая, но прочная нить. Оказывается, за маской суровости бабушка скрывала бесконечную нежность к «вражеской» дочери. А сама Фадиме, несмотря на свой ершистый характер, оказалась единственной, кто разделил с Ширин её тихую скорбь по сыну.  Услышав о планах Шерифа, Ширин почувствовала, как старая рана в груди заныла с новой силой. Перед глазами стояла бледная девочка, борющаяся со смертью в пустом доме. Брат в тюрьме, родители в земле — Фадиме была совсем одна, пока Ширин не переступила порог дома Кочари с лекарствами и молитвами. Она вырвала ребенка из лап смерти, грея её холодные ручки своими ладонями. Женщина отдавала ей всё тепло, на которое была способна, и даже после выздоровления Фадиме их связь не прервалась. Ширин продолжала навещать её, и в эти тайные походы она брала с собой тех, кому доверяла больше всего. И теперь, спустя столько лет, её собственный сын хотел разрушить то, что она так бережно созидала. Воспоминания вчерашнего дня всплыли в памяти Ширин:  Она смотрела на внука с немым укором. «Ничего не помнит... а ведь когда-то они были так близки». Скрывать правду дальше не было смысла, но и открывать все карты было рано.  — Ваш брак — единственное спасение, — отрезала Ширин, глядя на Исо. — Если хочешь, чтобы она жила, ты сделаешь её Фуртуной. В этих словах была и правда, и её давняя, тайная надежда. Статус невестки давал Фадиме щит, который Шерифу было не пробить, как бы он ни извивался. Сейчас же, Ширин, багровая от гнева, вновь перевела взгляд на придушенного сына.  — Только попробуй подойти к ней, — прошипела она, переходя на крик. — Ты и твои цепные псы забудете дорогу к ней навсегда. Она теперь моя кровь, моя внучка! Ты понял меня, ничтожество?!  Хлесткий удар тростью по макушке Шерифа поставил точку в этом споре. Она оттолкнула его от себя, как кучу мусора, не скрывая брезгливости к существу, которое имело несчастье называться её сыном. Ширин-ханум медленно подошла к Эсме. Она понимала: чтобы этот союз устоял, огонь нужно тушить с двух сторон. Адиль — человек чести и упрямства, он не примет этот брак, не признает его законным, пока не увидит в глазах молодых искру настоящей страсти. Для него мир без любви — лишь пустая сделка, на которую он никогда не пойдет ради сестры. Эсме тем временем осторожно приблизилась к Исо. Она всем сердцем любила этого юношу — чистого, доброго, чья душа была полна света, несмотря на мрак, царивший в его семье. Для Фуртун он был лишь пешкой, удобной фигурой в их бесконечных кровавых шахматах, но для неё он был сыном. — Родной мой, — прошептала она, касаясь его разбитой щеки. — Зачем вы это сделали? Что за игру вы ведете? Неужели этот брак — лишь способ спастись? Исо смотрел на неё, чувствуя всю глубину её тревоги. Он знал, что за внешней строгостью Эсме скрывает безграничную любовь к Фадиме — этой маленькой «колючке», которая ранила каждого, кто пытался к ней приблизиться. Эсме переживала за них обоих так, будто на кону стояли её собственные жизнь и счастье. — Невестка, — твердо ответил Исо, перехватывая её руку. — Я сказал это Кочари, и повторю тебе: я люблю Фадиме. И другой правды у меня для тебя нет. В особняке Кочари в это время творилось истинное безумие. Стены дома дрожали от крика Адиля — он уже висел на телефоне, распекая адвоката и требуя немедленно подготовить бумаги для развода. Он готов был стереть этот брак из реальности, будто его никогда не существовало. — Ты кого это разводить собрался?! — Фадиме вскинулась, глядя на брата с яростным вызовом. — Мой тупоголовый брат окончательно лишился рассудка? Ты вообще меня слышишь? Это мой выбор! Я сама выбрала Исо! Эту перепалку прервало появление Эсме. Она вошла в дом Кочари уверенно, словно принося с собой холодный воздух реальности. Эсме вызвалась быть переговорщиком от Фуртуны по одной простой причине: ей до смерти хотелось сбежать из собственного «дурдома» и хотя бы на час перестать видеть своего мужа-пса, Шерифа, которого она презирала всей душой. — Потише, девочка, — бросила Эсме, переступая порог. — Кому и что ты пытаешься здесь доказать? Ты думаешь, у всех память отшибло? Мы все помним, как Исо уже просил твоей руки. И помним, как вы смеялись ему в лицо. Ты, Фадиме, хохотала громче всех. Ты клялась, что никогда не станешь женой «сына Зарифе». Ты за кого нас принимаешь? Мы не идиоты. Фадиме почувствовала, как петля вранья затягивается на её горле. Еще немного, и эта тонкая нить лопнет, обрушив на них лавину ужаса, которую устроит Адиль. Брат не хотел, чтобы она платила за его свободу своей жизнью. Но он не понимал главного: Фадиме спасала не только его. Ей было всего двадцать четыре. Она хотела жить. Она не хотела в могилу, а брак был единственным щитом, способным остановить кровопролитие. Да, она пожертвовала всем, ввязавшись в эту игру. Но если Фуртуна думали, что получили покорную невестку, они жестоко ошибались. Под одной крышей с ними теперь будет жить сумасшедшая девчонка Кочари. И она еще заставит их пожалеть о том дне, когда они переступили ей дорогу. — Я не хочу видеть тебя в этом доме, Фадиме, — отчеканила Эсме, глядя девушке прямо в глаза. — Этот дом сожрет тебя, Фадиме. Фадиме лишь дерзко вскинула подбородок: — Значит, найди мне другой дом! Ты ведь тоже невестка Фуртуны, так скажи им: я не намерена дышать одним воздухом с этим псом Шерифом. Пусть покупают Исо отдельное жилье! — О sabır, sabır (терпения мне)! — взревел Адиль, чувствуя, как внутри всё закипает от одного упоминания этого имени. — Она снова говорит об этом парне так, будто всё уже решено! Я сказал: ты не выйдешь за него! — Выйду! — голос Фадиме сорвался на крик, перекрывая ярость брата. — Я уже вышла, Адиль! Смирись! — Тебя разведут с ним сегодня же! — Адиля уже колотило от гнева, он едва сдерживался, чтобы не разнести всё вокруг. — Не разведут. Я не позволю, — Фадиме на мгновение замолчала, ища опору в ледяном взгляде Эсме, и, собрав всю волю в кулак, выпалила: — Я люблю его! Слышишь, Эсме? Я люблю Исо! Эсме замерла, и на её лице отразилось странное, почти пугающее изумление. — Вы что, сговорились? — тихо произнесла она. — Исо сказал мне ровно то же самое. Сердце Фадиме пропустило удар. Её едва заметно качнуло. Она не ожидала, что её «partner in crime» настолько глубоко вошел в роль, продолжая этот безумный спектакль даже перед лицом собственной семьи. Слышать о его «признании» из чужих уст было странно и пугающе. Но она быстро взяла себя в руки. Они договорились играть до конца. До конца жизни… Разделить каждый вдох с человеком, который никогда тебя не полюбит. В этот миг Фадиме, всегда считавшая себя рассудительной, почувствовала себя круглой дурой, не замечающей чего-то самого очевидного. — Сколько раз мне нужно повторить, что я правда люблю его? — Голос Фадиме дрожал, но взгляд был тверд. Она смотрела брату в самую душу, намеренно задевая те струны, которые он годами пытался заглушить. Она знала: Адиль понимает это чувство лучше всех. Его любовь к женщине, стоявшей сейчас в этой комнате, не выветрилась и не остыла за двадцать долгих лет.  Фадиме видела, как брата разрывает боль, как он топит её в гневе, который едва не стоил ему жизни и нахождения за решеткой на два десятилетия. Она устала быть заложницей его безумия. Адиль сходил с ума от тоски по Эсме, но страдали все вокруг, потому что ярость застилала ему мир.  «Я должна выбрать свою дорогу, — мысли роились в её голове, словно рассерженные пчелы. — Построю свою семью, пусть и без любви. Разве договорные браки — не закон Карадениза?» Она снова лгала себе, пытаясь оправдать жизнь с нелюбимым человеком, навязывая себе новую, удобную правду. — Эсме! — Фадиме сорвалась на властный тон. — Возвращайся к Фуртунам. Передай, чтобы сегодня вечером были здесь. Со всеми церемониями. С меня хватит этого цирка!  Она повернулась к Адилю, в её глазах стояли слезы: — Прекрати это, брат. Хватит! Я хочу жить своей жизнью, а не в тени твоих двадцати лет страданий. Дай мне быть счастливой! Эсме замерла, растерянно хлопая глазами. Слова младшей сестры ударили наотмашь, попав в самую цель. Даже Адиль, казалось, на мгновение онемел.  — Эсме, ты слышала, что сказала Фадиме? Иди, — неожиданно тихо произнес Адиль. Фадиме застыла, не веря своим ушам. Она моргнула раз, другой, надеясь, что слух её не обманывает.  — Брат... это шутка такая?  — Нет, сватовство будет вечером, — Адиль отвел взгляд. — Иди и готовься. Мы примем их как положено.